Первомайка. Зарипов - часть 1

Первомайка
Зарипов Альберт Маратович
Повесть
[сокращена одна глава, полная романтических бредней и не имеющая отношения к боевым действиям]

От героев былых времён
Не осталось порой имён
Все, кто приняли смертный бой
Стали просто землёй, травой
Из кинофильма 'Офицеры'

Предисловие

К середине дня всё вокруг изменилось. Вместо утренних тяжёлых и мрачных туч по пронзительно голубому небу не спеша плыли лёгкие перистые облака, сквозь которые часто выглядывало солнце,освещая окружающую местность ярким и радостным светом.
Я сидел на корточках и неотрывно смотрел на то, как падавшие на снег бурые, почти чёрные капли и тяжёлые сгустки вспыхивают под солнечными лучами сочным алым цветом. Рыхлый снег под ними уже подтаял и через минуту-другую из этих капель образовалось маленькое озерцо свежей дымящейся крови.
У солдата был начисто снесён затылок и его чёрные волосы были вмяты прямо в бурую мозговую массу. С некоторых слипшихся прядей уже стекали тоненькие струйки. Озерцо росло.
Мне было как-то не по себе - наблюдать за последними минутами угасающей жизни. Я хотел встать и уйти к своим бойцам, но что-то удерживало меня на месте. Каких-то 15 минут назад этот солдат был цел и невредим: стрелял, переползал, менял позиции... Перебегал... А теперь он лежал на брезентовых носилках, весь искромсанный осколками противотанковой гранаты.
Всё случилось на моих глазах... Я с несколькими своими разведчиками прикрывал отход второй группы, которая уже покинула свои огневые рубежи и теперь находилась в, казалось бы, безопасном укрытии, когда разорвалась эта граната, выпущенная из РПГ. После того как чёрный дым рассеялся, мы увидели двух наших солдат, которые схватив под руки волокли своего тяжелораненого товарища. Все они в данную минуту представляли собой отличную мишень... И мы открыли массированный огонь в 3 ствола по домам, где мог засесть этот чёртов гранатомётчик...
Но сейчас всё произошедшее казалось таким далёким и только раненый напоминал о случившемся. Однако не только своим видом...
Несмотря на своё тяжелейшее ранение боец всё ещё был в сознании и слабым голосом повторял одно и то же:
-Вертолёт где?.. Сука... Где вертолёт?.. Сука... Вертолёт...

Изувеченную голову разведчика осторожно поддерживал за макушку командир второй группы,который нетерпеливо поглядывая на нашего доктора отвечал солдату твёрдым и обнадёживающим тоном:
-Вертолёт уже вызвали... Он уже летит... Вертолёт сейчас будет... Ты потерпи... Сейчас в госпиталь тебя отправим...

Я быстро взглянул вверх на небо и затем в ту сторону, откуда к нам прилетали вертолёты. Но там сейчас неспешно летели лишь белые облака. Не было слышно ни малейшего отзвука приближающегося борта.
-Вертолёт где... Сука... Вертолёт где...
-Потерпи... Ещё чуток!.. Уже летит вертолёт!.. За тобой летит! Слышишь?!.. Ещё чуть-чуть!

Я опять смотрел на ярко-красные или же бурые капли, часто падавшие на поверхность озерца. Обстановка в небе была прежней и оттого особенно резким казался сухой треск быстро разрываемой упаковки перевязочных пакетов.
-Ну... Вот!..

Наш военный доктор уже подготовил сразу несколько бинтов и, подсев к раненому он начал аккуратными быстрыми движениями перевязывать голову бойца, осторожно придерживаемую его командиром. Белоснежный бинт сразу же промокал сплошными алыми пятнами, но с каждым новым слоем их размеры всё уменьшались и уменьшались... А врач продолжал свою работу... И вскоре голова тяжелораненого солдата стала похожа на большой белый шар с редкими пятнышками алого цвета.
-Ты потерпи ещё чуток!.. Слышишь?!.. Скоро прилетит вертушка и тебя увезут в госпиталь!

Солдат молчал, но дышал по-прежнему тяжело и прерывисто.
Доктор закончил его перевязывать и встал со словами :
-Он без сознания... Бедняга... Могут не довезти...

Я тоже встал и молча пошёл к своей днёвке. В моей группе ведь тоже был раненый, которого также следовало подготовить к эвакуации. Он был ранен навылет в обе ноги ещё утром, в самом начале боя. А сейчас лежал на спальных мешках с блаженной улыбкой от вколотого промедола и тоже ждал вертолёт.
Оба этих раненых были пулемётчиками, и, наверное, тяжесть оружия и патронов делали их очень неуклюжими, а потому более заметными на поле боя. Вот и не повезло...
Я шёл к своим,чавкая по каше из подтаявшего снега вперемешку с грязью, и мысленно подбирал новую кандидатуру для замены выбывшего пулемётчика в своей разведгруппе. Ведь пулемёт Калашникова - это самое эффективное в бою стрелковое оружие.
Проходя мимо оборудованной на моём левом фланге позиции для пулемёта ПКМ, я почему-то замедлил шаг и даже остановился, внимательно оглядывая пустую огневую точку. При этом какое-то смутное и тревожное чувство охватило меня. Здесь должен был расположиться мой штатный пулемётчик Филатов, но утром он был ранен, и теперь следовало искать ему замену. Я уже в третий раз перебирал в уме фамилии всех оставшихся разведчиков, но никто из молодых бойцов не умел обращаться с пулемётом так, как это требовалось в бою. Поэтому единственной достойной кандидатурой на замещение вакантной должности пулемётчика была...
Я отогнал от себя тревогу и печаль... Да и зашагал дальше. После всего пережитого сегодня, как-то не хотелось думать о завтрашнем дне.
До днёвки мне оставалось пройти метров 10. Ярко светило солнце, настроение было почти отличное,потери минимальные - красота! И я даже не подозревал о тех событиях, что произойдут через двое с половиной суток,по сравнению с которыми сегодняшний штурм покажется детской прогулкой.
Но всего этого знать мне было не дано, и потому я с лёгким сердцем сбежал по склону к костру первой группы,где меня уже ждал крепкий чай с чёрными сухарями.

Глава 1 . ПЕРЕНАЦЕЛИВАНИЕ

Вот уже минут 5, а может даже и все 10 я пытался сосредоточиться и основательно поработать над топографической картой, но мне мешало какое-то странное чувство. Прослужив почти 9 лет в разведчастях специального назначения,я уже успел приобрести или даже выработать несколько дополнительных чувств. Первым появилось "чувство задницы". Тогда я служил простым солдатом и появившееся дополнительное чувство помогало мне предугадать надвигающуюся опасность, будь то командир группы, какой-нибудь проверяющий или даже дембель-сержант. Правда, иногда оно выкидывало какую-нибудь злую шутку, но в основном служило мне верой и правдой.
Позднее, то есть с каждым годом службы в разведке, дополнительные чувства только развивались и улучшались. Ведь постоянное пребывание в экстремальных условиях неизбежно накладывает свой отпечаток на всём, начиная от обострения интуиции и заканчивая элементарным желанием выжить. Теперь, уже будучи сам командиром группы спецназа, я мог почти безошибочно определить, что меня тревожит.
Сейчас меня беспокоило чувство постороннего взгляда. Я уже определил, что мне в затылок смотрят три пары человеческих глаз. Причём мои разведчицкие способности подсказывали мне не только это... Я знал даже, кто именно смотрит на мой коротко стриженный затылок. Нужно было срочно принимать меры, а то... А то мне так и не удастся нормально поработать.
Я резко встал из-за стола и быстро подошёл к противоположной стенке. Там на деревянной полке стояла в рамке цветная фотография, на которой застыли две взрослые девушки и девочка-подросток. Моё внимание опять привлекла стоявшая слева стройная длинноногая красавица-шатенка. Это была моя девушка и я не удержался от того, чтобы ещё минуты три полюбоваться ею.
Вообще-то перед тем как усесться за стол с топокартой, я и так уже с полчаса разглядывал эту фотографию. Само собой разумеется!.. Мне вспоминалась она!.. Поначалу наша первая встреча августовским вечером и её волнующий взгляд... Затем томительная разлука и моё возвращение в Ростов в конце дождливого октября-месяца... Сейчас же мне вспоминался десятисуточный отпуск, полученный мной на Новый Год.
25 декабря я прилетел в наш город Ростов уже сгущавшимся вечером и поэтому через два часа я пришёл к кинотеатру Юбилейный вообще без цветов, которые уже нигде нельзя было достать. Зато в остальные дни я спешил на встречу с обязательным букетом алых роз, которые затем постепенно заполняли как её квартиру, так и мой скромный домик. Яркокрасные бутоны возвышались на тумбочке над моим изголовьем, цветы были на кухне и даже в ванной комнате. Это розовое изобилие хоть и было немного накладным, зато служило вполне естественным и прекрасным фоном, на котором ещё прелестнее и изумительнее расцветала моя Леночка... Моя Елена Прекрасная.
Лепестки роз в эти дни практически не осыпались и они наполняли всё окружающее нас пространство своим тонким и упоительным ароматом... Отчего можно было окончательно потерять голову... Что в общем-то...
Мы любовались этими благородными цветами довольно часто, но более всего я приходил в восторг, когда находящиеся у моей подушки розы попадали в поле моего бокового зрения и когда они начинали плавно раскачиваться на своих длинных ножках, совершенно случайно совпадая с волшебным ритмом любви. В ту новогоднюю ночь наши алые цветы сначала загадочно кивали мне своими бутонами, а затем уже захватывающе вальсировали в своём чудесном танце... И это обстоятельство, как и некоторые другие превосходные моменты, заполняли моё сердце и душу каким-то особенным чувством.
Новый год ещё запомнился мне сильным снегопадом, который случился за несколько часов до полуночи. После этого установилась ясная морозная погода. Ещё не успели пробить двенадцать раз часы, как мы выбежали во двор и принялись с шумом запускать в чёрное небо красные, зелёные и просто осветительные ракеты, при свете которых снег искрился разноцветными огоньками. Последней ракетой была СХТешка, под свист и свет которой я схватил в охапку свою "длинноногую радость", крепко поцеловал её и понёс на руках в дом, обратно к нашим алым розам...
Но увы... От того нахлынувшего на меня счастья теперь оставались лишь воспоминания. Ведь эти 9 дней и 10 ночей пролетели как пулемётная очередь. Вернее, как разлетевшиеся веером по бездонно чёрному небу зелёные звёздочки трассеров... И вот уже третьего января я вернулся в свой батальон, где вновь потекла обычная серая рутина.
Тут я невольно вздохнул. То, чем мы здесь занимались, на официально-телевизионном уровне называлось "наведением конституционного порядка в Чеченской Республике". Ни больше и не меньше! Дескать, эти очень уж горделивые горцы явно надышались воздухом свободы и демократии, а посему чечены возомнили о себе ещё больше, чем им дозволялось сверху... (То есть Москвой!..) Вот и взбунтовалась "независимая Ичкерия", явно перебравшая в своём национальном самоопределении и наотрез позабывшая о персонально-многозначительном статусе субъекта Российской Федерации. Именно поэтому российские солдаты и ринулись защищать попранную Конституцию РФ, попутно наводя соответствующий порядок на "освобождённой территории".
Хотя на самом-то деле российское руководство решило навести надлежащий порядок в Чечне после двух неудавшихся переговоров: сперва было неподписание пакта о транзитной перекачке каспийской нефти через чеченскую территорию и как результат - срыв заключения договора о прокачке этой же азербайджанской нефти по нефтепроводу Баку-Новороссийск вообще!
Сперва бизнес-эмиссары Москвы прибыли к президенту самопровозглашённой республики Ичкерия Джохару Дудаеву и тогда отделившийся Грозный был в принципе-то не против транзита чёрного золота. Но генерал Дудаев запросил за одну тонну перекаченных нефтепродуктов два с половиной доллара, что соответствовало общемировым тарифам. Однако экономические короли России настаивали на российских расценках в пятьдесят центов... На что гордые и независимые чеченцы тогда сперва обиделись, после чего они проявили упрямство... Мол, перекачивайте эту нефть где хотите, но только не через нашу территорию.
После этой дипломатической неудачи местного масштаба за дело взялся сам Борис Николаевич. Президент Российской Федерации Б.Н. Ельцин решил всем своим весом "продавить ситуацию сверху" и лично прилетел к Президенту Азербайджанской Республики Г.А. Алиеву, чтобы 2 государственных лидера по-братски обнялись-поцеловались, крепко выпили и вкусно закусили, после чего в конце-то концов всё-таки заключили стратегически важное соглашение о перекачке огромнейших запасов каспийской нефти по уже имеющемуся нефтепроводу Баку-Новороссийск.
Однако давным-давно проинформированный Гейдар Алиевич не пожелал ни обниматься, ни целоваться, ни тем более заключать стратегическое соглашение со столь несостоятельным партнёром. Ведь официальная Москва не смогла договориться с самоотделившимся Грозным, а потому российско-азербайджанские переговоры о прокачке каспийской нефти становятся бессмысленными и бесперспективными.
-Да мы с ними договоримся! - запальчиво доказывал высокий московский гость.
-Вот когда вы с чеченцами договоритесь... - был по-восточному вежливый ответ. -Тогда и приезжайте!

Так московская делегация возвратилась обратно, как говорится, несолоно нахлебавшись. Трезвый, голодный и злой Президент сразу же созвал всех своих министров и помощников, поручив им разработать комплекс необходимых мер по ускоренному перенаправлению сложившейся ситуации в более правильное русло. Ведь официальный Баку уже рассматривал и другие маршруты транзита своих нефтяных богатств.
Собственно, вариантов имелось всего три: большой, средний и малый. Нефтепровод из города Баку до турецко-средиземноморского порта Джейхан был самым длинным и поэтому на его строительство требовалось не менее четырёх с половиной миллиардов долларов. Второй вариант, то есть транскавказский нефтепровод от азербайджанских нефтепромыслов до грузинского побережья Чёрного моря был оценён по иностранной смете в два с половиной миллиарда. Причём, оба этих проекта нужно было начинать с абсолютного ноля. Тогда как третий вариант, то есть нефтепровод Баку-Новороссийск уже был проложен ещё советскими специалистами и он являлся самым коротким. Однако эта нефтяная труба оказалась не совсем пригодной для перекачки огромнейших объёмов азербайджанской нефти и на усовершенствование данного нефтепровода требовалось всего-то полтора миллиарда долларов. Во всяком случае именно такую сумму насчитали наши российские нефтефинансисты.
"А тут ещё и чечены! Которые пытаются урвать по два с половиной доллара за каждую... Понимаешь... За каж-ду-ю!.. Тонну нефтепродуктов!.. Понимаешь!.. А ну!.. Подумайте-ка хорошенько и сразу же ко мне на доклад!"
Президентское поручение стало исполняться немедленно. Просчитав все возможные варианты, российское правительство сперва остановилось на самом дешёвом и наиболее благоприятном: на политическом зарождении и ускоренном взращивании местной антидудаевской оппозиции, а затем и усилении её боевой мощи российской техникой, полностью укомплектованной нашими военными добровольцами. Тем более что такой политический сценарий уже был давным-давно и очень даже хорошо всем знаком.
Однако несколько месяцев спустя левобережная оппозиция не оправдала как оказанного ей высокого доверия Кремля, так и возложенных на неё бизнес-планов нефтекоролей города Москвы. Ибо генерал Дудаев в ноябре 1994 года сплотил вокруг себя всех защитников независимой Ичкерии и поэтому они очень даже успешно разгромили все танковые подразделения, которые наступали на город Грозный с левобережными оппозиционерами на броне и российскими экипажами под бронёй.
Так потерпела неудачу попытка силового отстранения от власти генерала Дудаева и воцарения в Грозном новых правильно сориентированных лидеров. Тогда все мировые телеканалы усердно демонстрировали десятки захваченных танков Т-72 и пленных российских военнослужащих, которые без ремней и с синяками на лицах молча ремонтировали свою повреждённую технику. Все журналисты взахлёб рассказывали об этом неудавшемся перевороте, явно разработанном коварными московскими спецслужбами и приведшем к гибели русских солдат. Естественно и само собой разумеется, что в противовес импортному "телебеспределу" с наших родных экранов зазвучали голоса об отмщении и возмездии.
Именно таким вот образом политическое руководство России и "оказалось" перед выбором: примириться с этими своими неудачами или же предпринять более решительные меры по усмирению чересчур уж воодушевившихся сепаратистов. Москва раздумывала недолго, то есть пока подразделения МО и МВД РФ собирались и выдвигались к назначенным рубежам атаки. Затем последовало телевизионное обращение Бориса Николаевича "о необходимости защиты Конституции", после которого на территорию Чеченской Республики и были введены федеральные войска. Как тогда говорилось, для наведения конституционного порядка и попутно усмирения непокорных горцев, а на самом-то деле для обеспечения реализации экономически сверхвыгодного проекта по перекачке азербайджанской нефти из Каспийского моря на мировые рынки...
Но здесь в Чечне российские войска были встречены не полудикими абреками в папахах и бурках, а недружелюбно настроенными подразделениями регулярной чеченской армии и отлично вооружёнными отрядами горных ополченцев. Что в совокупности с низкой боеготовностью наших полков и особенно с безалаберностью командования привело к неоправданно высоким потерям личного состава и боевой техники.
В армии генерала Дудаева было всё: начиная от бомбоштурмовой авиации и заканчивая противотанковыми ракетами. Ведь в в 91-92-х годах чеченцы захватили все дислоцировавшиеся здесь воинские части Советской Армии. Затем в апреле 1992 года постоянно улыбающийся Министр Обороны Шапошников подписал Директиву "О передаче в ведение Чеченской Республики Ичкерия..." всего остального военного имущества, то есть складов НЗ целой армии ПВО, складов хранения артиллерийской техники и прочая, прочая, прочая... Так что дудаевские подразделения встречали наши наступающие части залпами установок Град и огнём танковых пушек, артиллерийскими обстрелами и беглым миномётным "дождём".
К счастью, почти вся дудаевская авиация ещё в самый первый день была уничтожена на своих аэродромах, не успев совершить ни одного боевого вылета. Правда, в то раннее-прераннее утро несколько чеченских вертолётов Ми-8 всё-таки уцелело и затем они благополучно перелетели в гостеприимный Азербайджан. Зато в последующие дни боевая авиация России бомбила все вражеские цели, которые удавалось обнаружить с воздуха или которые указывались ей авианаводчиками...
А потом начались бои за город Грозный... Где дудаевские боевики умело использовали и новенькие 82-мм миномёты, и артустановки в ещё в заводской смазке... И "нулёвые" противотанковые гранатомёты РПГ-2... И почти новые 7,62-мм АКМы... И "прочая, прочая, прочая..."
В общем... Победоносной, быстрой и бескровной войны не получилось... За год ожесточённых боёв, то и дело перемежавшихся месячными "перемириями", наши войска оттеснили "незаконные бандформирования" далеко в горы. Как сообщалось нашими средствами массовой информации, на освобождённой территории сразу же формировались структуры официальной власти, вновь создавались правоохранительные органы, повсеместно и поголовно выплачивались многолетние задолженности по пенсиям и другим пособиям, восстанавливались больницы-школы-детсады, в декабре 95-го года были проведены выборы Президента Чеченской Республики, на которых, естественно, уверенно одержал победу Дока Завгаев. Всё вроде бы здесь уже наладилось, хотя на самом деле российские войска зачастую контролировали только ту территорию ЧРИ, на которой они и располагались.
Самой крупной военной базой на территории Чечни была Ханкала. Так назывались военный аэродром и посёлок на окраине Грозного. Здесь располагались штаб войсковой группировки и бронепоезд командующего, многочисленные тыловые службы и узел связи, танковые и артиллерийские части, эскадрилии вертолётов Ми-8 и Ми-24, батальоны десантников и пехоты, сборные отряды ОМОНов, СОБРов и так далее. На самой окраине военной базы находилось два батальона спецназа ГРУ, именуемые здесь отдельными мотострелковыми батальонами. То есть залегендированные под обычные пехотные ОМСБ... Один из них и был тем батальоном, где выпала редкая удача или же тяжкая доля служить и мне. Причём, уже не в первый раз!
В ноябре 1995 года я по решению командования попал в когда-то свою разведгруппу, с которой год назад начинал эту военную кампанию. Большинство оружия группы я знал по номерам и некоторым особенностям. На футлярах ночных прицелов даже сохранились довоенные бирки с моей фамилией ответственного. Но солдаты,с которыми я начинал, уже с полгода как уволились. А нынешний, поголовно дембельский состав группы встретил меня настороженно и порой даже враждебно. При этом нарочито уважительно подчёркивались заслуги и достоинства прежнего, то есть погибшего командира группы Олега Кириченко и ставились под сомнение мои командирские способности.
Через 3 дня эти дембельские замашки мне порядком поднадоели и я начал приводить к нормальному бою своих слегка зарвавшихся "солдат удачи". На мои первые команды и приказы "дедушки российской армии" абсолютно никак не реагировали или встречали их с ухмылками и смехом. Такие выкрутасы мне уже были знакомы, я тоже улыбался и шутил, но продолжал выжигать калёным железом непокорность, непослушание и отказы выполнять все и любые приказы командира группы.
Процесс перевоспитания обнаглевших дембелей был не из лёгких. Кто-то из бравых вояк был посажен в яму-зиндан-гауптвахту за грубейшие нарушения воинской дисциплины, для других злодеев-хулиганов нашлась тяжёлая физическая работа, остальным же старослужащим, напоследок перед отправкой домой, очень даже "пришлась по вкусу" спортивно-прикладная подготовка войскового разведчика.
Спустя неделю-другую раздутые щёки и выгнутые колесом груди впали в обычное состояние и, наверное, именно поэтому группа стала очень даже управляемой. На мой командирский взгляд самое смешное заключалось в том, что эти "солдаты удачи" попали в группу в мае 95-го и поэтому их служба выпала на период самого долгого летнего перемирия, из-за чего им ни разу не пришлось побывать даже в какой-нибудь завалящей перестрелке с настоящими боевиками. Тогда как гонору было как у Шварценеггера или Рэмбо, причём, вместе взятых.
Но время шло и через месяц все дембеля из моей группы улетели по домам. В наш батальон прислали новые партии молодых и зелёных солдатиков. И вскоре я уже набрал разведгруппу, состоявшую практически на все сто процентов из молодёжи. Несколько недель были затрачены на занятия по тактико-специальной, огневой, инженерной и физической подготовке. Затем 25 декабря я улетел в Ростов в десятидневный отпуск. Или "на случку", как грубо шутили офицеры нашей части.
Война продолжалась и в новогодние дни. Пока я находился в донской столице, из штаба группировки пришло боевое распоряжение на выполнение какой-то очередной задачи, а так как на тот момент в нашей первой роте только моя группа оказалась полностью укомплектованой личным составом, то именно она и была выбрана для выполнения этого боевого задания. Правда, на выход ей предстояло отправиться под руководством другого офицера - командира третьей группы, у которого был некомплект солдат.
Когда я вернулся в батальон, это известие не стало для меня чем-то неожиданным. Прилетев утром, я до обеда ловил на себе вопросительные взгляды своих солдат, которые под руководством сержанта-контрактника занимались подготовкой к предстоящему выходу. Хотя самому напрашиваться на войну и считается плохой приметой, но к обеду я уже принял решение и подошёл к командиру третьей группы с предложением поменяться. Ведь солдаты всё-таки были мои.
Высокий худой капитан Варапаев не стал особо упираться и вскоре мы вдвоём с командиром нашей роты уже шли к комбату с аналогичным предложением. Тот тоже не стал возражать и этим же вечером благополучно заменённый капитан Варапаев улетел на побывку в Ростов - ведь теперь настала его очередь отдыхать.
Я же стал вникать во все нюансы предстоящего задания. Мой предшественник не терял время даром и группа была почти уже готова к выполнению боевой задачи. Оружие, оптика и связь были в порядке. Личный состав также находился практически в полной боевой готовности... Уже были получены боеприпасы, мины, взрывчатка и средства взрывания, сухой паёк и баки под воду. Также были приготовлены палатка в комплекте и несколько раскладных кроватей для офицеров, ну, и всякая другая дребедень: буржуйка с трубами, лопаты, топор и двуручная пила. Для этого выхода солдаты припасли даже дрова. Всем этим имуществом сейчас был забит под завязку грузовой Урал, уже стоявший перед нашей ротой.
Однако кроме всего этого у каждого солдата имелась ещё куча другого персонального барахла: оружие и разгрузка с носимым БК, рюкзак и спальный мешок, ночной бинокль или прицел, одноразовый гранатомёт "Муха", обычный бинокль или радиостанция, гранаты к подствольнику и прочая мелочь. Вещевое обеспечение заключалось в валенках, двух парах тёплых зимних портянок, меховых рукавицах, втором комплекте нательного белья и страшноватом на вид зимнем подшлемнике с широкой прорезью для глаз.
Сейчас моей основной головной болью было то,согласятся ли вертолётчики загрузить группу со всем её имуществом в вертолёт! Ведь военно-транспортная "восьмёрка" не резиновая и если бойцов можно загрузить на один борт всех до единого, то многое остальное наше имущество в вертушку попросту не влезет. Тем более что нам предстояло лететь далеко в горы, а пилоты не захотят перегружать машину из-за разреженного воздуха, высоких перевалов и изношенных двигателей вертолёта.
Современная война и здесь диктовала свои страшные условия. Направляясь в обратный путь из горных ущелий на большую землю наши борта загружались телами погибших солдат и офицеров. Бывали случаи, когда перегруженные вертолёты из-за разреженности горного воздуха, недостатка мощности старых двигателей и погодных условий просто не могли подняться на необходимую высоту, чтобы пролететь над перевалом. И тогда принималось решение, продиктованное самой войной: прямо в воздухе открывалась дверь вертолёта, и трупы просто сбрасывались вниз, на горные кручи и заснеженные склоны.
Так российские военнослужащие погибали уже во второй раз и их тела оставались навечно непогребёнными в недоступных чеченских горах. Сидящее в ППД командование зачисляло этих "исчезнувших" военнослужащих в списки пропавших без вести, то есть предположительно либо дезертировавших из зоны боевых действий, либо тайно перебежавших к боевикам, либо самовольно оставивших часть, либо исчезнувших из расположения подразделения по причине собственной нерадивости... (Стало быть "по своей глупости пошёл куда-то за водкой, да так там и сгинул".)
Такой статус "пропавший без вести" гарантированно избавлял наше небогатое государство от выплат страховок и компенсаций детям, жёнам и родителям этих исчезнувших воинов. "Пропавших без вести" не по своей вине... Постепенно людское горе утихало и только лишь отцы да матери жили одной угасающей надеждой узнать хоть что-нибудь о судьбе своего пропавшего сына. Несчастным родителям теперь предстояло отыскивать малейшую весточку о сыне в военкоматах и воинских частях, госпиталях и моргах, на чеченских равнинах и предгорьях... "Не дай-то бог!.. "
Такое обращение к господу было конечно же далеко не случайным и совершенно не лишним. Ведь война беспощадна ко всем! И особенно безжалостна она по отношению к личному составу разведподразделений специального назначения. Которые не сидят внутри оборудованных укреплений и которые не дежурят на блокпостах...
Согласно боевому приказу моей группе предстояло действовать в районе дислокации 345-го мотострелкового полка, который расположился в горном ущелье у райцентра Шатой. На полевых картах он обозначался по-старому - Советск, но от этого более привычного названия легче не становилось. Пехотный полк базировался на высокогорном плато, крутые склоны которого были практически непроходимы. На самом плато ничего не росло и из этого следовало, что дров взять нам было негде. Зато здесь имелось небольшое озеро с вроде бы питьевой водой. Всё остальное нам нужно было привезти с собой. Если конечно же вертолётчики согласятся загрузить наше имущество.
С этого высокогорного плато вниз вела единственная дорога, которая упиралась в окраину Шатоя. Злосчастный 345-й полк хоть и располагался на несколько сот метров выше райцентра, но мотострелки на горном плато были сами как на ладони, то есть окружены другими более высокими вершинами. С обратных склонов этих гор боевики по ночам вели по полку миномётный обстрел, из-за чего 345 ОМСП нёс постоянные потери. Иногда дудаевцы ленились подниматься вверх и поэтому использовали другую тактику - они ночью выезжали на ГАЗ-66 или уазиках на близлежащие дороги, незаметно останавливались у подножия плато и открывали из установленных в кузовах миномётов беглый в несколько десятков выстрелов огонь. После чего они скрывались абсолютно безнаказанные.
Именно против этих ночных миномётчиков и отправляли воевать разведгруппу номер один из первой роты нашего третьего батальона. Выполнение боевой задачи начиналось рано утром с загрузки группы в один или желательно в два вертолёта с последующей её переброской через перевал на плато. В тотже день нам следовало быстренько вырыть рядом с разведротой полка свою собственную землянку и перекрыть её сверху палаткой. (Конечно же если грунт попадётся мягкий, мы попытаемся сделать котлован побольше, чтобы установить в нём палатку, как положено.) Затем нам необходимо сразу же разместиться и обустроиться, после чего приступить к выполнению задачи.
Тактика была старой и проверенной. С наступлением темноты разведгруппа скрытно спускалась с плато, выставляла засаду на заранее выбранном направлении и если ночью кто-то попадал в засаду, то РГСпН "забивала" противника. После чего группа быстро-быстро должна была сделать ноги от места засады, пока нас самих не обнаружат другие боевики. А если ночь выдалась спокойной, то под утро разведчики возвращались на базу и отсыпались до следующего вечера. Потом всё повторялось, но уже на другом вероятном маршруте выдвижения противника. Через две недели такой работы нас должна была заменить другая разведгруппа нашего же батальона.
Но не всё было так просто, как это выглядело на бумаге. По имевшейся оперативной информации становилось ясным то, что из-за больших людских потерь и оторванности от своих войск 345-й мотострелковый полк был частично деморализован и поэтому наша пехота врядли смогла бы оказать нам какую-либо огневую поддержку в том случае, если разведгруппа ввяжется в бой с превосходящим противником или же сама попадёт в засаду. На войне бывало и такое. Поэтому рассчитывать мы могли только на самих себя.
Вследствие всё той же удалённости и оторванности от наших войск в мотострелковом полку была острая нехватка всего, начиная от топлива с боеприпасами и заканчивая простым хлебом. Днём солдаты иногда спускались в Шатой и на свои деньги закупали у местных жителей еду и лепёшки. Но более всего приобреталось водки. Только она и могла хоть как-то заглушить внутренний страх, то есть временно нейтрализовать нервный стресс от постоянного ожидания миномётных обстрелов и следовательно смерти. Ведь боевики умело корректировали свой огонь, отлично зная местность и имея уже пристрелянные позиции.
Иногда причиной гибели солдат и офицеров становилась всё та же закупаемая водка. За несколько недель до наступления Нового 1996 года боевики взяли в плен целый блокпост на главной дороге. Несколько офицеров и более двух десятков солдат были увезены высоко в горы. Это произошло без единого выстрела, хотя у наших мотостррелков тоже имелось оружие. Но находившиеся на значительном удалении от своего полка военнослужащие по ночам сильно злоупотребляли водкой и в одну из таких ночей они были взяты боевиками практически голыми руками.
Командование 345-го полка попыталось было договориться с боевиками об обмене наших пленных на арестованных чеченцев. Такая практика уже была известна. Но переговоры ни к чему не привели и спустя неделю к блокпосту на дороге с плато подъехал гражданский грузовик. Из его кузова были выгружены все солдаты и офицеры. Но это были только тела наших солдат и офицеров...
Ходили слухи, что кто-то из этого 345-го полка "работает" на боевиков и очень удачно продаёт им свежую информацию. Поэтому нам был дан строгий приказ не общаться с мотострелками без особой необходимости и тем более не разглашать никому сведений о предстоящих засадах. Даже по своему внешнему виду мы не должны были выделяться из общей массы пехотного полка. По легенде нам отводилась роль свежего пополнения, только что прибывшего в разведывательную роту.
Чтобы максимально соответствовать придуманной для нас легенде, всем спецназовцам следовало надеть на себя вместо тёмнозелёного пятнистого камуфляжа однотонную желтоватозелёную форму, столь характерную для пехоты. Эту форму мои солдаты добывали в соседних мотострелецких подразделениях, а поскольку им отдавали то, чего пехоте не жалко было выбросить... То на первом своём перевоплощённом построении разведгруппа напоминала сборище молодых бомжей, оставшихся без военной части несколько лет назад. На следующий день те же солдаты, но уже в постиранном и заштопанном обмундировании стали похожи на пехотный взвод. Правда, форма была очень уж чистая, но в горах она должна была приобрести необходимый "нормальный грязноватый вид".
Тогда же по моему приказанию разведчики поснимали свои тельняшки и убрали их в рюкзаки, что вобщем-то вызвало у группы некоторое огорчение. Мало того, что их - спецназовцев заставили переодеться в старое пехотное обмундирование, так ещё им следует снять с себя тельняшки!.. Однако я тоже снял тельник, дополнительно мотивируя это тем, что всё равно под свитером его не видно. После чего я тоже убрал свою тельняшку в сумку с личным барахлом.
Вот и сейчас, поразглядывав минут 5 или даже все десять фотографию в рамке, я напоследок вздохнул и вытянул из-под своей кровати эту самую сумку. Вынув наружу другую чистую тельняшку, я завернул в неё рамку с дорогой для меня фотографией и убрал это своё богатство в самую глубь личных вещей. Затянув потуже шнурок, я задвинул парашутную сумку обратно под кровать и вновь уселся за стол с твёрдым намерением более внимательней изучить на топокарте весь район действий группы. Ведь нам предстояло отправиться отнюдь не на горный курорт.
"Это теперь не старый Советск!.. А Шатой!"
Этот горный район конечно же был не самый лучший, но и не самый плохой. В соседний райцентр Ведено, где расположился полк морской пехоты, одновременно с нами отправлялась вторая разведгруппа из второй роты. А ведь селение Ведено было вотчиной самого Шамиля Басаева из нашего века и столицей имама Шамиля из прошлого столетия.
Мне кто-то рассказывал, что в 19-м веке то была будто бы русская деревня и тогда в этом самом Ведено жило около 3000 русских солдат и ста офицеров, которые-де сбежали к горцам от солдатской каторги в царской армии длиною в 25 лет. Здесь они жили в своих домах и работали на армию имамата: клепали горцам пушки и чинили оружие. Кроме того в Ведено тогда был небольшой пороховой заводик, построенный турками для обеспечения порохом повстанцев Шамиля. Также по слухам, современный Шамиль по фамилии Басаев тоже был отчасти русским, чья кровь досталась ему в наследство от беглых царских солдат или офицеров, переженившихся на горянках. Так это было или нет, но это село ведено было родовым гнездом как прежнего Шамиля, так и нового...
Да и почти что до самого захвата Ведено, то есть до момента окончательного завоевания нашими войсками этого Веденского ущелья Главный штаб дудаевских вооружённых формирований располагался именно в райцентре Ведено. Конечно потом генерал Дудаев ушёл в горы и всё же в настоящее время он со своим штабом находился, скорее всего, где-то недалеко в верхней части ущелья. Так что для моей группы задача в Шатое была не самая сложная. Но зато в Ведено стояла морская пехота, которая в несколько раз превосходила пехоту обычную. Морпехи могли оказать реальную поддержку и вытащить разведгруппу второй роты из самого "жопного" места.
Внезапно от входа в наш вагончик послышался топот военной обуви, с которой сбивали налипшую грязь, и я повернулся вправо на скрип открываемой двери. В наш жилой вагончик вошёл командир первой роты майор Пуданов. Молча подойдя к столу, он взял трёхлитровую банку с одним рассолом и начал пить. Как иногда мы шутили, после бессонных ночей нас иногда по утрам сильно мучила жажда. Сейчас нам очень помогали маринованные огурцы или помидоры из новогодней гуманитарной помощи.
-Кайф!-крякнул ротный от удовольствия и затем обратился уже ко мне. -Сдавай эти карты! Вас перенацелили. Объявился какой-то Радуев. Утром захватил Кизляр и сейчас сидит в больнице с заложниками. Будете со второй ротой работать против него.
-"Нормально!.." -проворчал я. -И откуда он только взялся?!

В прошлом году я случайно оказался в Будённовске и уже имел представление об операциях такого рода. Но там было лето, а здесь зима. Бегать по снегу и грязи я не любил.
-Да кто его знает, откуда он взялся?! - усмехнулся товарищ майор, снимая бушлат. -Ладно бы... Если б Басаев или сам Масхадов!.. А то какой-то Радуев!

Действительно... Эту фамилию я слышал впервые.
-А сколько людей у него?-спросил я у ротного.
-Говорят, человек 250 - 300. -ответил мне Пуданов, укладываясь поудобней на кровати. -И столько же или больше заложников.
-Ого! - воскликнул я, собирая со стола уже ненужные топографические карты. -В Будённовске у Шамиля Басаева было сто боевиков и тогда они...

Я не договорил.
-Да-а! - заявил ротный. -Тогда они нам здорово так дали просраться!
-Ну, зачем же так категорично и даже огульно?! - возразил я товарищу майору. -Просто...

Командир первой роты продолжал гнуть своё:
-Просто поставили всех на уши и спокойненько себе ушли... То есть уехали обратно в Чечню! Разве не так?
-Ну, это как сказать... - нехотя откликнулся я. -И как на это посмотреть! Кстати!.. Пошли лучше новости послушаем!

Командир роты сегодня заступал в наряд и поэтому он отказался. Так я один пошёл в свою палатку, чтобы послушать свежие новости. Ведь пока что никакой другой оперативной информации у нас не имелось.

Глава 2. ВОЛЧЬЯ СТАЯ И ГОРОД КИЗЛЯР.

Благодаря местному заводу крепкоалкогольных напитков и его добросовестному коллективу, небольшой городок Кизляр был известен не только всему Дагестану и остальному Северному Кавказу. Что вобщем-то не являлось сверхудивительным фактом!.. Ведь сама природа поспособствовала процветанию столь примечательного производства... Вследствии чего вокруг данного городка раскинулись одни сплошные виноградники. И даже невзирая на то, что всевозможные спиртзаводы, ликёроводочные мощности и винзаводики были разбросаны по всему Советскому Союзу там и сям, многие представители мужского населения России и даже всех окраин СНГ до сих пор знали про этот дагестанский городок именно потому, что в нём находился знаменитый Кизлярский завод коньячных вин. На этом примечательном обстоятельстве мои личные познания о городе Кизляр как начинались, так и заканчивались.
И вот теперь, когда отгремели новогодние салюты и фейерверки... Когда отшумели праздничные застолья, подкреплённые кизлярскими коньяками и винами... Когда были пропеты дружные застольные и недружные похмельные песни, вновь вдохновлённые доброкачественной продукцией Кизлярского завода... Ранним январским утром в этот дагестанский городок внезапно пришло горе!.. Огромнейшее человеческое горе... Состоящее из отдельных людских трагедий и объединённое одной общей бедой.
Так 9 января 1996 года город Кизляр получил ещё большую известность. К сожалению, очень страшную и крайне трагическую.
Как потом нам стало известно, полевой командир Салман Бетырович Радуев родился в 1967 году в городе Гудермес. Он был зятем президента Дудаева. Правда, женатым не на родной дочери мятежного генерала, у которого вообще-то было два сына, а на какой-то дальней его родственнице. Что впрочем ничуть ему не помешало тесно сблизиться с влиятельным тестем Джохаром.
Правда, Салман Радуев и сам являлся очень деятельной натурой: во время срочной службы в Советской Армии он стал членом КПСС, вернувшись в родной Гудермес работал мастером в ПТУ и инструктором комитета ВЛКСМ, поступал в Ростовский институт народного хозяйства и обучался в Хасавюртовском филиале Махачкалинского института, а также в ряде других высших учебных заведений.
В августе 1991 года генерал Дудаев со своими вооружёнными сторонниками поддержал Президента Ельцина и арестовал коммунистическое руководство Чеченской АССР во главе с Докой Завгаевым, которые столь необдуманно присоединились к путчистам-ГКЧПистам. Так Джохар Дудаев захватил власть в Чечне, после чего там состоялись выборы нового руководителя и именно он - Джохар Дудаев был официально избран первым Президентом Чеченской Республики Ичкерия.
Всё это время Салман Радуев активно поддерживал своего выдающегося родственника. Помимо выполнения разного рода поручений, зять Салман летом 1992 года создал и возглавил элитное вооружённое формирование под названием "Президентские береты", которое стало вооружённой опорой президента Дудаева. Тот уже по достоинству оценил заслуги своего молодого зятя и в 1992 году Салман Радуев был назначен Дудаевым на пост префекта города Гудермес, где он "проработал" вплоть до 1994 года.
Как и было тогда положено местному градоначальнику, назначенному на данную должность самим президентом Дудаевым, префект Радуев строго исполнял свои непосредственные обязанности. Его сотрудники с автоматами наперевес занимались рэкетом, незаконным присвоением и уничтожением государственного имущества, также они осуществляли вооружённые нападения на поезда, опрометчиво проходящие по гудермесскому району. Однако префект Салман где-то допустил какую-то недоделку... А может быть и упущение...
"Ну, а что?!.. Упустил товарный состав с особо ценным грузом!.. Трудно конечно в это поверить... Но, а вдруг?!.."
В общем, Весной 1994 года Салман Радуев был смещён с этой должности, причём, по инициативе местных жителей(?!).
"То ли действительно упустил поезд с богатой добычей?!.. То ли начал гра... Вернее, согласно закону присваивать личное имущество отнюдь небедных жителей Гудермеса?!.."
Но уже летом 94 года, то есть после неудачных переговоров Москвы и Грозного, но ещё больше после возникновения и усиления антидудаевской оппозиции... Тогда в Чечне стало ясно, что война уже не за кавказскими горами. А совсем с противоположного направления. Тогда же из радуевских "Президентских беретов" были сформированы подразделения специального назначения "Борс 6-го батальона Юго-западного фронта". Сам же Салман Радуев [13 февраля 1967 - 14 декабря 2002. В начале 1996 года была проведена первая неудачная операция по ликвидации Радуева: руководители отдельных бандформирований, недовольные произволом на его территории, взорвали его дом в Гудермесе. Лидера боевиков в здании, где погибли члены его семьи, не оказалось, но сам он связывал это покушение с работой спецслужб России] в ноябре 1994 года был назначен генерал-президентским приказом на пост командующего Северо-восточным фронтом.
Когда начались бои за город Грозный, отряд Салмана Радуева также участвовал в защите столицы независимой Ичкерии вплоть до самого последнего дня её обороны. После чего радуевцы ушли в родной Гудермес. Но в конце марта 95-го года с приближением российских подразделений бывший мэр-префект Салман Радуев не стал рисковать капитальными строениями своего родного города, которые как он это уже отлично понял, могли запросто стать очень хорошими мишенями для Военно-Воздушных Сил МО РФ. Так что радуевский отряд не стал вступать в открытое противостояние с "наглыми оккупантами и захватчиками", ну, а после полного и окончательного занятия города Гудермес нашими войсками Радуев со своим отрядом вообще отошёл на северо-восток Чечни.
Там его вооружённое формирование затаилось и оно какое-то время не доставляло особых хлопот нашим войскам. Сам же Салман в это время скрывался на юго-востоке - в труднодоступной местности Веденского района, причём, не в каком-то отдалённом ауле, а в отряде Шамиля Басаева. Который, к слову, тогда готовился к своему кровавому рейду на Будённовск... А затем Шамиль Басаев торжественно праздновал своё победное возвращение.
"Чему Салман Радуев бесспорно был непосредственным свидетелем... Но не участником! То есть не "виновником торжества"!.. Что, наверняка, очень расстраивало его энергичную и порой даже очень ретивую натуру."
В начале декабря 1995 года в Чеченской Республике попутно с выборами депутатов ГосДумы и Президента Чечни также проводились выборы в органы местного самоуправления. Салман Радуев не удержался от соблазна и выставил свою кандидатуру (!?) на должность мэра всё того же многострадального города Гудермес. Он конечно же проиграл, но сдаваться без боя Салман не захотел. Уже 14 декабря 95 года отряд Радуева и отряд начальника Департамента ГосБезопасности Гелисханова совершили успешное нападение на Гудермес. Тогда Салман Радуев во всеуслышание объявил о своей победе на выборах мэра и даже стал принимать должность. 23 декабря российские войска восстановили грубо нарушенные права законно избранного мэра Гудермеса, выбив из города всех вооружённых "избирателей" кандидата Салмана Радуева.
Эта временная военная удача воодушевила не только крайне энергичного мэра-префекта Салмана, но и самого президента Дудаева, который решился на одну не совсем обычную вылазку. Под самый конец "правления" Радуева в Гудермесе, когда он почти уже принял свою новую должность... Тогда крупно повезло и другой группе боевиков, которая не только захватила на целый час Грозненский телецентр, но и выпустила в местный эфир записанное на видеокассету выступление Джохара Дудаева. Наверняка, это было Новогоднее обращение президента, в котором он поздравлял всех своих сограждан с наступлением Нового 1996 года и перечислил военные достижения уходящего 95 года. Призвав напоследок всех чеченцев продолжить борьбу с агрессорами, президент Дудаев прощально помахал всем ручкой и быстро исчез с голубых экранов.
А потом скрылся и Салман Радуев. Ведь оставаться в Гудермесе ему было небезопасно, поскольку у настоящего законноизбранного мэра имелось гораздо больше вооружённых сторонников. Не говоря уж про танки, артиллерию и бомбардировочную авиацию.
Вот такими были радуевские дела в конце 95-го года.
И всё-таки в начале января 1996 года в Ичкерии сложилась крайне неблагоприятная для Джохара Дудаева и его сторонников ситуация: месяц назад состоялись выборы нового Президента Чеченской Республики; большинство городов и сёл было занято российскими войсками; выборы в местные органы власти состоялись и победившие кандидаты-чеченцы не побоялись занять свои должности; уже во многих населённых пунктах создавались и крепли лояльные России правоохранительные и государственные структуры; местное население стало получать пенсии и заработные платы; многие боеспособные отряды дудаевцев были измотаны бесконечными боями и оттеснены далеко в горы. Да и значительное количество защитников Ичкерии было убито или ранено. Остро ощущалась и нехватка оружия с боеприпасами...
Самому Джохару Дудаеву вместе с небольшой группой верных телохранителей приходилось скрываться в горных аулах или в предгорных селениях, где пока ещё не было российских подразделений. Останавливались они у самых надёжных и проверенных хозяев, причём, очень ненадолго. Каждую ночь президент Дудаев тайно переезжал из одного укрытия в другое, ведь за любую информацию о местонахождении мятежного генерала по телевидению было объявлено очень большое вознаграждение и поэтому Джохару Дудаеву приходилось тщательно скрываться, маскироваться и конспирироваться. Помимо этих мер личной предосторожности он беспрестанно переезжал с одного места ночёвки на другое место для того, чтобы не выдать своих гостеприимных сторонников и тем самым не привлечь удары российской авиации по этим сёлам.
ЕГО война практически заканчивалась. Генерал Дудаев отлично понимал, что после декабрьских выборов Доки Завгаева и следовательно легитимизации его статуса нового Президента Чечни... Что после неизбежного усиления российского контроля над захваченными районами и возобновления боевых действий с целью окончательного завоевания Ичкерии... Что в этих условиях общественно-политическая жизнь Чечни стала постепенно возвращаться в мирное русло и спустя некоторое время все более-менее крупные формирования боевиков будут неизбежно ликвидированы российскими войсками. Которые к тому же приобрели достаточный опыт ведения войны против дудаевских отрядов.
Но для того, чтобы боевые действия разгорелись в Ичкерии с новой силой... Чтобы иностранные журналисты опять заговорили о непрекращающемся сопротивлении мужественных чеченцев... Чтобы возобновились и даже возросли поставки заграничной помощи гордым защитникам маленькой Ичкерии... Чтобы загнанные высоко в горы отряды боевиков смогли вырваться из горных ущелий на оперативный простор равнин... Для всего этого Джохару Дудаеву был жизненно необходим какой-нибудь отвлекающий российские войска манёвр, который принёс бы его загнанным в горы отрядам хоть малейшую передышку. Ему требовалось что-то наподобие будённовского похода Шамиля Басаева.
Именно в этот тяжёлый момент и именно для этой цели генералу Дудаеву потребовался Салман Радуев - командир свежего и до сих пор не потрёпанного в боях отряда. Дополнительный расчёт был и на то, что крупномасштабные боевые действия гарантированно распространяться за пределы Чечни и тогда против российских войск наконец-то выступят отважные жители приграничных территорий соседнего Дагестана. После чего может разгореться самая настоящая Всекавказская война против имперской России.
- Аллах Акбар! - сказал полевой командир Салман Радуев, отправляясь с оружием в мусульманский Дагестан.
- Аллах Акбар! - дружным хором подхватили радуевцы, уже готовые убивать своих дагестанских соседей и своих же братьев по вере. Так началась очередная фаза чеченской войны.

Совершив ночью скрытный марш к дагестанскому городу Кизляр и не встретив на своём пути абсолютно никакого противодействия со стороны милицейских блокпостов, отряд Радуева в 4 часа утра ворвался в спящий город и сразу же разбился на несколько частей, действующих отдельно по заранее обговорённому плану.
"Наурский батальон" напал на военный аэродром, расположенный на окраине Кизляра. Там боевики сожгли на стоянке 4 вертолёта и 2 топливозаправщика. Затем нападавшие захватили склад с небольшим количеством боеприпасов. Что всерьёз обескуражило радуевцев и сильно их разозлило. Ведь по своим оперативным данным чеченцы намеревались захватить на этом аэродроме и крупную партию оружия, которая должна была прибыть накануне на восьми вертолётах. Но эти данные не подтвердились и Салману Радуеву пришлось довольствоваться малым.
Действия остальных боевиков развивались по будённовскому сценарию: рассредоточение отряда на группы и нападение на райотдел милиции, захват городской больницы вместе с больными и медперсоналом, обстрел и блокирование дислоцировавшегося в Кизляре подразделения внутренних войск, захват в городе заложников и принудительное перемещение их в горбольницу, расстрел на месте сопротивляющихся и всех тех, кто имел какое-либо отношение к армии и милиции.
На дислоцировавшийся в городе батальон внутренних войск радуевцы напали с нескольких сторон. Они вели массированный огонь из автоматов, пулемётов и гранатомётов по казармам и штабу. Террористы рвались к хранилищам оружия и боеприпасов... Но солдаты и дежурившие в части офицеры смогли организовать крепкую оборону. Так что лишь одной группе нападавших удалось преодолеть забор и затем захватить пустующий ночью спортзал, который они оставили с наступлением дня.
[9 января 1996 года отряд из 350 боевиков под руководством Радуева, Хункар-Паши Исрапилова и Турпал-Али Атгериева совершил вылазку на территорию Дагестана, в ходе которой атаковал местный аэродром и военный городок батальона Внутренних войск МВД России. Основной удар был нанесён по вертолётной базе российских войск около города Кизляр (было уничтожено два вертолёта Ми-8 и один топливозаправщик). Под натиском подошедших сил федеральных войск боевики отступили в город, изначально захватив в городской больнице около трёх тысяч заложников и потребовав гарантии безопасности на их пути следования обратно в Чечню]
Кизлярскую горбольницу охранял один-единственный милиционер и он был зверски избит боевиками за то, что он успел сделать несколько выстрелов из своего табельного пистолета. Ему сломали руку и он уже не мог оказывать никакого сопротивления, но радуевцы продолжали бить ногами его тело. Затем милиционер был облит бензином и заживо сожжён на глазах остальных заложников. Люди с ужасом смотрели на то, как живой факел со страшными криками бросался в разные стороны, пока не упал на землю и не затих навсегда.
Другой дагестанский милиционер спешно направлялся в свой райотдел, когда он был ранен несколькими выстрелами в упор из ехавшего навстречу легкового автомобиля. Машина с боевиками пронеслась дальше, а из стоявшего рядом дома через несколько минут на улицу выглянул хозяин-старик. Увидав лежащего на земле милиционера, престарелый дагестанец подбежал к раненому и стал оттаскивать его к своим воротам.
- Сейчас, сынок!.. - твердил старик. -Сейчас...

До спасительных ворот оставалось всего несколько метров, когда по ним обоим был открыт огонь из автоматов. Это стреляли всё те же радуевцы. Доехав до окраины, их автомобиль развернулся обратно и через несколько минут притормозил. Сидевшие в нём боевики выпустили несколько прицельных очередей по хозяину дома и раненому милиционеру. У старика были сразу перебиты обе ноги и он упал у своих ворот. А сотрудник РОВД получил ещё несколько пуль в живот и грудь. Последние раны оказались для милиционера крайне тяжёлыми...
Автомобиль с боевиками уехал и на помощь истекающим кровью дагестанцам пришли соседи из других домов. Смертельно раненый милиционер был ещё жив, когда его принесли в родной дом. На какое-то время он пришёл в сознание и попытался успокоить плачущих родственников: отца, мать, жену и детей.
- Ну, что же вы... Не надо плакать... Видите - я живой и скоро поправлюсь.. Не надо..
Но эти слова оказались для него последними.
Так как в это раннее утро жителей города на улицах было мало, то боевики стали врываться в дома и квартиры кизлярцев, объявлять их заложниками и выгонять на улицу. Те,кто отказался подчиниться,были расстреляны прямо на глазах остальных членов семьи. Если хозяева отказывались открыть дверь незваным гостям - радуевцы стреляли через дверь, выбивая замки и убивая стоящих за ней людей...
Был убит и водитель городского рейсового автобуса, который не подчинился боевикам и попытался от них уехать. Те тутже открыли огонь и пожилой дагестанец получил смертельные ранения.
Захватывали радуевцы заложников и на проходной Кизлярского завода. Единственного завода в городе...
Когда весь его отряд сосредоточился в здании горбольницы, Радуев приказал сосчитать общее количество заложников. Их оказалось 3700 человек. Это были согнанные из окрестных домов кизлярцы, медперсонал горбольницы и их пациенты, а также беременные женщины и роженицы с новорожденными младенцами. Ведь чеченские террористы вместе с больницей захватили и расположенный рядом роддом! Что впрочем ничуть не смущало гордых "защитников Ичкерии".
Затем полевой командир Салман Радуев выдвинул ультиматум российским властям:
-немедленное прекращение боевых действий в Чечне;
-признание недействительными недавних декабрьских выборов Президента Чечни;
-вывод всех российских войск с территории Чеченской Республики Ичкерия и со всего Северного Кавказа;
-предоставление его отряду и заложникам автобусов для беспрепятственного проезда в незанятый российскими войсками район Чечни;
-освобождение всех заложников после того, как будут выполнены все его вышеперечисленные условия и весь его отряд беспрепятственно прибудет в Ичкерию.

Таким был ультиматум Салмана Радуева.
Но политическое руководство России ещё слишком хорошо помнило будённовскую трагедию, а особенно последовавшие затем отставки силовых министров. Позволить Джохару Дудаеву ещё раз утереть себе нос оно не могло. По этим причинам официальные власти Российской Федерации тянули время и судорожно искали другие варианты разрешения сложившейся ситуации.
А пока власти медлили с ответом, радуевские боевики тщательно укрепляли оборону в зданиях больницы и роддома: забаррикадировали все наружные входы на первый этаж; оборудовали огневые точки для пулемётчиков и гранатомётчиков; чтобы их автоматчики могли быстро менять позиции в ходе боя, подбирали окна с нужным сектором обстрела и оборудовали в них защитные брустверы; всех заложников сосредоточили на втором этаже; устанавливали мины и фугасы на случай штурма. Причём, не только на первом этаже!
Некоторые взрывные устройства в управляемом варианте размещались прямо в палатах среди многочисленных заложников. Эти взрывные сети и устройства быстро собирал и тут же устанавливал подрывник-белорус, который был единственным в отряде Радуева наёмником-славянином. Черноволосые и смуглые дагестанцы с ужасом смотрели на русую голову и равнодушное лицо белорусского парня, который не обращая на них никакого внимания, продолжал выполнять привычную работу подрывника: ловко и аккуратно собирал взрывные устройства, споро вязал из детонирующего шнура соединительные сети и размещал свои фугасы среди беззащитных кизлярцев.
Кроме этих мер радуевцы пытались провести свою агитационную кампанию. В здание больницы было допущено несколько тележурналистов, которые профессионально-бесстрастно засняли сидевших в палатах испуганных кизлярцев, больных и медперсонал. Сопровождавшие "прессу" боевики особо подчёркивали то, что они были "вынуждены" захватить мирных кизлярцев и сейчас на втором этаже сосредоточено более трёх тысяч заложников!.. И в случае штурма они будут использованы в качестве живого щита, а в крайнем случае все заложники будут разом взорваны!.. Причём, одновременно в обоих зданиях: больницы и роддома. То есть вместе с обороняющимися боевиками и атакующими их военнослужащими!
Затем корреспонденты взяли интервью у того, кто тактически грамотно спланировал эту "спецоперацию" и смело возглавил отряды "отважных защитников Ичкерии", умело осуществил вооружённое нападение "чеченских освободителей" на дагестанскую землю и теперь контролировал всю сложившуюся здесь ситуацию. То есть был полновластным хозяином ситуации в больнице и роддоме города Кизляр. Который и соизволил пообщаться с тележурналистами.
Перед объективами телекамер командир чеченского отряда Салман Радуев тоже старался убедить общественность в том, что главной задачей его рейда на Дагестан было не захват городской больницы, а нападение на российский военный аэродром, расположенный вблизи Кизляра. По его словам, российские спецслужбы сами спровоцировали его на это нападение, подкинув ему информацию о якобы предстоящей доставке крупной партии оружия на этот аэродром.
"Всё это - специально спланированная спецслужбами России специальная вылазка была для того, чтобы стравить наши народы."
Гораздо больше Радуев сказал о неспособности государственных структур России обеспечить безопастность своих же граждан: "Мы приблизились к этой вертолётной базе на 8 единицах автотранспорта. Почему-то мы незамеченными прошли все... всю границу Чеченской Республики... Восемь единиц нашей броне... наших машин никто не заметил. Хотя навстречу нам стоял несколько тысяч вооружённых милиционеров... Сам Ельцин это подтвердил. Потом мы выходим на территорию Дагестана - опять нас не замечают. Раз думают,что это наши уловки - мы идём... Центральный блокпост проезжаем города Кизляра - опять не замечают... Мост через реку проезжаем - никто не замечает... Мы поэтому решили, что у нас всевышним аллахом... нам помогает он и нанесли удар по этой вертолётной базе..."

Корреспонденты записали это косноязыкое выступление и даже поблагодарили господина Радуева за столь объективнейшее интервью. Ведь именно для этого их и допустили в здание кизлярской больницы.
Однако и у боевиков имелась своя видеокамера... В отличие от Шамиля Басаева, который напал на город Будённовск лишь с оружием в руках... Полевой командир Салман Радуев вознамерился добиться гораздо большего... Не только захватить целый город, добиться от России выполнения его ультиматума и возвращения в Чечню вместе с заложниками в качестве победителя-миротворца. Салман Радуев решил продемонстрировать всему миру видеоэпопею своей "спецоперации" с самого её начала и непосредственно из его боевого отряда!.. Что и должен был зафиксировать на видеоплёнку оператор с профессиональной камерой... Причём, с соответствующими комментариями на иностранных языках. Ведь в отряде Радуева были и другие наёмники.
В операционной на белом столе с прозрачной трубочкой во рту лежал боевик, которого тяжело ранили утром. Он дышал с трудом и вроде бы был без сознания. Поэтому раненый не замечал стоявших вокруг него людей. Радуевец с видеокамерой уже полностью снял тело лежащего на операционном столе мученика и плавно перевёл свою камеру на стоящих рядом медсестёр и врачей... При этом оператор старательно комментировал производимую видеозапись, с трудом выговаривая гортанным голосом русские слова.
- Вот!.. Посмотрите на него!.. Он пришёл сюда не чтобы убивать вас. Он пришёл защитить свою землю. В Чечне он оставил таких, как вы, жён, матерей, сестёр. Но он оставил их в могилах... Российские самолёты камня на камне не оставили... Если аллах захочет, иншалла, - он будет жить. Если нет, то он станет шехидом... Но он умрёт за свой землю...

Медперсонал молчал. Лежащий на столе боевик не издал ни единого звука и даже не пошевелился. Так прошла томительная минута... Пожилая медсестра-дагестанка попыталась было что-то сказать, но её тут же остановили быстрым жестом и разрешили говорить после того, как видеокамера "взяла" её крупным планом.
- Ми все били против войны. Простому народу война не нужна. Ми сколько вам помогали гуманитарной по...

Её взволнованно-сбивчивую речь прервал оператор.
- Может быть,вы против войны. -заявил боевик с видеокамерой и тутже перешёл к контрдоводам. - Сколько авиации и российских солдат пришло в Чечню, а сколько пришло с земли Дагестана? А дагестанские народы ещё не узнали, что такое война. Теперь вы почувствуете это...

Видеооператор обвинял бы дагестанцев и дальше, но стоявший рядом с ним и доселе молчавший боевик что-то сказал по-своему... То ли по-чеченски, то ли на арабском языке... И оператор послушно замолчал.
Затем показав на раненого, старший боевик обратился по-русски к медперсоналу:
- Теперь помогите ему!

Медсёстры и врачи тут же принялись за свою привычную работу и в операционной стало оживлённей. Кто-то из врачей начал давать указания операционным медсёстрам, которые послушно стали готовить инструмент, капельницы, бинты.
Тем временем к Кизлярской больнице были стянуты наши войска, в основном это были подразделения ВВ и дагестанская милиция. В пасмурном небе кружило несколько вертолётов. Изредка боевики выпускали из окон больницы короткие предупредительные очереди. Ситуация продолжала оставаться напряжённой...
Москва молчала.
Поскольку чеченские террористы захватили огромное количество заложников из числа мирных граждан... Поскольку подавляющее большинство заложников составляли женщины и дети... Поскольку в городе Кизляр были повреждены сотни частных домов и квартир... Поскольку боевики захватили горбольницу и родильный дом со всеми пациентами и медперсоналом... Поскольку радуевцы угрожали расстреливать по пятнадцать кизлярцев за каждого своего убитого... Поскольку за первые часы нападения свыше шестидесяти кизлярцев получили ранения различной степени тяжести... То именно по этим причинам руководство Дагестана ещё утром 9 января попыталось самостоятельно урегулировать этот конфликт. Ведь в городе Кизляр и так уже было убито тридцать четыре человека!.. В том числе семь милиционеров и двое военнослужащих.
Правительство Дагестана направило парламентёрами депутатов ГосСовета и высокопоставленных сотрудников, которые сразу же выехали из Махачкалы в Кизляр. Через час они встретились в больнице с командиром отряда боевиков и выслушали его ультиматум. В ответ дагестанская делегация пообещала немедленно передать эти условия прямиком в Москву.
Но на этом переговоры не закончились. Ведь радуевский ультиматум уже был всем известен. Парламентёры приехали спасать своих земляков и поэтому дагестанские депутаты высказали свои миротворческие предложения: гарантировали Радуеву беспрепятственный и безопасный проезд всего его отряда в обмен на немедленное освобождение всех захваченных заложников, причём, прямо из здания больницы. На что Радуев ответил категоричным отказом и даже пригрозил начать одиночные расстрелы пленённых кизлярцев, чтобы тем самым принудить российские власти побыстрей ответить на его ультиматум.
Огорчённые парламентёры покинули больницу ни с чем. Они не ожидали столь агрессивной реакции на своё мирное предложение. Ведь захватывать в заложники женщин и детей, а тем более беременных и рожениц с младенцами... Это не укладывалось ни в какие рамки настоящего мужского воспитания... Тем паче здесь, на Северном Кавказе!
А Москва всё молчала и молчала.
Тем временем радуевские боевики решили провести своеобразную "тренировку" по отражению внезапного штурма. Для этого была объявлена общая тревога, чеченцы заняли свои огневые позиции и в окнах больницы сразу же были выставлены заложники-дагестанцы. Что более чем очевидно продемонстрировало жестокое и бесчеловечное намерение террористов использовать мирных граждан в качестве живого щита.
Так полевой командир Салман Радуев попытался взбудоражить всю российскую и мировую общественность... Чтобы каждый нормальный человек содрогнулся от этого зрелища... Чтобы все телеканалы, радиостанции, газеты заговорили о нём и его решительности... Чтобы тем самым принудить Российскую Федерацию как можно быстрее принять его ультиматум.
После этой "тренировки" Кизлярскую больницу опять посетили тележурналисты. Кто-то пошёл с большой охотой... Кто-то был вынужден уступить нажиму своего начальства... Некоторые отправились к Салману Радуеву с профессиональным азартом репортёра, наконец-то оказавшегося в нужное время и в нужном месте... Да ещё и со столь "супергорячей" темой!
В своём следующем интервью Салман Радуев представал в более подкорректированном качестве: "Мы абсолютно не намеревались брать заложников. Чисто так получилось! Немножко войсковая операция пошла в другую сторону. Мы не проводим теракт. Мы проводим плановую диверсионную войсковую операцию с целью уничтожения военного объекта на территории города Кизляр. Вертолётная база - перевалочная. По нашим разведданным вчера здесь должны были быть 8 вертолётов, которые должны были привезти боезапасы для группировки, которая работает в Чеченской Республике Ичкерия. Мне была поставлена задача: нанести массированный удар и уничтожить эту военную базу. И впридачу военный городок. Вертолётная база, к нашему большому сожалению, там оказалось всего 3 вертолёта и один БТР. Буквально за полчаса эта база была полностью уничтожена с нанесением удара. И мы немножечко задержались в городе с целью ликвидации военного городка."

Тележурналисты покинули больницу и кое-кто из них облегчённо вздохнул лишь тогда, когда оказался на достаточном удалении от всего этого кошмара.
Затем полевой командир Салман Радуев нагло и цинично заявил по местному радио, что в город Кизляр пришли волки... Которые не уйдут до тех пор, пока Россия не выполнит все условия его ультиматума. Которые захватили в заложники более трёх тысяч семисот человек. Которые будут расстреливать по 15 заложников за одного убитого боевика. Которые в крайнем случае взорвут и штурмующих, и заложников, и себя.
Как и следовало того ожидать... На эти последние, откровенно бесчеловечные слова главаря террористов-волков больнее всего отреагировали те кизлярцы, родственники которых сейчас находились в больнице и роддоме.
А российская столица продолжала держать "интригующую паузу." Все ждали... Салман Радуев ждал, когда Россия начнёт выполнять его ультиматум. Дагестанское руководство ждало, когда направленные парламентёры всё-таки договорятся с террористами. Эти самые парламентёры ждали, когда Радуев и его командиры согласятся с предложенными условиями. Но самое напряжённое ожидание испытывали заложники и их родственники.
Тогда как судьба всех заложников и боевиков была решена Москвой ещё утром. В ходе телефонного разговора с Президентом России министр внутренних дел Куликов осторожно сообщил Борису Николаевичу о нападении отряда Радуева на дагестанский город Кизляр.
- И что вы предприняли? - спросили министра после короткого раздумья.
- Салман Радуев как террорист уже объявлен во всероссийский и международный розыск!
- Вы что-о?!.. -произнесла телефонная трубка. - ___ ___ ?!

После этого... Мгновенно вспотевший министр бодрым тоном доложил, что кизлярская больница уже полностью окружена спецподразделениями МВД и сейчас они ждут дальнейших указаний. Выслушав предложенные варианты, президент России приказал ни в коем случае не выпускать боевиков с территории Дагестана и провести спецоперацию по освобождению заложников в тот момент, когда отряд Салмана Радуева вместе с захваченными кизлярцами будет выдвигаться к дагестано-чеченской границе на предоставленных автобусах.
- Вы же показывали мне на учениях, как ваши спецподразделения освобождают заложников, находящихся в автобусах с террористами. Вот и действуйте! - завершил беседу глава нашего государства.

Министр ответил, что соответствующие приказы будут немедленно направлены Командующему внутренними войсками и Командующему объединённой войсковой группировкой в Чеченской Республике.
Как и следовало того ожидать, получив такой строгий приказ товарищ министр захотел избавиться от всякой ответственности за его невыполнение. Ведь специальные отряды внутренних войск были стянуты в Кизляр только для штурма городской больницы. Тогда как на штурм колонны автобусов с боевиками и заложниками можно было направить подразделения из объединённой войсковой группировки в Чеченской Республике, куда входят не только подразделения его родного МВД, но и более боеспособные полки да батальоны из Министерства Обороны Российской Федерации.
Вскоре все необходимые приказы были отданы и государственная машина по освобождению заложников и уничтожению террористов стала неотвратимо набирать обороты...
А в больнице городка Кизляр полевой командир Салман Радуев всё медлил со своим ответом... Всё медлил и медлил. Он ждал.

Глава 3. ВАРИАНТЫ И ВАРИАЦИИ, КОМБИНАЦИИ И СИТУАЦИИ...

Я опять сидел за столом над потрёпанной ротной топокартой и внимательно изучал все дороги, ведущие от города Кизляр к чеченской границе. Мне надо было основательно поработать...
Но через 5 - 10 минут мой взгляд перестал вгрызаться в рельеф дагестанской местности. Путей отхода у отряда Радуева было немного, но все эти асфальтовые и грунтовые дороги, примыкающие к ним поля и группы деревьев, населённые пункты и редкие мосты, различные ложбины и другие естественные складки местности... Всё это было конечно же немаловажными факторами... Однако самым главным являлось другое.
Самым главным был вопрос: КАК?
Я совсем недавно вернулся в роту от нашего батальонного начальства и теперь напряжённо думал, думал... Думал... "Как же?.."
Поставленная нам задачка оказалась не из лёгких и при её решении можно было сломить не одну буйну головушку. Причём, очень даже запросто. Но нам не оставили никакого другого варианта, кроме одного-единственного! То есть Уничтожения боевиков и освобождения заложников.
"Как же это сделать?"
Мне лишь полгода назад, да и то совсем случайно довелось познакомиться с новым видом спецназовской тактики - наскоро организованной засадой против колонны "Икарусов", в которых вперемешку сидит сотни полторы боевиков и столько же заложников. Но тогда летом мы готовились к внезапно выставленной засаде на дороге, что вполне соответствовало классическим методам. А сейчас, наверное из-за зимы, нам приказали готовиться к внезапному нападению на аналогичную колонну чуть ли не с ходу, то есть чуть ли не с воздуха. Правда, автобусов в ней будет поболе, да и боевиков с заложниками там насчитывается в два-три раза больше. Но зато мы будем их штурмовать под прикрытием боевых вертолётов.
Это было действительно так!.. Согласно только что полученному боевому приказу, выдвигающаяся к Чечне колонна будет атакована внезапно и с ходу. Причём, всё это "действо" должно произойти очень быстро. Сперва головной и замыкающий автобусы будут поражены управляемыми ракетами с Ми-24-ых. Почти одновременно с этим авиаударом к останавливающейся колонне сбоку подлетают 3 - 4 Ми-8-ых, которые высаживают наши 2 группы на удалении в несколько сот метров. Мы быстренько рассредотачиваемся и приступаем к планомерному уничтожению боевиков, ну, и попутно освобождаем заложников.
Так что... Боевая задача была поставлена нам предельно кратко и логически просто. Далее, то есть после того, как перестанут дрожать кончики пальцев и постепенно улягутся вздыбившиеся от ужаса волосы... Тогда невольно вспоминалась русская народная пословица: "Просто было на бумаге, да забыли про овраги!". После чего как-то сами по себе возникали всякие там каверзные вопросы и логически обоснованные ответы.
Допустим, что вертолётам огневой поддержки удастся с первых же выстрелов и практически одновременно поразить двигатели Икарусов, расположенные в задней части автобуса. То есть "двадцатьчетвёрки" наверняка будут заходить им в хвост и ракеты свои выпустят с удаления не более 500 метров. То есть замыкающий автобус вертолёты могут поразить практически незамеченными, тогда как головной Икарус доставит им немало возни.
Допустим, что расстояние между автобусами будет метров 20 и поэтому идущий вторым Икарус не заслонит собой нижнюю половину кормы головного. Но пилоты Ми-24-го будут вынуждены приблизиться к первому автобусу на всё те же 500 метров. Да ещё и пуск управляемой ракеты наверняка сопровождается неслабым хлопком. Не говоря уж о взрыве в случае удачного попадания.
Однако к этому моменту боевики уже будут готовы к открытию ответного огня из автоматов и пулемётов, ибо они воюют больше года и потому уже достаточно неплохо знают, что такое российские военные вертолёты и тем паче их боевые возможности. Ведь война очень быстро обучает тех, кто стремится победить во что бы то ни стало. И чеченцы уже научились распознавать боевые "двадцатьчетвёрки" и военно-транспортные "восьмёрки". Но особенно хорошо духи знают способы борьбы с нашими вертушками.
"Так что... Как говорится, "и к бабушке не надо ходить!" Чтобы предугадать такой поворот боевой ситуации."
Безусловно радуевцы будут заранее готовы не только к внезапному нападению с земли, но и к огневому поражению их колонны с воздуха. Наверняка и в этих автобусах они поедут с открытыми люками да форточками, а то и вообще выбьют в каждом Икарусе хотя бы одно окно. Так боевики подстрахуются от попадания кумулятивной гранаты с земли и заодно смогут своевременно услышать приближение российских вертолётов.
Допустим, наши вертолётчики подобьют первый и последний автобусы. Вобщем-то обычное дело при попадании колонны в засаду! Боевики сразу же поймут, что за этим последует дальше и поэтому второй Икарус попытается побыстрее объехать повреждённый головной, чтобы основная часть колонны вырвалась на открытую дорогу и помчалась дальше в Чечню. Наверняка, и сам Радуев врядли засядет в головном автобусе.
Допустим также и то, что нашим вертушкам удастся подбить и второй Икарус, то есть этим самым вообще перекрыть дорогу всем остальным автобусам. Тогда вся колонна будет вынуждена сбросить скорость и даже начать останавливаться. "И тут появляемся МЫ!"
От этой горделиво-пафосной мысли я даже усмехнулся... Конечно моя самоирония получалась горьковатой... Но тем не менее она отражала всю нелицеприятность данного момента.
"Итак!.. Мы появляемся!.. "Здрасте-пожалуйста!" Да ещё и на трёх или четырёх пузатеньких вертолётах Ми-8!.. То-то боевики возрадуются!.."
Ведь дудаевцам наверняка ещё ни разу не удавалось во время движения подбить поджарую, бронированную и стремительно проносящуюся над ними "двадцатьчетвёрку"... А тут на их глазах подлетают, зависают и даже приземляются медлительные военно-транспортные "восьмёрки". К тому же бронированные лишь местами, да ещё и загруженные под завязку российскими военнослужащими.
"Вот все духи нам и "отсалютуют"!.. Почти одновременно и практически из всех стволов!.. Да-а-а... Мало не покажется!..Кстати..."
Я быстро поднял к потолку свой взгляд:
"Действительно!.. Если каждый из них быстро прицелится и выстрелит в нас хотя бы один раз, то это будет 300 пуль... Выстрелы-то прицельные!.. На каждый вертолёт получается по сотне попаданий. А если половина дудаевцев всё-таки промахнётся... То всё равно на один наш борт... Получается... 300 делим на три и потом ещё раз на два... Получается по пятьдесят пуль на каждую нашу "восьмёрку"!..
Военно-прикладная математика получалась безрадостной и поэтому я сразу же попытался облегчить нашу участь:
"И это если мы будем на трёх вертолётах... Если на четырёх... То попаданий будет... 300 на 4 и потом опять делим на 2... Дай-то бог, чтобы половина боевиков опять промахнулась!.. Итак!.. Получается 37 с половиной!.. Нда-а-а... Такая вот "арифметика"!"
Я вздохнул и, чтобы не самообольщаться, взглянул на эту ситуацию с противоположной стороны.
"А если боевиков у Радуева не 300, а все 400?!.. Ведь как было нам сказано, их там от трёхсот до четырёхсот!.. Тогда и считать намного легче!.. Тогда в каждой из четырёх наших "восьмёрок" будет ровно по 50... Дырочек. Это если ихние полотряда снова промахнётся."
Вобщем-то кабина Ми-восьмого вроде бы имеет броню, но только частично. Для лётчиков - это конечно же небольшой "плюс". А вот для нас все эти передние пуленепробиваемые стёкла и стальные пластины, прикрывающие ноги пилотов... Для нас вся эта броня будет полезна лишь в том случае, если вертушка станет приземлятся, будучи направлена носом строго на боевиков. Причём, стреляющих из одного Икаруса. Но автобусов завтра будет более десятка. К тому же во время движения колонна неизбежно растянется.
"Та-ак!.. Если автобус имеет длину 10 метров и таким же будет интервал между Икарусами... То 15... 300 боевиков плюс 300 заложников... Если мирняка там не поболе будет... По сорок-пятьдесят человек на один автобус... То в общем итоге... Эти 15 Икарусов растянутся как минимум на 300 метров!.. Ого!.. Так ведь и самих боевиков будет 300. На каждый метр - по стволу!.. "Нормально"... "Получается!""
По этим несложным арифметическим подсчётам выходило так, что завтра нашим двум разведгруппам из 30 с небольшим человек будет противостоять триста чеченских боевиков. Причём, ширина их фронтального огня окажется минимум в триста метров. Тогда как плотность огня боевиков невозможно было предугадать вообще.
"Нда-а... Дела-а... Плотность огня... Допустим, что в первые минуты половина радуевцев будет стрелять по приземляющимся вертолётам прямо из автобусов, пока остальные духи повыбегают наружу... Чтобы занять подходящие позиции... Всё равно получается "многовато"!.. А что ждёт нас потом?!.. Ведь через 2 - 3 минуты плотность их огня окажется наиболее максимальной!"
Затем моя мысль вполне логично переключилась на другое. Ведь нашим группам также предстояло вести огонь.
"А что же заложники?! Что будет с ними?.. Террористы оставят их всех в автобусах?!.. Маловероятно... Или же на каждого выбежавшего боевика будет по одному или два заложника?! Э-эх!"
Как на расстоянии в "несколько сот метров" определить, где лежит коварный боевик, а где мирный заложник, я не знал. Но предполагалось,что террорист неминуемо выдаст себя огоньками выстрелов. Услыхав про это предположение батальонного начальства, я тогда невольно усмехнулся... Мысленно конечно... Как, впрочем, и сейчас...
"Интересно, а "своих", то есть персональных заложников боевики впереди себя выставят?! Или же выложат наподобие бруствера? Или может быть вообще спрячут всех заложников в укромном месте, а сами будут их защищать от этих "кровожадных русских"?"
Чем больше я думал и предполагал разные ситуации... Тем тягостнее становилось у меня на душе. На упомянутые в "приказе" вертолёты огневой поддержки надежды было маловато. Долбануть управляемой ракетой по двигателю Икаруса - это наши сумеют наверняка с первого же выстрела. Шандарахнуть такой же ракетой по автобусу, в котором засел вражеский пулемётчик - это у "крокодилов" получится тоже хорошо!
"Если конечно..."
Если конечно этот духовский пулемётчик не будет прикрыт со всех сторон живым щитом... Истошно орущим и машущим вертолётчикам... Как это было в Будённовске!.. Когда отважные басаевцы выставили в окнах заложниц с белыми платками, а сами стреляли по нашим с подоконников!..
"Из-под женщин с широко расставленными ногами!.. Которые при этом отчаянно размахивали белыми платками и истошно кричали нашим... Чтобы те не стреляли!"
Я вздохнул, вспомнив окна будёновской больницы, фигурки в белых халатах... Стоящие на подоконниках и часто-часто размахивающие белыми платками... Эти женские фигурки в открытых окнах второго и третьего этажей... А также огоньки автоматных очередей... И с минуту сидел, упёршись своим взглядом в потолок нашего вагончика...
Затем немного успокоившись, я постарался оценить предстоящую обстановку с исключительно технической точки зрения.
"Итак... Понятное дело, что "двадцатьчетвёрки" долбанули по двум автобусам и улетели!.. Не на базу конечно, но всё-таки улетели в сторону. Ясно и то, что обнаружив наши подлетающие "восьмёрки" духи выскочат из остановившихся автобусов и сразу же начнут поливать нас огнём из всех стволов!.. Таким образом все 4 вертушки окажутся под обстрелом сначала в воздухе, а потом уже и на земле... Тем более, что расстояние по боевому приказу определено всего в несколько сот метров. Десантирование "по-штурмовому" не получится!.. Нету там таких больших полей! Придётся им садиться по вертикали, то есть сверху вниз! Если всё это будет именно та-ак... То получается... В общем... Короче говоря, 2 - 3 борта они сожгут, пока Ми-восьмые будут нас высаживать."
Я опять тяжело вздохнул, искренне жалея наши "восьмёрки". Единственное, что меня может "порадовать" в данной ситуации... Только то, что наши вертолётчики, если они конечно же успеют выпрыгнуть, станут просто пехотинцами и, может даже...
"Хотя... Нет!.. Штурмовать вместе с нами колонну они врядли побегут. Скорее всего... Летуны тоже ведь жить хотят!.. Они ещё издали увидят плотный огонь террористов, стреляющих из всех стволов прямо из автобусов... И поэтому вертолётчики наверняка высадят нас за километр-полтора. Ну, тогда будем бежать уже мы... по чистому заснеженному полю короткими перебежками... проваливаясь в снегу и шарахаясь зигзагами под огнём боевиков... Нет бы нас заранее высадить, чтобы хоть огневые позиции в засаде занять. Понасмотрятся голливудской фантастики... Что мы, универсальные солдаты или терминаторы?!"
Я вздохнул уже в который раз! Ведь даже примитивно-техническое изучение надвигающейся боевой операции, ну, никак не проясняло всю ситуацию в целом. Оставалось только поминать "тихим ласковым словом" всех тех, кто поочерёдно и поэтапно вносил свою персональную лепту... Кто с "Большого Бадуна" принимал мудрые политические решения и того министра, который отдавал стратегические подведомственные целеуказания... А также "того парня", который обдумывал замыслы командующего и всех тех штабистов, успешно разработавших свои оперативные варианты... Ну, и того услужливо взявшего под козырёк нашего военачальника, который деловито формулировал одну общую задачу и выбирал исполнителей понадёжней... Что в конечном итоге и проявилось в недавно озвученном боевом приказе, доведённом строгим голосом до двух командиров разведгрупп специального назначения.
Не углубляясь в густые дебри, вернее, не вдаваясь в ветвистую крону генералогического древа... А всего лишь подмечая зорким своим взглядом немаловажные детали окружающей действительности... К величайшему своему сожалению, мне иногда приходилось тяжко вздыхать и поневоле констатировать печальное. Что сейчас за редким исключением нами командуют дикорастущие в разведкабинетах полковники, которые когда-то давным давно окончили свои общевойсковые училища и затем "рулившие", в лучшем случае, разведротами или разведбатами в пехотных дивизиях. Свои личные впечатления о войсковой разведке они переносили и на наши разведгруппы спецназа ГРУ, вообще-то относящиеся к разведке специальной и предназначенные для действий в глубоком тылу противника... То есть, к слову, на удалении в полторы-две тысячи километров от линии фронта.
После более чем года этой войны нам уже не приходилось удивляться таким "боевым" задачам, как сопровождение автоколонн других частей или охране местного чеченского руководства. Не говоря уж про ведение доразведки местности перед выдвигающимися вперёд батальонами и полками... Год назад наши РГСпН отправлялись на новогодний штурм Грозного, когда несколько разведгрупп из Бердской бригады в полном своём составе погибли в кровавой мясорубке уличных боёв.
Хоть я и прошёл долгий путь от курсанта спецназовской учебки, а затем от старшего разведчика-пулемётчика до командира разведгруппы специального назначения и всегда был готов поучиться чему-нибудь новому... Однако все эти примеры использования спецназа в качестве обычной пехоты меня порой раздражали и очень сильно злили. Но, увы... Ничего с этим я поделать не мог. Сперва потому что был лейтенантом... Теперь старшим лейтенантом... И до звания генерал-лейтенанта мне было, ой-ёй-ёй, как далеко!
"Если не сказать похуже!.. В общем... Как до города Парижа..."
Но и внутренне смиряться с таким отношением к спецназу я не хотел. Поэтому мои мысли о службе были лояльны к этому дикорастущему начальству только в дни получки, да и то в пункте постоянной дислокации. В остальное же время они были весьма вольнодумными и крайне прагматичными, особенно если дело касалось боевой учёбы, а тем более при подготовке и выполнении непосредственно боевого задания.
Вот и сейчас, выйдя во внутренний дворик роты и глядя на свою строящуюся группу, я продолжал мысленно просчитывать возможные варианты предстоящей работы.
Самым лучшим для меня был тот, по которому всем боевикам и всем заложникам дали бы беспрепятственно проехать на территорию Чечни. Что бы там ни говорили политики и о чём бы потом ни трезвонили журналисты... Рано или поздно боевики-чеченцы всё равно освободят заложников-дагестанцев и таким образом все останутся целыми и здоровыми. Правда, Президенту Ельцину придётся опять продемонстрировать общественности свой крутой характер, вследствии чего кто-то из больших московских начальников поменяет министерское кресло на менее комфортное полукресло или даже простой деревяный стул. Но лично меня это вполне устраивало.
Но этот вариант мог принять такой политический оборот, выход из которого выглядел несколько сложнее. Ведь на территории Чечни все кизлярские заложники стали бы хорошей разменной картой и тогда боевики упорно игнорировали бы все посулы или даже угрозы дагестанских лидеров. Используя эту ситуацию, мятежному генералу Дудаеву через своих заграничных помощников вероятно удалось бы взбудоражить общественное мнение других стран и тогда политическому руководству России неминуемо пришлось бы вступить в переговоры с чеченскими сепаратистами. Чего собственно и добивался Джохар Дудаев.
Но в данном варианте имелся весомый контраргумент- заложниками Салмана Радуева были простые люди. Среди них не было ни правозащитников, ни газетчиков и тележурналистов, ни депутатов или кандидатов в депутаты. В Будённовске многие политики буквально рвались в автобусы с боевиками, чтобы стать "добровольным живым щитом", дабы впоследствии раскрутить этот факт для повышения своего личного рейтинга перед выборами в Государственную Думу. Этот стимул стал подгонять их ещё больше, когда кандидаты в депутаты узнали доподлинно о том, что против выезжающей из Будённовска колонны автобусов не будет предпринято никаких мер по освобождению заложников и уничтожению боевиков. Но всё ЭТО было тогда...
Тогда как сейчас всех нас поджидали только одни выборы - президентские! Но они состоятся в середине лета, тем более что кандидаты на такой пост врядли пойдут в автобусы для замены простого народа. А народ - он ведь для них как песок речной, из маленьких людей состоящий. На ладони вроде бы и есть горсть такого песка, а подул ветер... И песчинок поменьше стало!.. А если дунуть посильней, да во всю грудь... То и нет его. Вообще! Как будто и не было. И даже руки... Опять чистые-пречистые.
"Можно снова заняться народом!.. Эх, мать твою за ногу дери..."
Второй вариант меня тоже устраивал-колонну останавливают и даже штурмуют. Но всё это делают суперэлитные и сверхподготовленные спецподразделения из стоящего рядом внутреннего министерства. Но форма у этих ребят протирается только на одном месте, да и сила со смелостью выпирает из них только тогда, когда они стоят перед телекамерами, километров эдак за сто от передка. Против вооружённых боевиков они не пойдут.
Да и командовать всей этой операцией скорей всего будет какой-нибудь внутренний спец тире профессионал. Который своих уж точно прибережёт для выполнения других "боевых задач": например, конвоирования пленных, обыска убитых и изъятия у них документов. Если бы операцией рулил наш армейский генерал, он бы точно отправил выполнять эту работу тех, кто именно для таких операций предназначен и соответственно получает за это денежку, притом, очень даже хорошую.
Вот Служба, которая стоит тоже рядом,- там бойцы настоящие. Это волкодавы ещё те. Но против трёхсот боевиков их не пустят - уж слишком их мало. Правда, если объединить наши усилия, то вполне возможно что-то и получилось бы.
"Однако... Мы - разведчики... Они - контрразведчики... Если на нашем уровне что-то и может получиться... То вышестоящее начальство... Как бы это сказать?!.. В общем... Не договорятся!"
Были конечно и другие варианты: у чеченских террористов внезапно просыпается совесть и устыдившись они сами сдаются в плен; или вооружённые дагестанские партизаны врываются в родные аулы радуевцев и захватывают их ближайших родственников, после чего происходит бескровный обмен одних заложников на других; или выдвигающуюся колонну расстреливают метким-преметким огнём наши танки или вертолёты; или отважные заложники сами разоружают заснувших или напившихся допьяна боевиков... Или просто разбегаются. Но это были уже фантазии. Фантазии командира РГСпН, которому не хотелось идти туда, где его разведгруппу ждёт-поджидает неизвестно что.
"Сто процентов, что колонну остановят и будут штурмовать. 90 процентов, что штурмовать будут наши две группы. Ну, может,ещё кого подкинут. Только вот кого?! В нашем батальоне людей почти нет. В соседнем бердском - тоже все на боевых."
Ответа у меня пока что не было. Ни на этот вопрос... Ни на все остальные.
"Кстати!.. И каким это образом отряду Салмана Радуева удалось так беспрепятственно проехать 8 или 9 милицейских блокпостов?.. Ведь там окопались не молодые солдатики внутренних войск, а уже зрелые, так сказать, мужчины. У которых есть такие же автоматы и пулемёты, снайперские винтовки и ручные гранаты, одноразовые "мухи" и даже автоматические гранатомёты... А то и целые бронетранспортёры!.. С крупнокалиберными КПВТ и спаренными ПКТ."
И сейчас было бы намного справедливей собрать всех этих "милиционэров" в одну общую штурмовую группу, чтобы отправить их всех в атаку на колонну с террористами и заложниками.
Ведь это они - милиционеры вместо того, чтобы остановить ночью отряд Радуева или хотя бы обстрелять его автобусы вдогонку... Ведь на каждом блокпосту имеется радиостанция и испугавшиеся милиционеры первого блокпоста всё-таки могли поднять общую тревогу!.. Ведь на каком-нибудь блокпосту могли занять оборону и встретить боевиков сосредоточенным внезапным огнём!.. Ведь к месту этого ночного боестолкновения подоспели бы и другие наши подразделения!.. Ведь вовремя предупреждённые дагестанские милиционеры наверняка смогли бы по-настоящему защитить не только административную границу, но и свою землю, своих родственников и земляков. Ведь в конце-то концов это по их милицейской милости радуевцы ворвались в город Кизляр и захватили там столько заложников!.. Так что теперь именно им - испугавшимся ночью милиционерам и следовало бы штурмовать эту колонну автобусов днём.
"Правда... Собрать их вместе... То есть сволочь их с этих блокпостов в одну большую кучу... Это ещё возможно!.. Причём, силы будут в общем-то равные!.. Если девять блокпостов да по сорок человек - это получается триста шестьдесят милиционеров. Да только вот... Пойдут ли все они в атаку?!.. Ведь они привыкли "воевать" с проезжающими водителями и их мирными пассажирами."
Здравый смысл настоятельно требовал восстановления попранной Справедливости. Наука Логика также призывала к исправлению сложившейся ситуации силами именно тех, кто и допустил её возникновение. Наш суровый военный прагматизм прямо указывал на действительно виноватых, которым и следовало устранять тяжкие последствия своей собственной трусости. Однако общежитейский опыт молча говорил только одно и то же: все они были готовы сражаться за каждый проезжающий мимо них рубль.
И посему из всего этого получался только один вывод:
"Так ведь не пойдут они никуда!.. С-с... Если они ночью обделались, то днём тем более... Обосрутся!.. С-суки!"
Тут за моей спиной послышались шаркающие шаги и затем скрип открывшейся двери - это из нашего вагончика вышел сонный командир роты. Он вполглаза осмотрел с крыльца всю окружающую местность и привычно направился к дальнему укромному уголку, чтобы оросить его своим всемогуществом.
- Слышь, Саня! -обратился я к возвращающемуся обратно командиру. - А что будет если собрать всех милиционеров со всех блокпостов, которые сегодня ночью пропустили Радуева?..
- Куча пидарасов! -сказал он, перебив меня на самом главном.
- Да ты дослушай! - заявил я чуть возмущённым тоном. - Если их всех собрать и отправить штурмовать эту колонну?!

Майор Пуданов уже протопал в вагончик, откуда послышался тяжкий скрип кровати.
- Это будет куча обосравшихся пиларасов! - ответил командир роты. - И вообще!.. Они даже из своих блокпостов не вылезут!

Я подумал немного... А потом вздохнул уже в сотый, наверное, раз. Если устами младенца глаголет истина... То полусонным командиром первой роты сейчас говорила сама Правда Жизни. Не очень-то и приятственная... И не совсем радостная... Откровенно говоря, даже грустноватая... Но зато очень уж точно отражающая нашу реальную действительность. Если бы милиционеры с этих блокпостов проявили себя как настоящие мужчины, то они так и остались бы ими навечно... А уцелевшие в бою стали бы настоящими Героями...
Но, увы... Все они сами избрали для себя такую безрадостную участь. И командир первой роты нисколечко не ошибался, обозвав педерастами тех, кто сегодня ночью побоялся проявить своё мужество.
А время шло и шло. И не только в нашей первой роте 3-го батальона спецназа. Течение времени не дано остановить никому. Разве что облегчить его восприятие... Или же осложнить...
Москва по-прежнему хранила молчание. Махачкала нервничала и переживала... В маленьком Кизляре всё ждали и ждали...
Дагестанские парламентёры посовещались сами, вновь созвонились со своим руководством и опять пошли в Кизлярскую больницу. Следующим их предложением было освобождение большей части заложников, предоставление боевикам автобусов для беспрепятственного проезда вместе с частью кизлярцев до границы Чечни, где и должно состояться освобождение всех остальных заложников. Радуев вновь отказался, но уже не столь категорично... О расстрелах заложников не было произнесено ни единого слова.
Полевой командир Салман Радуев всё ещё ждал ответной реакции России на свой сегодняшний ультиматум. Он конечно же понимал, что дагестанский городок Кизляр - это далеко не Будённовск!.. Что его вооружённое нападение на мирных жителей Кизляра всерьёз ухудшит отношение всех дагестанцев к чеченцам вообще и тем более к проживающим здесь чеченцам-акинцам. Однако сейчас именно от него - от решения Салмана Радуева зависели жизни более чем 3700 заложников. И это понимали все.
А российская столица продолжала по-театральному "держать паузу."
Все заложники тоже ждали. Как и тот русоголовый боевик, у которого в руках была "та самая кнопка".

Глава 4. ПРЕВРАТНОСТИ ВОЙНЫ.

Военная жизнь била ключом... Била по-прежнему и ничуть не ослабевая... Правда, вчера и в предыдущие дни она иногда промахивалась... Но сегодня её удары попадали точно в голову!
В моей уже построившейся группе, кроме двух контрактников, все остальные солдаты - это молодые и зелёные. То есть прослужившие здесь в Чечне чуть больше месяца. Да и из моих контрактников лишь сержант Бычков - толковый разведчик. Второй контрактник тоже сержант, но как говорил ротный: "это же Яковлев!" Стало быть... То ли очень уж тёмная лошадка. То ли "Ни рыба, ни мясо."
- Внимание, получаем оружие для пристрелки! - объявил я своему личному составу. - Завтра мы отправляемся на задание! Разойдись!

На этом построение закончилось. Я хотел было довести до своих подчинённых основную суть предстоящей боевой задачи, но почему-то передумал. Наверное, посчитал что рановато...
- Это туда же? - спросил подошедший ко мне лейтенант. - В Шатой?
- Да нет! -ответил я. - Сам же слышал!.. Объявился какой-то Радуев... Вот против него и будем работать!
- А что за?.. -начал было лейтенант.

Но я его перебил:
- Потом как-нибудь объясню! Хорошо, Саня?!.. А то всё может ещё десять раз поменяться!

Я бы сразу же понят. Ведь мне не хотелось говорить на эту тему в присутствии молодых бойцов из других групп и поэтому я пошёл в наш вагончик за своим оружием. Там я задержался на несколько минут, чтобы уточнить список личного состава.
Лейтенант Винокуров тоже шёл на завтрашнее задание. Он лишь полгода назад окончил наше Рязанское воздушно-десантное училище. Это конечно же было хорошо. Но по своей воинско-учётной специальности молодой лейтенант являлся десантником, то есть закончил инженерный факультет, готовивший командиров парашутно-десантных взводов для ВДВ. После выпуска он даже прослужил несколько месяцев в подмосковном десантном полку, а затем перевёлся в нашу 22-ю бригаду спецназа.
Там, то есть в штабе 22 ОБРСпН молодым лейтенантам были всегда рады, а после недавних наших потерь - тем более!.. И Александра Винокурова сразу же назначили на должность командира группы первой роты третьего батальона, после чего он без долгих сборов прибыл к нам на Ханкалу. С начала декабря Саша осваивался в новом подразделении, а когда пришло и его время, то молодого лейтенанта тоже отправили на реальное задание. Правда, поначалу планировался десятисуточный горный выход в Шатой, а вот теперь - дагестанский Кизляр... Но несмотря ни на что, для лейтенанта Александра Винокурова это был первый настоящий боевой выход и сейчас он шёл со мной в качестве стажёра, то есть ему предстояло подучиться у командира группы необходимым боевым навыкам.
Изначально на эту же войну в Шатойском ущелье вместе с нами собирался и мой однокашник и одногодок, а также соратник по спецназовскому обучению и даже лингвистический коллега - старший лейтенант Стас Гарин. Мы с ним обучались в Рязанском воздушно-десантном училище и выпустились лейтенантами одновременно в 93-ем году. При этом мы закончили один факультет спецназа и изучали всё тотже язык дари. И всё бы ничего... Но Стасюга опять собрался быть нашим оперативным офицером. Что несколько меня смущало и даже озадачивало. Ведь наш запланированный вылет на Шатой уже был отменён.
В прошлом месяце старший лейтенант Гарин уже был в моей разведгруппе оперативным офицером. Мы тогда ходили под Шали.В самих засадах он конечно же не сидел и в боевой поиск с нами не ходил, ведь его персональная задача заключалась в координации действий группы с местным командованием. Ведь мы использовали их пехотную часть в качестве базы. Но то было в прошлом месяце декабре и под Шалями... Ну, а здесь - в январе и в Дагестане... Тут ещё неизвестно, как всё обернётся.
"Если Стас побежит вместе с нами штурмовать колонну, то как говорится, честь ему и хвала!.. - думал я, выходя из нашего вагончика во дворик. А если он как оперативный офицер будет только лишь сопровождать мою группу до площадки приземления и потом улетит обратно с вертушкой... То я лучше возьму с собой ещё одного бойца! С дополнительным стволом нам всё ж полегче будет!.. Да и посредник между мной и двумя пилотами... Мне не требуется! Ведь мне нужно высадиться именно там, где это предпочтительнее именно моей группе!.. Тогда как Засада любит... Иногда "и нашим, и вашим"... А иногда и попросту повыделываться!.. Строя из себя великого полководца. Ну, ладно!.. Надо будет сразу у него это уточнить! Бежит он с нами на штурм или же нет."
Пока солдаты получали оружие и боеприпасы для пристрелки, ко мне опять подошёл один сержант-контрактник.
- Товарищ старший лейтенант, а я точно иду? -спросил он меня снова.
- Идёшь-идёшь! -сказал я. - Иди оружие получай!
- А я уже получил. Самый первый. И патроны тоже. - Радостно заулыбался контрактник. - Вон мой автомат и нагрудник!

На ящике у входа в ружпарк действительно лежал АКС и лифчик с магазинами.
- Молодец! -похвалил его я. -Пять!.. Только оружие и патроны надо всегда иметь при себе!
- Есть, иметь при себе!

Это был "тот самый" сержант Яковлев, личность уже небезызвестная и, можно сказать, даже легендарная. Во всяком случае в нашей первой роте!.. И он тоже шёл на своё первое боевое задание. Так что его давняя и заветнейшая мечта наконец-то начала сбываться!..
Ведь с самого начала своей контрактной службы, да ещё и прямо здесь - в Чечне, а тем более в батальоне спецназа!.. В общем сержанту Яковлеву страсть как хотелось побывать на настоящем боевом выходе. Однако по штату он числился в четвёртой группе, командир которой - лейтенант Жиков "работал по отдельному плану командования", причём, в абсолютном отрыве от своего "горячо любимого личного состава". Поэтому бравому сержанту Яковлеву до сих пор не удавалось ни потоптать духовскую территорию, ни пострелять "по-настоящему", ни тем паче посидеть в реальной засаде. Но он не падал духом и всякий раз просился на войну. Правда, командиры всегда отвечали ему отказом... А когда он надоедал, то его просто ставили в наряд по роте. Чтобы хоть чем-то занять столь боевую личность. Именно в этих нарядах и прославился сержант Яковлев.
Когда первая группа стала готовиться к выходу в Шатойское ущелье, бравый контрактник Яковлев опять проявил свою кипуче-бурлящую активность, но капитан Варапаев оказался твёрдым и неумолимым. А потом и я не хотел брать Яковлева с собой в Шатой. Однако контрактник оказался очень упрямым и с десяток раз подходил ко мне с просьбой взять его на войну. Он даже договорился до того,что вызвался идти на переходах в головном дозоре, причём самым первым.
- Все мины и все растяжки будут мои! -заливался он соловьём.
Тут моё сердце внезапно дрогнуло и я согласился взять его с собой. Мало ведь найдётся таких добровольцев, чтобы идти впереди группы...
"Посмотрим-посмотрим, какой ты в деле.-подумал я тогда не без тайного ехидства. -Это тебе не наряды тащить!.. Вечный деж-журный по первой роте серж-жант Яковлев!"
Потом каждый раз при моём появлении этот контрактник картинно закатывал глазки, грустно вздыхал и тихонько говорил остальным солдатам:
- Все мины - мои!.. Все растяжки - тоже мои!.. А ведь мне -всего двадцать два!.. Учитесь, салаги... Пока я... Ещ-щё...

Некоторые из восемнадцатилетних "салаг", которые уже успели побывать со мной на десятисуточном боевом выходе под Шалями и которые сами ходили в головном дозоре, в ответ только посмеивались.
-Чего вы ржёте?! -возмущался бравый сержант. -Я же говорю!.. Учитесь!

Как-то опять услыхав его, ну, очень уж громкие охи-вздохи, я не удержался и спросил с твёрдой строгостью:
- Ты что? Испугался?
- Никак нет, товарищ старшнант! - бодрым тоном отвечал сержант Яковлев. - Просто я так... Шучу!
- Ну, тогда сиди и больше не свисти! -сказал я. - На всех переходах идёшь самый первый.

Так его охи-вздохи и прекратились.
Сегодня утром когда личный состав группы узнал о новой задаче, я поймал на себе его вопросительный взгляд.
- Ты тоже идёшь. -сказал я контрактнику. - А мины и растяжки для тебя найдём.

Это его конечно же порадовало. И всё-таки, когда разведгруппа стала получать оружие, сержант Яковлев решил ещё раз убедиться в своём личном счастье. Так что мне опять пришлось подтвердить своё решение.
Наконец-то все разведчики получили оружие и я решил всё-таки довести до личного состава самую суть нового боевого задания.
-Так! Шатой отменяется! Сегодня утром отряд какого-то Радуева захватил Кизляр и много заложников. Как в Будённовске! Наверняка им предоставят автобусы и они поедут обратно в Чечню. Наша новая боевая задача: высадиться в нескольких сотнях метров от остановившейся колонны и атаковать её! Вместе с одной группой из второй роты! Всем всё ясно?
- Так точно! - послышался дружный ответ.
- Это ещё не всё! - продолжал я. - Предположительно боевиков насчитывается около трёхсот! Поэтому к нашим двум группам добавят кого-то ещё, но кого именно - этого я пока не знаю! Мы берём с собой только оружие с двойным боекомплектом, "мухи" и радиостанции. Вопросы есть?
- Никак нет! - ответила группа.

Но один вопросик всё же прозвучал.
- А бинокли и прицелы?
- Пока что ничего из оптики не берём. -отвечал я. -Штатные прицелы берут только снайпера. Подствольники тоже берём.
- А гранаты к подствольнику? Как обычно или тоже два БэКа?
- Два БэКа! - сказал я.
- А как мы их будем атаковать?

Я невольно вздохнул. Этот самый каверзный вопрос всё же прозвучал.
- Мы высаживаемся из вертушки и сразу же рассредотачиваемся! Это мы отрабатывали! Работаем тройками. Короткими перебежками, прикрывая друг друга, мы разбегаемся и залегаем фронтом к противнику. Это мы тоже отрабатывали. "Противник - справа, противник - слева!" Помните?!
- Так точно! - ответило мне всего несколько голосов.
Остальные разведчики молчали и, как я понял, очень внимательно меня слушали.
- До колонны будет метров 300 - 400! Может больше, может меньше. Открываем огонь на поражение... Если нас высадят далековато, то надо будет перебежками сблизиться. Мы это тоже отрабатывали. Не забываем при падении перекатываться и маскироваться! Заняли позицию и целимся по огонькам выстрелов боевиков. Стреляем коротенькими очередями, а лучше по одному-два выстрела. И не забываем дублировать мои команды!
- А заложники? - спросили меня.

Я вздохнул уже не таясь... Поскольку это был второй по каверзности и одновременно с этим второй по важности вопрос.
- Вот именно, что там будут заложники. Боевики наверняка станут прикрываться ими. Поэтому надо стрелять очень аккуратно. По одному или максимум два патрона. Целиться получше!.. Увидели огонёк выстрела и целитесь прямо в него, ещё раз увидели этот же огонёк и плавно нажимаете курок!.. Ясно?!.. Где огонёк выстрела, то там же и голова противника!.. Так что целиться нужно очень хорошо!.. Понятно?!.. Хотя... Завтра всё будет ясно. Может быть что и изменится.

На этом моём предположении и закончилось доведение боевой задачи. Причём, в присутствии своих подчинённых всё то, что час назад казалось мне вообще невыполнимым... Сейчас предстоящее нам боевое задание выглядело вполне привычным и даже выполнимым делом... Хоть и трудным, но всё же не таким уж страшным. Во всяком случае в глазах своих бойцов я не заметил ни тени каких-либо сомнений, ни признаков растерянности или обычного человеческого страха.
"Ну, вот... Как говорится... Выложили всё начистоту... Посмотрели друг другу в глаза... Обговорили всё, что нужно... Всё стало ясно и понятно... И на душе стало полегче!"
Во второй половине дня группа пошла на близлежащее стрельбище для пристрелки оружия. На окраине нашей военной базы был старый карьер, в котором когда-то добывали гравий. Он имел в длину метров триста, в ширину - 100 метров, а глубиной был метров в 50. Когда-то ровное дно этого карьера сейчас было завалено кучами строительного мусора, который свозили сюда летом с улиц разрушенного Грозного. Самая дальняя его часть была нетронутой и там мы обычно пристреливали автоматы и винтовки.
Расстояние от нашей роты до этого стрельбища составляло около полутора километров. По пути к нему мы ещё раз отработали тактику передвижения разведгруппы. Вперёд был выслан головной разведдозор из трёх человек, которым я приказал вести разведку местности и обнаружить врага до того, как он заметит наш разведдозор или всю группу.
За головным дозором на удалении в полсотни метров выдвигалось ядро группы. Держа оружие наготове, разведчики осторожно шли в колонну по-два. При этом расстояние между колоннами было до десятка метров, а солдаты шли друг за другом с интервалом в несколько метров. Всё это делалось для того, чтобы в случае внезапного обстрела разведгруппы притаившимся противником от одной пулемётной или автоматной очереди пострадало как можно меньше разведчиков. То же самое относилось к случаю взрыва вражеской гранаты или срабатывания противопехотной мины. Такими были железные правила предосторожности при передвижении.
Также неукоснительно соблюдалось и другое правило... Что одну колонну ведёт командир разведгруппы, а вторую - командир отделения или замкомгруппы. Сейчас во главе соседней колонны шёл лейтенант Винокуров.
За нами, на удалении в полсотни метров от ядра группы следовал тыловой разведдозор, который тоже должен был вести наблюдение за местностью и особенно внимательно следить за тем, чтобы группу не преследовал противник. Если неприятель всё-таки сел нам "на хвост", то тыловой дозор докладывал об этом командиру и действовал по его дальнейшим приказаниям. Согласно одного из таких распоряжений тыловые разведчики должны были устанавливать мины и гранаты на растяжку, чтобы преследующий нас враг получил достаточно убедительную возможность одуматься и тутже отказаться от столь рискованной затеи.
Да и сама разведгруппа более всего подвергается риску именно на пеших переходах. Ведь на её пути могут оказаться как одиночные мины, так и целые минные поля, причём как в управляемом или же неуправляемом вариантах. Разведгруппу может ожидать засада противника, и горе матерям нашим, если головной дозор прозевает её. Даже одинокий пастух представляет собой классическую угрозу для всех нас: ведь он может привести потом за собой сотни две таких же "одиноких пастухов", которые никогда не прочь подразжиться чьим-то оружием и снаряжением.
Наконец, выдвигающуюся разведгруппу могут обнаружить по её же следам, определить маршрут и затем обложить со всех сторон. Так и случилось в самом начале этой войны.
Тогда в конце декабря 94-го года в чеченское предгорье была заброшена разведгруппа под командованием опытного капитана. Через несколько дней им потребовалось выйти в другой квадрат. Выпавший в предгорье снег держался всё время и поэтому вскоре на следы разведчиков наткнулось несколько местных жителей, которые и пошли по протоптанному маршруту. Затем тыловой дозор обнаружил преследование и доложил командиру. Старый капитан, который начинал свою спецназовскую службу ещё в Афгане, сразу же смекнул о дальнейших перспективах и на коротких привалах стал запрашивать у верховного командования срочной эвакуации. Ведь разведгруппа уже выполнила свою основную задачу.
"Ну, а там в штабе парни собрались толковые и любознательные... Которые стали посылать ответные радиограммы с вопросами: "А кто вас преследует? Откуда это известно? Сколько человек преследуют? А какое у них вооружение? А нельзя ли от них оторваться?"
Я могу представить себе состояние командира разведгруппы, преследуемой близким противником, который, расшифровав очередную радиограмму, вместо координат и времени эвакуации получает любопытствующие вопросы и ценные указания. Там у штабных голов напряжены только раздуваемые щёки, когда они изображают из себя великих стратегов. Для них разведгруппа представляет собой лишь красный кружочек со стрелкой на топокарте, а когда этот кружочек хочет упереться в нарисованный овал с вертолётиком (Так обозначается район эвакуации) то возникает столько умных идей и толковых советов, как именно следует поступить командиру группы... Ведь штабные спецназовцы ещё не наигрались в свою "настоящую боевую войнушку".
А здесь, то есть в чеченском предгорье для этого командира группы всё складывалось не так гладко, как это выглядело там на бумаге. Уже начали устанавливать за группой сигнальные мины, которые сработали под ногами боевиков. Взлетающие с улюлюканьем ракеты показали, что расстояние между ними в полтора километра и оно постоянно сокращается. Боевики уже перестали обращать внимание на сигналки, когда на их пути сработала первая боевая мина... После взрывов остальных мин, которые регулярно устанавливал тыловой дозор за собой, расстояние между группой и боевиками значительно увеличилось. Но преследование не прекратилось. Боевиков оказалось больше и они были очень упорны...
Когда были использованы уже все мины и в ход пошли гранаты, устанавливаемые на обычную леску-растяжку, командир группы расшифровал очередную радиограмму и наконец-то прочёл координаты и время эвакуации. Разведывательная группа совершила отчаянный марш-бросок и всё-таки вышла в район предполагаемой эвакуации.
Но вертолетов прилетело не два, а гораздо больше. Из них стали выпрыгивать другие солдаты и офицеры батальона... Верховное командование всё-таки приняло решение эвакуировать преследуемую группу, но на место "засвеченной" разведгруппы был высажен целый разведотряд из нескольких групп. Всем этим отрядом командовал сам комбат, которому старый капитан сразу же доложил обстановку. Вертолёты улетели без преследуемой группы: её командир принял решение и отказался от эвакуации.
Вскоре вся эта история повторилась, но уже в гораздо бОльших масштабах. Вооружённых преследователей оказалось намного больше, чем это предполагалось в штабе. Чеченцы знали местность естественно лучше и вскоре весь разведотряд был полностью блокирован на небольшой сопке. Причём, наших 56 разведчиков окружило полторы тысячи боевиков. И это были наиболее боеспособные их подразделения: "абхазский батальон " Шамиля Басаева, отряд Департамента ГосБезопасности и отряд самообороны из близлежащего села.
Ситуация складывалась очень серьёзная. Боевики оказались хозяевами положения. Практически сразу пролилась первая кровь... В скоротечной перестрелке было убито двое и ранено несколько разведчиков. Затем дудаевцы выдвинули короткий ультиматум: сдача в плен или смерть.
Командир батальона принял на себя всю тяжесть ответственности и безоружный спустился к боевикам. Пока он в течении нескольких часов вёл с ними переговоры о сдаче в плен... Пока комбат спецназа и чеченские командиры обсуждали каждое условие и гарантии безопасности... оставшиеся на вершине офицеры сжигали секретные карты и шифроблокноты. Связисты протыкали шомполами свои радиостанции. Одновременно с этим они запрашивали эвакуацию всему отряду. Но тогда в предгорье стоял густой туман и наши вертолётчики отказались лететь...
Когда вышло назначенное боевиками время и дудаевцы объявили о предстоящем штурме сопки, командир разведотряда принял решение - сдаваться. Когда разведчики спустились по склону и начали складывать оружие, в воздухе раздался шум вертолётных двигателей, но туман ещё не рассеялся, да и было уже слишком поздно.
На своё счастье, разведчики спустились по склону к отряду самообороны. Попади они в руки другим боевикам, их бы просто расстреляли на месте, несмотря на многократно данные обещания сохранить жизнь. Но боевики из отряда самообороны, невзирая на попытки басаевцев и дегебешников забрать пленных, оставили разведчиков у себя. Жители близлежащего села Алхазурово опасались, и не без оснований, что за расправу над пленными на их село обрушится вся мощь российской артиллерии и авиации.
Судьба улыбнулась разведчикам ещё раз, когда среди бойцов самообороны оказался бывший солдат того самого капитана Мороз. Когда-то они служили вместе в Афганистане и теперь встретились вновь, но уже по разные стороны. Бывший солдат сразу же узнал своего командира и сделал всё возможное и невозможное, чтобы сохранить жизнь пленным. Ведь ДГБешники и басаевцы не унимались, всячески угрожая местным боевикам и даже пытаясь силой забрать пленных с собой.
Затем наших разведчиков перевезли в Шали и посадили в КПЗ. Командира батальона и радиста всё-таки увезли с собой боевики из отряда ДГБ. Их привезли в Грозный и содержали в подвале частного дома. Допросы офицера продолжались по нескольку часов с перерывами для пыток и издевательств... Затем уже пытки и издевательства продолжались по нескольку часов с небольшими перерывами для коротеньких допросов. Но наш офицер своим духом оказался сильнее всех этих "духов"...
Через месяц пленных спецназовцев обменяли на чеченцев, которые содержались в российских тюрьмах и зонах. В числе последних освободили командира батальона. Его здоровье было сильно подорвано пытками и вскоре ему пришлось уволиться из армии. Не потому, что он сдал в плен батальон, а из-за того, что его частично парализовало. Во время пыток комбату молотком проломили черепную коробку, а такие травмы тяжело сказываются на здоровье любого человека...
Когда я прошлым летом случайно оказался в Будённовске, то как-то повстречался там с одним командиром вертолётного экипажа, который, как оказалось, имел некоторое отношение к этой истории.
- А я знаю нескольких ваших ребят. -гордо заявил мне пилот. - Я к ним летал, когда их зимой в плен взяли. А потом я с ними встречался весной.

Я не удержался и спросил:
- И что же вы так долго к ним не летели? Они там на вас так надеялись... А вы прилетели тогда, когда они уже спустились с горы?
- Да погода была нелётная. Туман был на сто метров от земли. - Оправдывался вертолётчик и, защищаясь, спросил. - А что же они в плен сдались? Вы же спецназ, и оружие у вас специальное.

Я тоже пошёл в словесную контратаку:
- Да против них - пятидесяти было полторы тыщи боевиков. Их бы за полчаса всех положили. А за что они должны были там погибать?

Короче говоря, мы так и не поняли друг друга. Вертолётчик считал, что нашим разведчикам-спецназовцам нужно было биться до последнего. А я был убеждён, что если бы не командир отряда, который ценой своего здоровья, да и жизни, спас своих людей... То лежать бы всем пятидесяти четырём разведчикам в каменистой чеченской земле.
Вся эта эпопея с пленом закончилась только минувшим летом, когда одна наша разведгруппа специально прибыла на ту самую горку и выкопала из братской могилы тела тех двух солдат, которые погибли в короткой перестрелке. Останки бойцов были вскоре отправлены на родину. Прослужили эти солдаты всего по полгода.
Вот и сейчас... Глядя на свою группу, на неуклюжие действия солдат, я отдавал команды снова и снова, стараясь довести их действия до автоматизма. Мне не хотелось отправить кого-то из них домой в цинковом ящике и поэтому я гонял их до седьмого пота.
Вскоре мы подошли к внешнему периметру базы. Головной дозор, проходивший мимо часового у шлагбаума, почему-то загляделся на него и дружно засмеялся. Несколько минут спустя и я не смог сдержать улыбки, едва лишь взглянув на этого часового.
Картина была "ещё та!". На бруствере из мешков с землёй лежала снайперская винтовка СВД, а рядом сидел человечек в очках с толстенными линзами. Да и в его каску могло вместиться две такие головы.
- Кто тебя снайпером поставил?-поинтересовался я на ходу.

Мне не ответили.
- Хотя, правильно!.. -продолжал я. - Тебе, наверное, и прицел-то не нужен. Да?

Солдатик равнодушно глянул на меня и молча отвернулся к амбразуре. Как я понял, ему уже давно было наплевать на всё и на всех. Лишь бы поскорей вернуться домой из этого пекла.
Группа уже начала спускаться по дороге вниз, в карьер, когда поравнявшийся со мной Стас Гарин показал вправо.
- Летом здесь бээмдэшка спускалась. - сказал он. - Механик зазевался и машина упала с обрыва. На башне лейтенант сидел. Так его насмерть задавило.
Я подошёл к правому краю дороги и заглянул вниз. Глубина была метров 30.
- А с механиком что? -спросил я Стаса.
- Да ничего. -беспечно отозвался Гарин. - Он же внутри сидел. Только шишки себе набил. Да и потом... Тоже ничего!.. Это мне десантура рассказала.

Мне стало искренне жаль случайно погибшего командира. Ведь молодой офицер ВДВ мог бы ещё жить да жить!..
- Да-а. -сказал я. - Уж лучше бы этого механика задавило. Тут можно и на танке проехать.

Дорога действительно была достаточно широкой и нам оставалось лишь строить догадки по поводу истинных причин произошедшего. Но, увы... Молодой офицер погиб и это было нашей общей безвозвратной потерей.
Около часа мы пристреливали оружие. Потом солдаты вволю постреляли по банкам и цинкам. Надо же им было привыкнуть к своему оружию.
С наступлением сумерек мы начали выдвигаться обратно. Группа в походном порядке стала подниматься по дороге и...
И тут я резко скомандовал:
- Противник - слева!

Справа от нас поднималась отвесная стена среза карьера. Слева же был обрыв и внизу карьер. Здесь можно было отработать тактику выдвижения вместе с боевой стрельбой.
Услыхав команду,разведчики разом бросились влево занимать выгодные позиции. Защёлкали предохранители на автоматах. Дольше всех возился расчёт АГС-17. Вот и они готовы к стрельбе.
- Огонь!

Все разом нажали на курки и воздух разорвало пулемётными и автоматными очередями. В надвигающихся сумерках было очень хорошо видно, как трассирующие пули вонзаются в мишени на дне карьера. Запыхтел выстрелами и станковый гранатомёт, отчего противоположный склон карьера расцвёл яркими вспышками разрывов гранат.
Постепенно выстрелы затихли - и новая команда:
- Гранаты - к бою!

Все бойцы разом завозились, доставая из подсумков ручные гранаты Ф-1 и РГД-5. Минуту спустя все они опять замерли. Значит, готовы.
- Гранатами - огонь!

Разом взметнулось полтора десятка рук и в воздухе защёлкали запалы. Через несколько секунд внизу, на дне карьера раздались глухие разрывы гранат.
- Гранатами! - подал я предварительную команду и спустя секунд 20 уже другую. - Огонь!

Мы закидали дно карьера оставшимися гранатами и на этом наша огневая подготовка закончилась. Надо было поскорей идти обратно. Ведь у нас сейчас оставалось только по одному магазину патронов на каждый ствол.
Уже совсем стемнело, когда мы вернулись в расположение роты. Солдаты сразу пошли на ужин. А потом, до отбоя чистили оружие и снаряжали магазины патронами.
А в это же время в дагестанском городке Кизляр...
С приближением сумерек дагестанские парламентёры вновь пошли к Салману Радуеву и повторили своё предложение об обмене большей части заложников на автобусы и безопасный проезд с освобождением остальных дагестанцев после пересечения административной границы с Чечнёй. Салман Радуев медлил с ответом... Тогда парламентёры стали говорить о том, что нападение дудаевцев на мирный город Кизляр уже ухудшил отношение всех дагестанцев к чеченцам... А затягивание процесса освобождения женщин и детей может привести к ещё более худшим результатам...
Однако на командира "диверсионного отряда" всё это не произвело почти никакого впечатления. Тогда 8 дагестанских депутатов предложили Салману Радуеву обменять себя на часть захваченных женщин и детей. Полевой командир Радуев неожиданно согласился.
Так сложный переговорный процесс внезапно сдвинулся с мёртвой точки. 8 депутатов парламента Дагестана по своей воле стали заложниками и взамен их обрела свободу часть женщин с детьми. Их отпустили на волю и они наконец-то оказались в безопасной обстановке.
Однако общая ситуация всё ещё оставалась сложной - ведь в заложниках у террористов ещё оставалось огромное количество кизлярцев. И переговоры продолжились.
Спустя какое-то время дагестанские парламентёры и чеченские террористы достигли такого предварительного варианта: боевики получают ещё одну партию добровольных заложников из числа милиционеров и журналистов, взамен чего на свободу отпускается некоторая часть заложников; на следующем этапе радуевцам предоставляются автобусы и тогда чеченцы освобождают следующую партию кизлярцев; затем отряд Радуева вместе с оставшейся частью заложников выдвигается на автобусах к дагестано-чеченской границе и там отпускают на свободу всех без исключения заложников; После всего этого чеченцы едут в Чечню.
Однако Салман Радуев по-прежнему не торопился с окончательным ответом, опасаясь скрытых подвохов. Тогда свои личные гарантии в письменном виде ему дал Председатель Госсовета Дагестана. Переговоры вроде бы продвинулись ещё дальше... Оставалось решить чисто технические вопросы по способу обмена кизлярцев на добровольных заложников, выбору маршрута передвижения, предоставления автобусов, обеспечения милицейского сопровождения на всём пути следования колонны...
Все опять ждали...

Глава 5. "РЕБЯТА, РАБОТЫ ВАМ - НА 40 МИНУТ!"

Разбудили нас около 5 утра. Накануне командир первой роты заступил в наряд дежурным по ЦБУ. И как только в наш батальон поступил приказ, он сразу же прибежал в роту поднимать группу. До 7 утра мы должны были наскоро позавтракать, получить оружие и экипироваться.
- А с маскхалатами как быть? -спросил я, быстро одеваясь. - Они-то у нас... Сам знаешь какие!

Майор Пуданов задумался. Согласно наисвежайшей директиве командования моя разведгруппа должна была быть одета в белые маскировочные халаты. Они у нас имелись... Но ещё на прошлом декабрьском выходе мы облачались в них чуть ли не каждый вечер, из-за чего все наши зимние маскхалаты оказались настолько изношены и запачканы, что сейчас их невозможно было использовать для надёжной маскировки. В нашей ротной каптёрке конечно хранилось несколько новеньких комплектов, но на всю группу их не хватало.
- Ну, так что? - спросил я товарища майора, уже обуваясь.

Ротный подумал ещё минуту и приказал идти на построение в обычном горном обмундировании. Он надеялся при комбате раскрутить начальника вещевой службы, чтобы тот выдал на всю мою группу новенькие маскхалаты.
Так оно и вышло. Без десяти семь группа уже стояла перед штабом батальона. Вокруг было тихо, темно и холодно. С опозданием в полчаса к нам присоединилась вторая группа второй роты, а ещё минут через 10 - 15 стали подтягиваться начальники служб и офицеры управления батальона. Вторая группа вышла на построение уже в белых маскхалатах и поэтому была похожа на шеренгу стоящих с оружием Дедов Морозов. Это их обличье агрессивных новогодних старцев более всего подчёркивали белые чехлы от маскхалатов, которые разведчики второй группы понадевали на свои головы наподобии колпаков.
Наш ротный сразу же подошёл к начвещу, сказал ему что-то и тот молча кивнул головой. Через несколько минут прибежал солдатик с вещевого склада, принёсший новые маскхалаты на нашу группу. Вскоре и мы оказались одетыми во всё белое, правда, чехлов на головы не надели. На мой командирский взгляд, вместо этих ночных колпаков мы могли бы использовать для маскировки капюшон, который был намного просторней и маскировавший голову с шеей гораздо лучше.
Затем к обоим группам стали поочерёдно подходить начальники служб, чтобы проверить готовность бойцов и офицеров к выполнению боевой задачи. Так было положено... Первым делом мою разведгруппу проверили на наличие у каждого бойца алюминиевого жетона с его персонально-идентификационным номером. Уж что-что... Но висящие на шеях пластинки имелись у всех.
Начальник медслужбы проверил наличие у командиров групп обязательного промедола и я быстро продемонстрировал ему свои "богатства". Затем капитан Косачёв проверил у каждого стоящего в строю военнослужащего наличие индивидуальных перевязочных пакетов и резиновых жгутов. У всех всё имелось. После этого дотошный начмед приказал солдатам разуть правую ногу и выставить её "вперёд на пятку". Как оказалось, практически все бойцы были в старых, то есть в несвежих портянках.
Через 5 минут опять прибежал солдатик с вещевого склада и выдал каждому разведчику по паре новеньких зимних портянок. Таких толстых байковых портянок, которые грели ноги намного теплее. Потому-то солдаты меняли портянки с большим удовольствием. Правда, и те, старые не выбрасывали... А то мало ли что?!..
На этом тёплом моменте работа нашего медицинского чудотворца, к сожалению, закончилась... И капитан Косачёв молча отошёл в сторонку, чтобы не мешать другим. После начмеда мимо моей группы медленно прошёлся начальник службы РАВ, придирчиво осматривая оружие и амуницию.
На таких, то есть предбоевых построениях меня очень умиляла неслыханная щедрость начальников служб. Правда, не всегда это было, но тем не менее случалось и такое!.. Ведь группы уходили на настоящие боевые задания!.. В обычные же дни застать этих начальников на своих складах было трудно, а получить на группу какое-либо имущество - тем более... То есть очень тяжело. А вот на таких построениях что-то хорошее выпадало и на нашу долю.
Начальник связи батальона Костя Козлов подошёл ко мне не один. Он привёл с собой двух солдат-связистов, которые должны были обеспечивать мою группу радиосвязью с батальоном. Старший лейтенант Козлов проверил, сколько у меня имеется радиостанций для связи внутри группы и деловито поинтересовался, есть ли у нас запасные батареи к ним. Я отвечал утвердительно и уже в свою очередь задал ему встречный вопрос. Костя заверил меня, что у его связистов исправные радиостанции и они могут работать на них достаточно хорошо.
Начальник связи тоже имел при себе оружие и полную экипировку. Оказалось, что он летит вместе с нами. Это нас немного порадовало: в таком случае проблем со связью быть не должно.
Но я был бы рад ещё больше, если бы и начальник продовольственной службы полетел вместе с нами. Но товарищ майор был сейчас совсем без оружия и поэтому вряд ли бы он согласился на столь ответственную миссию. Однако его присутствие всё же напомнило мне о чём-то важном.
Пока ждали командира батальона, мы с ротным обсудили один щепетильнейший момент и майор Пуданов после короткого раздумья торопливо зашагал по направлению к нашей роте. Я приказал одному своему бойцу догнать ротного, сопроводить его до каптёрки и принести сюда один ящик сухого пайка. Ведь на аэродроме мы могли прождать очень долго, а на голодный желудок много не навоюешь. Пять минут спустя, к нашей тихой радости, появился запечатанный ящик с сухпайком, который в спешке положили на пригорке позади строя группы.
Впереди уже показался комбат. Он выслушал доклады своих заместителей и начальников служб. После чего он прошёлся вдоль строя наших групп, проверяя экипировку солдат. Затем майор Перебежкин стал перед строем и начал зачитывать боевой приказ.
-"Вооружённая группа Салмана Радуева совершила рейд на город Кизляр, блокировала аэродром и захватила городскую больницу с заложниками. Численность боевиков составляет 250 - 300 человек. Сколько заложников, пока неизвестно. На переговорах было решено предоставить террористам автобусы для проезда вместе с заложниками на территорию Чечни. Наша задача: на маршруте передвижения колонны боевиков нашей авиацией будут подбиты головной и замыкающий автобусы. Одновременно с этим с вертолётов Ми-8 будут высажены наши группы и ещё отряд десантников в тридцать-сорок человек. Затем мы приступаем к поражению боевиков. С воздуха нас будут поддерживать вертолёты и авиация."
Тут комбат добавил уже от себя:
- Это предварительная постановка задачи. В случае необходимости она будет уточняться. Как сказал один начальник, работы там для нас на 40 минут.

При его последних словах я только поразился гениальной мудрости и даже прозорливости штабного руководства, которое уже, наверное, лет 10 только тем и занимается, что штурмует колонны в 300 боевиков силами в 70 - 80 бойцов. Тогда как такие случаи вообще не предусмотрены ни в одной Инструкции по боевому применению разведгрупп спецназа, а также ни в одном Боевом Уставе ВДВ... Несмотря на что, наш доселе неизвестный военный гений с точностью до минуты рассчитал время на всю операцию.
А комбат уже скомандовал нам "Напра-ВО" и две разведгруппы послушно повернулись в нужную сторону.
- А вдруг мы опоздаем и не уложимся в эти 40 минут?-громким шёпотом пошутил сзади мой стажёр-лейтенант. - Может им сразу скажем, что мы не управимся за это время? Пусть накинет пару минут.

Я не успел ответить ему. Нам уже скомандовали: "Правое плечо! Шагом-МАРШ!" и моя группа в колонну по-одному начала первой выдвигаться на аэродром.
Я вёл за собой своих подчинённых и на ходу обдумывал складывающуюся ситуацию. Боевиков действительно было многовато... Тогда как нас выделялось против них слишком мало. Две наши разведгруппы и "30 - 40 десантников" - это конечно очень хороший образец боевого взаимодействия ВДВ и спецназа ГРУ... Но если бы к нам сейчас присоединилось столько же бойцов "Альфы"... А также аналогичное количество "Витязей"...
"Ну, и столько же... Кого-нибудь ещё!.. Жалко, что бердский батальон на боевых... Вот тогда бы получился нормальный расклад. То есть почти что "один к одному"!.. А тут... 250 - 300 боевиков против наших двух разведгрупп и "30 - 40 десантников"!.. Как будто их поточнее не могли посчитать!? "Тридцать -сорок"!.."
Метров через 200 я сделал шаг в сторону и стал ещё раз осматривать проходивших мимо меня бойцов. Когда со мной поравнялся замыкающий солдат, мне отчётливо стало ясно, что в группе явно "чего-то" не хватает.
Я догнал нужного мне бойца и спросил на ходу:
- Ты, такой и сякой, где сухпай?

Солдат был явно удивлён таким житейским вопросом:
- Так мы ведь уже на задание летим!
- Ну, и что!? -возразил ему я. - Бегом за коробкой!

Мы уже начали загружаться в вертушку, когда появился боец с заветной большой коробкой. Слава богу, она никуда не пропала и даже оставалась такой же запечатанной... Что меня только порадовало. Ведь в ней находилось шестнадцать сухих пайков и этого количества должно было хватить на всю нашу группу сроком на целые сутки.
- Молодец! -похвалил я солдата, поднимающегося на борт с коробкой. - Лично отвечаешь за её сохранность!

Война конечно же войной, но обед всегда должен быть по расписанию. Это во второй группе солдаты положили по одной консервной банке в свои наспинные рюкзачки с боеприпасами. Но в отличие от их командира я думал несколько по-другому и поэтому лично проинструктировал своего бойца тире кормильца.
- Когда группа будет высаживаться из вертушки, ты прыгаешь последним. Понял? Но перед прыжком выбросишь эту коробку. И всё! На земле ты действуешь уже вместе с группой. А коробку мы потом найдём, если что. Понял?

Боец кивнул мне и сел на коробку. В салоне было тесновато и ему не хватило места. Ведь на нашу первую разведгруппу выделялся только один вертолёт.
"Соответственно на вторую группу - второй борт. А на "30 - 40 десантников" - третий и четвёртый... Да-а-а... 4 "восьмёрки" и наверняка столько же будет "двадцатьчетвёрок". Вот и вся авиационная поддержка!"
Вот винты вертолёта дрогнули и начали с лёгким нарастающим шумом набирать обороты. Через пару минут рёв двигателя дошёл до максимального и под нашими ногами мелко задрожал пол. В ожидании привычного толчка, когда вертолёт начинает рулёжку или же вертикальный подъём, я посмотрел в иллюминатор. Но местность снаружи оставалась неизменной... Вдруг обороты резко упали и авиационные турбины медленно стихли.
В этой тишине из кабины лётчиков вышел командир борта и негромко сказал нам:
- Пока отбой! Ждём приказа.

Поначалу мы сидели в вертолёте и молча ждали, что приказ на вылет поступит через 10 минут, потом через 20... 30 минут... Но мы прождали уже час, а "добро" на взлёт нам не давали.
В салоне стало зябко. Ведь одет я был достаточно легко, так как рассчитывал на то, что нас сразу бросят на колонну. Лично я был одет в горное обмундирование, правда, под ним имелось два свитера. На бойцах были зимние куртки. Спустя ещё один час ожидания мы стали слегка замерзать даже в салоне вертушки. Ведь снаружи стоял местный чеченский морозец.
Чтобы согреться, мы начали отрабатывать взаимодействие группы при десантировании по-штурмовому. При такой высадке вертолёт летит над землёй с небольшой скоростью на высоте трёх-четырёх метров. В открытую дверь по очереди выпрыгивают разведчики, которые сгруппировавшись приземляются прижатыми ступнями и сразу же перекатываются через бок, чтобы погасить скорость. После чего вскакивают на ноги, отбегают на необходимое расстояние и сразу же занимают позиции для стрельбы лёжа.
В нашем же случае вертолёт стоял на земле и мы отрабатывали десантирование, как будто бы Ми-8 завис неподвижно над площадкой. Разница заключалась лишь в том, что разведчики десантировались не через одну секунду друг за другом, а с чуть бОльшим интервалом. Этот запас времени был необходим для того, чтобы уже приземлившийся солдат успел перекатиться вбок и отбежать в нужную сторону без опаски, что сверху на него свалится следующий боевой товарищ.
Дело оказалось верным. Через 10 минут мы все уже согрелись. Правда, белые маскхалаты пришлось снять, чтоб не запачкать их. А спустя полчаса от разгорячённых бойцов уже поднимался лёгкий пар, чётко выделявшийся в морозном воздухе.
Для молодых солдат это было первое реальное знакомство с нашей вертолётной техникой, поэтому вначале бойцы действовали немного скованно и неуклюже: выпрыгивая в открытый дверной проём, они умудрялись цепляться за края борта оружием или элементами амуниции. А их попытки забраться с площадки во-внутрь вертолёта без трапа и посторонней помощи были до того безрадостны и безрезультатны, что наблюдавший за нами борттехник не выдержал и установил перед дверью штатную лесенку. Тут мне пришлось вмешаться и попросить её убрать.
- Да они вдвоём не могут его, одного забросить. С двух сторон под зад толкают и всё бестолку!.. - недовольным тоном проворчал вертолётчик. - А если чего тут попортят?
- Не попортят. - ответил я борттехнику. - Пусть здесь, на бетонной взлётке потренируются, а то с земли вообще не смогут заскочить на борт.

Хоть и после десятка таких вот неумелых попыток, а тем более с моими подсказками, молодые бойцы всё равно бы приучились быстро взбираться в вертолёт. Но времени было в обрез...
Поэтому я тоже не сдержался:
- Ну-ка, отошли от двери! Смотрите сюда! Эх, старость - не радость..

Только лишь для того, чтобы ускорить процесс обучения своих молодых солдат и чтобы попутно спасти от полного разрушения наш стареющий вертолётный парк, который и так уже очень долгое время не пополнялся новой техникой из-за якобы отсутствия денег у родного Министерства Обороны... В общем, мне пришлось пожертвовать чистотой моего горного обмундирования и показать военной молодёжи способ быстрого попадания в салон вертолёта без трапа и подталкивающих снизу рук товарищей.
Сперва, чтобы не сбить прицел, я отдал свой Винторез бойцу и взял у него автомат напрокат.
- Смотрите!.. Подбегаете к двери и осторожно правой рукой забрасываете, а ещё лучше кладёте на пол своё оружие. Левая рука в это время уже хватается за край проёма, вот здесь, у самого пола. Правая рука уже положила оружие и тоже нащупывает обрез двери справа. Или просто упирается в пол! В этот момент подпрыгиваете, подтягиваетесь на руках внутрь и животом ложитесь на пол вертушки. Почти одновременно подбираете под себя правую или левую ногу, чтобы её коленом упереться в проём двери. Затем встаёте на карачки... То есть втягиваете вторую ногу. Быстро бежите дальше в салон, не забывая подобрать свой автомат.
После этого демонстрационного показа я спрыгнул на взлётку и опять обратился к своим подчинённым.
- Только что я показал вам все действия медленно, а вот сейчас всё будет в комплексе и безостановочно.Смотрите!

Несколько минут спустя я тщательно обтряхивал свою горку и, стоя в стороне от двери, внимательно наблюдал за тем, как действия солдат становились более умелыми и быстрыми.
- Пулемётчик запрыгивает последним из солдат. Предпоследние 2 человека должны ему помочь: подать ему руки и втащить его на борт. У него кроме пулемёта ещё и РД с патронами.
- Товарищ старший лейтенант, а гранатомётчику кто-то должен помогать?-спросил меня разведчик с РПГ-7.
- А ты как раз передо мной запрыгиваешь. Я и помогу - твоей шайтан-трубой снизу буду подталкивать! - сказал ему сержант-контрактник и тихо рассмеялся. - Ты только выстрел из неё вытащи...
- Но-но!.. -заступился я за молодого бойца. - Не умничай тут!.. А то...
- Знаю-знаю! Мины, растяжки...

За нашей тренировкой наблюдали бойцы и офицеры второй группы, которые вышли из своей вертушки перекурить на свежем воздухе. В 50 метрах дальше у двух Ми-8 виднелись фигуры, как и мы одетые в белые маскхалаты. Это были те самые "30 - 40 десантников", которых вместе с нами назначили штурмовать колонну радуевцев.
Вскоре был устроен перекур и среди уставших солдат моей группы. Вокруг повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь негромкими возгласами разведчиков и отдалённой перестрелкой с блок-постов.
Затем командиров групп вызвали к комбату, который довёл до нас оперативную обстановку: колонна автобусов уже была в пути и до границы с Чечнёй оставался всего километр. Но именно на этом километре был мост через реку. И этот мост наши вертолётчики разбомбили прямо перед головным автобусом. Колонна с боевиками и заложниками развернулась назад и теперь находилась в близлежащем дагестанском селе, в котором, кстати, располагался блокпост с нашим ОМОНом. И сейчас в этом селе вроде бы идут переговоры о дальнейшем маршруте боевиков.
- Так!.. Село называется Первомайское. Отметьте его у себя на карте.-сказал комбат нам обоим. - И на этом пока всё!

Командир второй группы взял у майора Перебежкина его толстый красный фломастер и сделал им отметку в своей топокарте. Затем и я подчеркнул название этого дагестанского села.
Потом мы разошлись по своим вертолётам. Комбат летел со второй группой, где также были начальник связи батальона и майор Мороз.
А вместе с моей группой, как оказалось, полетит сам начальник разведки 58-й армии, то есть всей нашей войсковой группировки в Чечне. Это был среднего роста плотный полковник, совсем не похожий на штабных "работяг". Как потом выяснилось, в Чечне он был с самых первых дней. Непосредственно участвовал во взятии Грозного и был при этом ранен. После этого он мог бы отсиживаться в штабах, но его чаще видели на передке, чем в тылу.
В полдень напомнил о себе пустой желудок. Ведь ранним утром мы практически не завтракали. Теперь нам следовало восстановить справедливость по данному вопросу. Мы связались с майором Пудановым и вскоре дневальный из наряда по первой роте притащил нам несколько буханок хлеба. На каждую тройку бойцов было выдано по одному сухпайку и через несколько минут все солдаты принялись дружно выковыривать своими ложками содержимое консервных банок.
Мы, трое офицеров, тоже достали банки с кашей и тушёнкой. Пригласили к столу и начальника разведки. Товарищ полковник по-свойски подсел к нам, привычно достал из внутреннего кармана свою ложку и принялся трапезничать вместе с нами.
Покончив с обедом, мы вышли из салона вертушки покурить. Погода была хмурая - по небу плыли низкие тёмносерые облака и я втайне понадеялся на отмену вылета.
Но тут прибежал командир батальона с картой в руке и сразу же вызвал к себе командиров групп.
- Так! Вылетаем прямо сейчас! -торопливо заговорил майор Перебежкин и показал нам на карте площадки десантирования. -Твоя группа высаживается здесь, на опушке леса. Ты - вот здесь!.. Ближайшие ориентиры: мост и дом лесника!.. Десантники в километре южнее ваших групп. После высадки выдвигаемся к селу. По местам!

Лопасти вертолётов уже дрогнули и пошли одна за другой по кругу. Моя группа сидела в салоне и борттехник убрал за мной лестницу. Через несколько минут турбины набрали большие обороты и вертушка сразу начала вертикальный взлёт. Внизу в последний раз мелькнули бэтээры и танки на блокпостах по периметру базы и мы понеслись на небольшой высоте над скучным зимним пейзажем. В иллюминаторы было видно, как слева и справа от нас летят ещё несколько Ми-8 и четвёрка Ми-24-х.
Солдаты уже успели по моей команде зарядить оружие и теперь сидели напряжённые и готовые неизвестно к чему. Лица у всех были сосредоточенные и лишь в глазах иногда скользило внутреннее волнение. Так мы и летели...
Вскоре мощное гудение авиационных турбин перешло на другой режим, слегка послабее. Затем наша вертушка зависла над землёй и стала осторожно снижаться. Мы были на месте выброски.
Я сидел у входа и смотрел в иллюминатор. Когда до земли осталось несколько метров, я взялся за ручку двери и посмотрел на начальника разведки. Тот молча кивнул головой и я резко отодвинул дверь влево. В лицо сразу же ударил морозный воздух, но я уже выпрыгнул вниз. В эту снежную круговерть...
Приземлившись и перекувыркнувшись, я вскочил на ноги и отбежал на десяток метров вперёд по курсу вертолёта. Здесь я быстро залёг и осмотрелся. Впереди был зимний лес, без каких-либо признаков жизни и людей, тем более вооружённых. Оглянувшись назад, вижу, как из вертолёта выпрыгивает последний солдат, а вслед ему вылетает коробка с сухпаём. Спустя секунды грохот вертолёта резко пошёл вверх и растаял в морозном воздухе. Лишь в трёх-четырёх километрах юго-восточнее нас барражировали по кругу несколько Ми-24.
Я осмотрел залёгшую группу и посчитал солдат. "Так! Все на месте."
Десантирование прошло нормально, никто из бойцов не получил травм. Только заветный наш картонный ящик не выдержал удара и расползся по углам от собственного веса.
В сотне метров от нас десантировалась группа из второй роты. Вместе с нею был и комбат. Вот вторая группа определила направление на село и начала короткими перебежками покидать площадку десантирования. Вот командир батальона махнул рукой и мне.
- Товарищ майор! -крикнул я комбату. - Разрешите тайник?..

Тут мой голос осёкся, ибо я увидел такое зверское выражение на лице товарища майора... Который был явно недоволен задержкой в выдвижении моей группы... И который при этом ещё услышал мою недосказанную просьбу... Поэтому когда в воздухе прозвучало его непечатное словосочетание в мой персональный адрес... Тут я перестал чему-либо удивляться и совершенно передумал закладывать сухпай в первое попавшееся место... То есть в так называемый тайник.
- Бычков, вперёд! - крикнул я.

Боевая тройка сержанта Бычкова тутже понеслась в нужном направлении, не забывая делать зигзаги и прикрывать друг друга. Следом за ними рванулась и вторая тройка... Затем третья...
Потом побежал и я... Заметив, что майор Перебежкин немного успокоился и сменил свой гнев на что-то неопределённое... Ибо он уже отвернулся в другую сторону... Я плюхнулся на снег и сразу же показал рукой на многострадальный наш сухпай.
Оставлять его в чистом поле было нельзя и солдаты мой безмолвный приказ восприняли правильно. Несколько бойцов из крайних троек, которые пробегали мимо нашего продовольственного богатства, свернули к нему и быстро побросали коробки сухпая в ближайшую канаву. Я вполголоса приказал контрактнику Яковлеву запомнить место закладки этого "тайника".
- Вперёд-вперёд! - крикнул я своим "отставшим" бойцам.

Вот и начала по-настоящему перебегать моя группа. Стремительный бросок вперёд, несколько зигзагов на бегу, падение на землю, незамедлительный перекат вбок и изготовка к бою... Затем несколько минут напряжённого всматривания вперёд... И затем очередной рывок по направлению к врагу.
Мы быстро догнали вторую группу и пошли наравне с ней. Здесь везде лежал неглубокий снег и мы через пять минут взмокли от трудного бега. Однако останавливаться было нельзя и наши белые фигуры по-прежнему неслись вперёд, падали, перекатывались... И вновь бежали дальше.
-Быстрей-быстрей! - подгонял всех комбат.
Заняв очередную огневую позицию, я полез во внутренний карман за картой. Нужно было определиться на местности и понять, сколько же нам ещё осталось бежать. Но, увы... Как только я определил наше местоположение, так мне пришлось рвануть дальше.
Через несколько десятков метров у меня опять появились две-три минутки, чтобы всё-таки определиться на местности. Как я понял... Топографическая карта была уточнена лет 10 - 15 назад и почти не соответствовала местности: на карте простиралось чистое поле, а нам приходилось перепрыгивать канавы и карабкаться по буграм. И наоборот. Наши перебежки и зигзаги дополнялись естественными препятствиями...
Когда мы добрались до основательной водной преграды, топографические обозначения нам уже не врали - ведь эта мутная река действительно совпадала с синей змейкой на карте. Однако деревянный мост отсутствовал и нам пришлось бежать вправо, чтобы найти более-менее подходящее место для переправы. По берегам росли кусты и, прикрываясь ими, мы просто бежали. Обозначенный на карте мост оказался на километр дальше, то есть у самого дома лесника.
Мы залегли в сотне метров от дома и ждали, когда головной дозор второй группы обследует его и даст "добро" на дальнейшее передвижение. Вот рослый боец ударом ноги распахнул дверь и заскочил внутрь. Дом лесника оказался пуст. Лишь неподалёку паслось стадо в десяток коров.
По скрипучему мосту наши группы перешли Терек и опять рассыпались по полю ломаной цепью. Где-то впереди было село. Над ним-то сейчас и кружили вертолёты. Судя по ним, можно было предположить, что село уже близко... До него нам оставалось километра полтора или два... Не больше.
Но село Первомайское я увидал лишь тогда, когда заполз на гребень высокого, в 3 метра, земляного вала. В полукилометре от нас находилось село. В бинокль я хорошо видел колонну автобусов разных марок, стоявших на северной окраине Первомайского. Рядом с этой колонной задрал в небо свой крупнокалиберный пулемёт БТР-80. Тут же возвышался сложенный из бетонных блоков милицейский блокпост. Неподалёку от окраины на бугре в окопах торчало 3 фигуры. Было видно, что это боевики, выставленные в охранение. Такие же фигуры людей в чёрном шастали меж автобусов.
А вот новосибирских омоновцев нигде не было видно. Согласно последнему боевому распоряжению, наши группы должны были выйти к омоновскому блокпосту и ждать там дальнейших указаний. Но боевики уже были повсюду... И куда нам выдвигаться, и с кем соединяться... Нам было непонятно.
Пока мы лежали за валом и ждали дальнейших приказов, по радиостанции нам передали неожиданную весть: боевики взяли в заложники весь отряд новосибирского ОМОНа. Горе-сибиряки без единого выстрела сдали чеченцам свой блокпост с бронетранспортёром, а также личное оружие и сдались сами. Хуже всего было то, что радуевцы получили безвозмездно и даром целый БТР с крупнокалиберным пулемётом и станковый автоматический гранатомёт АГС-17.
Для нас это был... Не шок, конечно... Но что-то несуразное и даже непотребное! Что с трудом укладывалось в нашем сознании. Представлять собой целый ОМОНовский отряд в количестве 40 человек и быть в постоянном контакте с вышестоящим руководством, находиться на нашей территории и тем более в железобетонных укрытиях, иметь на вооружении бронетранспортёр, гранатомёты и автоматы... Не говоря уж про табельные пистолеты, ручные гранаты... И при всём этом арсенале просто взять, да и сдаться в плен боевикам, которые сами обложены нашими спецподразделениями!
Это было НЕЧТО!.. Действительно непотребное.
Как потом выяснилось, не всё было так просто!.. К утру 10 января дагестанские парламентёры и полевой командир Салман Радуев заключили в Кизлярской горбольнице соглашение, состоявшее из трёх пунктов:
во-первых: Боевики освобождают подавляющую часть заложников и получают взамен автобусы для проезда в Чечню, причём, с милицейским сопровождением и с правительственными гарантиями безопасности;
во-вторых: террористы с оставшимися заложниками выезжают из Кизляра и по прибытию в приграничное село Первомайское освобождают там последнюю партию захваченных кизлярцев;
в-третьих: после освобождения всех заложников отряд Салмана Радуева выезжает из Первомайского и по железобетонному мосту через Терек пересекает дагестано-чеченскую границу, от которой до ближайшего населённого пункта Азамат-Юрт им остаётся проехать всего 6 километров.
Таким было соглашение, заключённое в Кизляре и подкреплённое гарантиями Правительства.
Однако всё это было написано на бумаге!.. Это конечно же не тот вариант, когда по воде пишут вилами... И всё же здесь никогда не следует забывать про овраги! То есть про неизбежные и внезапно появляющиеся обстоятельства.
Чеченские террористы действительно отпустили почти всех заложников, оставив в обеспечение своей безопасности 160 кизлярцев. Боевики действительно выехали из захваченного города по направлению к селу Первомайское, причём, в сопровождении милицейского эскорта. Колонна автобусов с дудаевцами и заложниками действительно прибыла в село Первомайское...
Однако Салман Радуев принял решение не останавливаться в Первомайском и ехать прямиком до Азамат-Юрта, где и произойдёт освобождение всех оставшихся 160 заложников. Таким было новое условие Салмана Радуева!.. (С чем, ну, просто никак не могли смириться российские вертолётчики!)
Причины для нарушения только что заключённых договорённостей были более чем весомые. Выдвигаясь из Кизляра в Первомайское Салман Радуев мог видеть на поворотах внушительный "хвост", следовавший за его отрядом. Кроме того, пособники из числа местных жителей сообщали ему по радиосвязи о точном количестве автобусов, грузовиков и бронетранспортёров, которые сопровождают "защитников Ичкерии" на некотором удалении. Также от других, более проинформированных помощников Салман Радуев узнал о прибытии в Кизляр отрядов антитеррора, предназначенных именно для борьбы с такими как он террористами. И наконец приблизившись к селу Первомайское Радуев увидел барражирующие в воздухе боевые вертолёты Ми-24. Что и вызвало первые признаки неудовольствия на лицах боевиков. (Впрочем, российские пилоты также не испытали чувства светлой щемящей радости при появлении колонны террористов!.)
Не подозревая о последнем, сугубо субъективном факторе, полевой командир Радуев проанализировал три предыдущих обстоятельства... После чего он пришёл к одному логически верному выводу: если заложники будут освобождены им в селе Первомайское, то практически весь его отряд "защитников Ичкерии" падёт смертью храбрых где-то на полдороге к Азамат-Юрту.
Мысленно подытожив всё увиденное и услышанное... Быстро взвесив все "ЗА" и "ПРОТИВ"... И наконец связавшись по радиосвязи со своими ближайшими подчинёнными из других автобусов, то есть выслушав их мнения... Полевой командир Салман Радуев отдал приказ: не останавливаться в Первомайском и ехать дальше в Азамат-Юрт!
Так колонна из 9 автобусов и 2 грузовиков объехала село Первомайское по периметру, проследовав при этом мимо милицейского блок-поста на северной окраине. Находившиеся здесь новосибирские ОМОНовцы ещё несколько часов назад получили приказ вышестоящего руководства: ни при каких обстоятельствах не открывать огонь по радуевским террористам. Поэтому отряд боевиков спокойно и беспрепятственно миновал блок-пост с отрядом новосибирских ОМОНовцев. И поехал себе дальше!
Вот тут-то и отреагировали вертолётчики! Они сразу же доложили на свой КДП о том, что колонна с террористами и заложниками проехала по восточной и северной окраинам Первомайского, после чего нигде не останавливаясь помчалась дальше по направлению к мосту через Терек и соответственно к Азамат-Юрту. Что полностью срывало план российского командования по нарушению только что заключённых договорённостей.
Ведь товарищи генералы искренне надеялись на честность и порядочность Салмана Радуева! Ибо само Правительство дало ему свои письменные гарантии на безопасный и беспрепятственный проезд всего его отряда из города Кизляр до незанятых федеральными войсками районов Ичкерии. И поэтому Салман Радуев как полевой командир вооружённого отряда ЧРИ должен был строго соблюдать не только все пункты, но и сам дух только что подписанных договорённостей! То есть отпустить в Первомайском всех заложников и только после этого преспокойненько себе поехать далее в Азамат-Юрт... "Ну, и так далее!.."
И вдруг полевой командир Салман Радуев посмел нарушить своё же собственное слово! Слово кавказского мужчины и горца-вайнаха!.. То есть посмел отказаться от утренних договорённостей! Дагестано-чеченских договорённостей!.. То есть посмел фактически наплевать на письменные гарантии самого Правительства!.. Которое столь великодушно предоставило всему отряду Салмана Радуева безопасный и беспрепятственный проезд от города Кизляр до незанятых российскими войсками районов Ичкерии.
Ведь даже генеральский термин "Ну, и так далее!.." подразумевал под собой всего лишь навсего три сущих пустячка: небольшой авианалёт звена Су-24 с прицельным бомбометанием, штурмовка остатков колонны боевыми вертолётами Ми-24 и стремительная атака двух разведгрупп спецназа вместе с 30-40 десантниками. Причём, все эти три пустячка, ну, никоим образом не нарушили бы ни одного пункта достигнутых договорённостей. И тем паче ни одной гарантии Правительства Российской Федерации!
Ведь все эти "три пустячка" произошли бы на полдороге к Азамат-Юрту! То есть уже на той самой территории Чеченской Республики Ичкерия, которая не занята федеральными войсками!.. И на которую письменные гарантии совершенно не распространяются! Ведь Правительство взяло на себя обязательство обеспечить беспрепятственный и безопасный проезд отряда Салмана Радуева "до незанятых российскими войсками районов ЧРИ"! Следовательно данные гарантии распространялись на весь маршрут выдвижения колонны: начиная от Кизлярской городской больницы и заканчивая дагестано-чеченской границей. За которой фактически и начинался тот самый "незанятый российскими войсками район Чеченской Республики Ичкерия".
Однако ж... Юридически безукоризненные гарантии Правительства и с трудом вымученные договорённости были сорваны самым вероломным и подлючим образом - Салман Радуев не стал останавливаться в селе Первомайское и поехал дальше в Азамат-Юрт вместе со 160 заложниками.
Расстояние от села Первомайское до железобетонного моста через Терек составляло около километра и колонна из девяти автобусов с двумя грузовиками через несколько минут... Она смогла бы пересеч административную дагестано-чеченскую границу спустя пару сотен секунд... Однако ж... Товарищи генералы вовремя получили донесение вертолётчиков и поэтому кодовая аббревиатура "Ну, и так далее!.." тутже подверглась необходимой корректировке! Что в свою очередь привело к уточнению боевой задачи вертолётчикам... Которые немедленно выполнили новый приказ...
В общем... Ситуация приобрела совершенно другой оборот. Железобетонный мост через Терек был обстрелян управляемой ракетой с боевого вертолёта Ми-24. Пилот не промахнулся и мост был частично разрушен в тот самый момент, когда к нему уже подъезжал головной автобус. Вдоль движущейся колонны другие наши вертолёты выпустили несколько залпов неуправляемых реактивных снарядов. После этого все автобусы остановились, а боевики повыскакивали наружу и заняли оборону вокруг них. Однако больше по колонне огонь не открывался и через некоторое время напряжённого ожидания автобусы развернулись обратно у разбитого моста. Боевики вернулись в село.
Колонна с боевиками и заложниками остановилась на дороге вдоль северной окраины Первомайского. Новосибирцы настороженно встретили возвращающихся террористов, но к милиционерам подошло несколько боевиков, которые объяснили, что на время новых переговоров они побудут в селе и затем спокойно поедут дальше.
Действительно вскоре в переговоры с боевиками вступил сопровождавший колонну автобусов милицейский полковник, который командовал 5-ой оперативной зоной, куда входили и Кизляр, и Первомайское. Пока Радуев вёл с ним переговоры, боевики предложили новосибирцам сложить своё оружие в одном месте и выставить у него двух часовых: одного чеченца и одного омоновца. Боевики объяснили это тем, что кто-нибудь из милиционеров может случайно выстрелить и этим спровоцировать перестрелку. Новосибирский ОМОН - народ бывалый, всякое видал... и согласился! Так новосибирцы расстались со своим оружием.
Тем временем чеченским главарям надоело слушать условия и ультиматумы, которые выдвигал довольный самим собой милицейский полковник. К нему неожиданно подошло двое боевиков, один из которых попросту разоружил его, а второй наставил на него автомат. Полковник сразу понял, чего хотят боевики от него: выйти к новосибирцам и приказать им сдаться. Взамен боевики пообещали отпустить на свободу самого полковника и его охрану.
Полковник долго не раздумывал и вскоре он уже стоял перед милиционерами и приказал, в связи со сложившимися обстоятельствами, омоновцам сдаться в плен. Одновременно к часовому-милиционеру подошли несколько боевиков, разоружили его и отогнали к своим. Единственным, кто попытался оказать сопротивление, был заместитель командира милицейского отряда. Но было слишком поздно. Он был сразу же убит на месте короткой очередью. Так офицер ОМОНа расстался со своей жизнью, а оставшиеся в живых его подчинённые - со своей свободой.
А милицейский полковник был действительно отпущен на волю: хоть чеченцы и мастера на такого рода провокации, но своё слово они держат. Особенно,по отношению к тем, кто продал своих же.
Отпущенный полковник быстро забрал из сваленного в кучу оружия милиционеров свой автомат и АКСы водителя и охраны. Затем они сели в УАЗик и покинули Первомайское.
Этот милицейский полковник приехал на разбитый мост. Там уже находились вылетевшие вместе с нами десантники. Им первым полковник и сообщил новость о том,что Первомайское полностью занято боевиками, а новосибирский ОМОН "сдался в плен". Правоохранительный чиновник также поведал о том, что его самого Радуев отпустил для передачи властям чеченского ультиматума...
Так новосибирские ОМОНовцы оказались в плену. Бесцеремонно их обезоружив, боевики получили 38 автоматов, 4 гранатомёта, один ручной пулемёт и 2 бронетранспортёра. а также большое количество боеприпасов. Помимо всего этого радуевцы стали обладателями милицейской радиостанции с дополнительными аккумуляторами. Так что теперь они могли ещё и слушать милицейские радиочастоты.
Тем временем полевой командир Салман Радуев уже давал своё первое интервью в захваченном Первомайском:
- Мы захватили это село и будем здесь держать оборону. Вместе с нами находятся 160 заложников. Кроме того, на блокпосту мы взяли в плен 38 солдат с их вооружением и ещё целый склад боеприпасов и оружия. Мы будем здесь защищаться и здесь мы примем свою смерть...

После этого оператор перевёл видеокамеру на остальных чеченцев, большая часть которых встав в круг "скакала" друг за другом под воинственные песнопения и частые хлопанье в ладоши. Это чеченцы танцевали свой священный танец войны "зикр"...
Но основная масса боевиков, чётко выполняя приказания своих командиров рот и взводов, уже рассредоточилась по Первомайскому, подбирая себе огневые точки в расположенных на окраинах домах...
Наши группы оставались лежать на заснеженном валу и терпеливо наблюдали в бинокли и прицелы за селом. Над ним продолжали барражировать вертушки. На северной окраине каких-либо значительных изменений не происходило и Первомайское казалось спокойным. Автобусы по-прежнему стояли на том же самом месте.
Но зато началось интенсивное движение на дороге, ведущей на юг. Это к соседнему селу, сначала небольшими группками, а затем густым потоком потянулись люди. Они шли и шли... Это были жители Первомайского, которые наспех собрались и теперь быстро покидали родное село. Некоторые выезжали на легковых и грузовых автомобилях, тракторах и прицепах, автобусах и мотоциклах... Но преобладающая часть жителей шла пешком.
Так было захвачено село Первомайское.

Глава 6. ВО ВЛАСТИ ВЕТРА, ХОЛОДА И ТЬМЫ.

Начало смеркаться. Тут нам приказали сместиться вправо по валу. Быстро спустившись вниз и пройдя гуськом вправо метров 150 - 200, мы оказались в более-менее защищённом от ветра и чужих глаз месте. Тут кончалось поле и начинался густой кустарник. Здесь же стояли начальник разведки, наш комбат и несколько солдат.
- Командиры групп, оборудовать места для ночлега! Остаёмся здесь до утра. Выставить дозоры на валу!

Услыхав этот немногословный приказ комбата, я ничему не удивился: выставить дозоры и оборудовать ночлег в чистом поле - это было делом привычным. Однако в своих мыслях я искренне порадовался тому обстоятельству, что в нескольких километрах к северо-западу в "тайнике" на дне заснеженной канавы спокойно лежит и дожидается нас десяток суточных рационов. Быстро начинало темнеть и я, первым же делом, снарядил за сухпаём контрактника Яковлева с одним бойцом.
Сержант Бычков получил в своё распоряжение полевой бинокль и полез на вал наблюдать за боевиками. А мы занялись подготовкой своего ночлега. Часть разведчиков отправилась за дровами для костра, несколько человек начали убирать снег, остальные бойцы стали охапками собирать камыш, который небольшими островками рос на поле.
Место для костра моей группы было определено комбатом на дне неглубокой канавы, которая тянулась вдоль вала на всём его протяжении. В 30 метрах правее, на дне этой же канавы, связисты стали готовить место для костра комбата. Старший лейтенант Козлов сразу же забрал своих связистов из обеих наших групп. А пока эти бойцы-радисты собирали дрова и расчищали снег для костра высшего комсостава, сам начальник связи разворачивал радиостанцию и готовил её к работе. Ведь в наипервейшую очередь следовало установить устойчивую связь с нашим родным батальоном.
В 30 метрах левее моей группы готовилась к ночёвке вторая группа. У неё было самое лучшее место - среди небольшой, в десяток деревьев, рощицы. Что могло сильно облегчить им жизнь. Хоть за дровами далеко ходить не надо. А меж деревьев можно было натянуть навесы из плащ-палаток. Конечно если бы они были, эти плащ-палатки.
Но кроме оружия, боеприпасов и нескольких радиостанций, у нас сейчас не имелось ничего такого полезного. Мы же летели сюда всего на 40 минут. И поэтому пожинали плоды своей спецназёрской доверчивости.
Правда, один из нас уже давным-давно не был таким наивным юношей... И потому майор Мороз ощущал себя очень даже неплохо. Причём, вовсе не из-за своей по-настоящему зимней фамилии. Просто у него был богатый жизненный опыт и поэтому товарищ майор вылетел на эти "сорок минут" в меховой военной куртке и тёплых фетровых сапогах. Когда всем нам было объявлено о предстоящей ночёвке, майор Мороз даже предложил комбату Перебежкину не разжигать костров, чтобы не демаскировать ими местонахождение наших групп. Но все те, кто услышал эти слова товарища майора... Все те, кто сперва не поверил своим собственным ушам... А когда всё-таки поверил и быстро понял их смысл... Все они посмотрели на майора Мороз такими укоризненными взглядами... Что счастливый обладатель утеплённых сапог и меховой куртки-"Арктики" сразу же стушевался. Так вопрос о демаскирующих признаках был благополучно "дезавуирован"!
А время шло очень быстро и нельзя было терять ни одной светлой минутки. Пока остальные бойцы занимались сбором топлива,мы - офицеры группы и двое бойцов, при помощи подручных средств расчищали снег и утрамбовывали площадку на дне канавы. Работа шла с трудом... Из подручных средств у нас было несколько шомполов и один нож, которыми мы пытались расширить откосы канавы. Жизненное пространство требовалось нам большое. Ведь костёр должен не просто гореть на дне канавы, а ещё и греть сидящих вокруг него людей. Конечно,мы могли бы развести огонь и наверху, но от реки дул сильный холодный ветер и температура воздуха была минусовая. Поэтому в канаве хоть и было тесновато, но чуть-чуть теплее.
Вскоре посреди небольшой площадки занялся огнём маленький костёр. Вокруг него были уложены охапки почти сухого камыша, на которых можно было сидеть, подняв колени. Вначале наш костерок горел несильно - наломанные ветки и сучья были пропитаны влагой. Нагреваясь и выступая на изломах, эта древесная жидкость пузырилась и громко шипела.
Но когда вокруг разгоревшегося костра собралась вся группа, за исключением двух наблюдателей и парочки связистов, а также ожидаемых добытчиков, то именно тогда и выяснилось печальное несоответствие: площадка на дне канавы оказалась явно недостаточной для удачного размещения одного хорошего костра и 13 добрых молодцев.
А ведь к нам ещё должны были возвратиться "кормильцы", отправленные час назад на "поиски пропитания". Возможно в группу также вернутся и двое связистов, которых наше высшее главнокомандование врядли бы допустило в своё тесное общество, уже давным-давно образовавшееся вокруг их костра. Тогда как наш временный "бивуак" представлял собой одно сплошное мучение!.. Когда костёр разгорался, то сидевшие возле огня люди начинали спасаться от нестерпимого жара... Отдаляясь от костра подальше и соответственно выше по склону... Пока все не оказывались наверху, то есть на промозглом ветру.
Затем пламя угасало и всё начиналось заново!.. Люди спускались к к огню и опять подбрасывали в него дрова...
- Что за ерунда получается?! -ворчал старший лейтенант Гарин. - Когда костёр затухает, можно к нему спуститься и чуток погреться...
- Ну, а когда огонь разгорится... -так же ворчливо продолжал я, уворачиваясь от едкого дыма. - Опять надо наверх вылазить... Чтоб не сгореть!
- И так стоять там!.. Наверху, на ветру и вокруг костра на дне канавы! - закончил за всех нас лейтенант Винокуров. -А может?!.. Перенесём костёр наверх?! Чтобы не бегать туда-сюда-обратно?!

Так мы решили прекратить наши мучения. Минут через пять "учебно-тренировочный костёр" на дне канавы был затушен, а вытащенные из него горящие ветки возродили большой огонь на новом пристанище группы. Это была площадка на краю поля в 5 - 6 метрах от злополучной канавы и костёр здесь разгорелся более-менее ровно. Сюда же были перетащены охапки камыша. Правда, здесь наверху дул холодный пронизывающий ветер. Но теперь мы могли спокойно сидеть на своих местах и греться у костра.
Толстые сырые ветви горели плохо. Изредка в огонь подбрасывали сухой камыш и тогда яркое пламя на считанные минуты обдавало жаром наши лица и выставленные к огню ладони. Места вокруг костра опять хватало не всем. одни сидели у костра и иногда отворачивали от сильного жара лица, другие стояли за ними, протянув к огню замёрзшие за день ладони. Стоявшие тоже иногда отворачивались от огня, но только для того, чтобы погреть застывшую спину. Стоявших было всего несколько человек и они сразу же подсаживались к огню, если кто-то из сидевших покидал своё тёпленькое местечко.
Внезапно из темноты вынырнуло двое - это были наши добытчики-кормильцы. Контрактник и боец выложили коробки с сухпаём и старший "кладоискатель" бодрым голосом доложил, что приказание успешно выполнено, но один сухпай они так и не смогли найти в "этакой темноте".
- А как же! - сказал сидевший у костра Стас и принялся подгребать угли для разогрева консервных банок. - Хорошо, что вы хоть эти сухпайки нашли. И вообще!.. Ты хоть крошки вокруг рта смахни...

Сержант Яковлев недоумевающе обтёр ладонью свой подбородок, то ли действительно не понимая, почему смеются остальные солдаты... То ли делая вид... Что не понимает... Но невзирая ни на что, все присутствующие были рады долгожданному появлению наших кормильцев и тем более прибытию заветных коробок.
Сержант Бычков, являвшийся заместителем командира группы,уже сменился с наблюдательного поста и теперь исполнял обязанности зампотыла - делил поровну на всех принесённый сухпай. На каждых трёх солдат было опять выдано по одному суточному рациону. В небольшой картонной коробке находилось: две банки с кашей, такая же банка с тушёнкой, три упаковочки с двумя кусочками сахара-рафинада и пакетик чая. Каждая банка весила 250 грамм. Для их вскрывания прилагался маленький резак. В этот суточный рацион должна была входить ещё и буханка хлеба. Но хлеб мы с собой не захватили и теперь довольствовались тем, что имели.
Лет 8 тому назад, когда я начинал свою военную службу в качестве старшего разведчика-пулемётчика в такой же разведгруппе спецназа, мне пару раз доводилось лакомиться сухпайками пошикарнее. В суточный рацион входили такие деликатесы, как сгущённое молоко, тушёное мясо, сосисочный фарш, печёночный паштет и даже сало в стограммовых консервных баночках, плюс ещё три плиточки шоколада, витаминки, яблочный или виноградный сок, упаковка галет и, самое главное, две большие пятисотграммовые банки с борщом и "картофелем особым". Для подогрева придавались сухой спирт и непромокаемые охотничьи спички.
В Советском Союзе наш сухой паёк являлся самым высококалорийным из всех существовавших тогда на земле. Что соответствовало истине! Ведь лучше девятого сухпайка было только питание космонавтов. Но еда из тюбиков нас нисколечко не прельщала. Мы ценили свой сухпай №9!.. Ведь это был особый горный рацион и его выдавали для разведгрупп спецназа, воевавших в Афганистане как в горах, так и в пустынях. Группы нашего 6-го батальона ходили по пескам пустынь Регистан и Дашти-Марго. А поскольку таскать по барханам на себе такую кучу продуктов было тяжеловато, то поэтому мы начинали их есть ещё на базе.
- Ну, и потому что кушать тогда сильно хотели... - признался я с лёгким смешком. - А что делать?!

Но всё это было в старые добрые времена, когда нас снабжали очень хорошо. Когда Советский Союз ценил своих разведчиков специального назначения. Теперь настало другое время и нам приходилось есть каши и тушёнку из убогого пехотного сухпайка №1. Единственным достоинством этого сухпая было то, что по сравнению с НАТОвским рационом наши каши были намного вкуснее и сытнее.
На нас, троих офицеров, сержант Бычков поначалу выдал два сухпая, ведь в обед мы слопали одну коробку на четверых. Но сейчас мы хотели есть не очень сильно и поэтому от второй коробки отказались. Минут через пять наши банки на углях наконец-то разогрелись и мы стали орудовать ложками поочерёдно то в тушёнке, то в гречневой каше, то в рисовой...
Когда наши банки окончательно опустели, лейтенант Винокуров бросил их в костёр и стал следить, как в них выгорают жир и остатки каши. Затем почерневшие жестянки достали из огня и вычистили от сажи их внутренние стенки. Теперь в них можно было натолкать чистого снега и вскипятить чай.
- Бычков, проконтролируй, чтоб на часовых сухпай оставили! - приказал я сержанту. - За оставшийся паёк отвечаешь тоже ты!

Мой заместитель кивнул и ответил, что на двух наблюдателей-часовых паёк уже отложен, а на завтрашний день осталась почти половина принесённого сухпая.
- А это сколько? -тут же поинтересовался Стас.
Я посмотрел на своего оперативного офицера, который всегда отличался повышенным аппетитом... Но говорить ему я ничего не стал... Хоть он и влез в чужой огород...
Однако к своему заместителю я всё же обратился:
- Если можно, то скажи поточнее!
- 4 целые коробки и одна распечатанная. - пояснил Бычков. - Было 5 целых, но я отложил на двух часовых две упаковочки сахара, чай, кашу и тушёнку.

Я мысленно представил наши продовольственные запасы и остался ими вполне доволен. Не густо конечно... Но на завтрак нам хватит. Однако, как оказалось, я не учёл один фактор.
Когда мы пили горячий чай, меня позвал сержант Бычков и показал на подошедшего связиста.
- Товарищ старший лейтенант, пришёл связист. Комбат просит две коробки сухпайка. Давать?

Я подождал... Пока откашляется внезапно поперхнувшийся Стас... Пока мои мысли придут в порядок после такого коварного удара судьбы...
- Давай! - сказал я и тяжко после этого вздохнул. - Но больше никому!.. А то ещё неизвестно, что завтра будет.

Связист ушёл обратно к костру комбата, унося с собой 2 полновесные коробки. Нам же оставалось лишь греться у костра и довольствоваться разговорами о столь благоприятных стечениях обстоятельств. Нас отправляли сюда на 40 минут, а мы задерживаемся тут уже на сутки. Нам приказывали атаковать боевиков, однако ситуация складывалась совсем по-другому. Единственное, что нас радовало более всего - это прихваченные из ротной каптёрки 16 коробок сухпая.
- Старый воин - мудрый воин! - пошутил молодой лейтенант. -Никто ведь не думал, что вот так оно и обернётся.
- Война войной, а обед по расписанию!

Через полчаса к костру комбата вызвали командиров групп и их оперативных офицеров.
Речь командира батальона была короткой:
- Из каждой группы выставить по 2 наблюдателя! Им следить за местностью перед позициями групп и наблюдать за селом! Офицеры групп поочерёдно дежурят у костров и каждые полчаса проверяют наблюдательные посты! Если что случится - у нашего костра буду дежурить либо я, либо один из моих заместителей. Вопросы?

Вопрос был один: когда нам подвезут тёплое обмундирование, ночные бинокли и прицелы, а также другое барахло, которое так необходимо в полевых условиях?
Ответ был дан сразу: этот вопрос уже поставлен перед командованием и завтра будет ясно, что и когда нам привезут.
Вернувшись к своему костру, я приказал Бычкову разбить личный состав попарно и определить каждой паре время дежурства на валу.
- А наши связисты будут дежурить? Они ведь у комбата... -уточнил сержант контрактной службы.
- Будут. -ответил я. - Только распредели их в разные пары. Чтобы кто-то из них мог подбрасывать дрова в тот костёр.

Потом мы бросили жребий между собой, то есть тянули 3 спички. Из имевшихся в группе офицеров дежурить первым выпало лейтенанту Винокурову - с девяти вечера до полуночи. Затем, с ноля до трёх часов, должен был бодрствовать и караулить уже я. Ну, а Стасу предстояло дежурство с трёх до шести утра.
Однако офицерам следовало не только сидеть у костра, контролируя своевременность подбрасывания дровишек. Мы должны были не только проверять своих наблюдателей на валу, чтобы те ненароком не заснули и не обморозились. Нам предстояло в личном порядке осматривать окружающую местность каждый раз, когда нами будут проверяться посты.
А для начала нам следовало подняться сейчас на вал, чтобы поподробней определить на местности всевозможные направления и ориентиры, расстояния и сектора, не говоря уж про всякие полосы, азимуты, углы... Старший лейтенант Гарин сразу же заявил нам, что из всех здесь присутствующих он и так уже является самым умным, а потому ему можно остаться у костра. Посмеявшись над его "природной скромностью", мы с лейтенантом поднялись на вал рядом с наблюдателем и принялись изучать ночную местность.
Этим днём мы осматривали подступы к Первомайскому несколько часов подряд, но это было до наступления темноты. Так что сейчас нам следовало восстановить в визуальной памяти дневной пейзаж и кропотливо привязать его к этой плохо наблюдаемой ночной действительности. Я хорошо помнил, что на расстоянии в сто метров параллельно нашему валу возвышалась насыпь поменьше. За ней виднелся мощный железобетонный остов какой-то фермы. Слева от которой стоял маленький домик из красного кирпича с плоской крышей. За этими двумя строениями ближе к селу на возвышенности находился белый глинобитный дом, и вдоль канала тянулись невысокие развалины. За которыми уже виднелись дома Первомайского. Такими были ориентиры... Всё это было хорошо видно днём, но сейчас, ночью, на фоне белого снега смутно вырисовывались лишь тёмная насыпь, ферма да красный домик.
Такими оказались подступы. Само село было погружено в темноту. Наверняка в Первомайском отключили электричество. Только кое-где горело несколько тусклых огоньков. Возможно это боевики использовали автобусные аккумуляторы и "переноски", чтобы на всякий случай осветить подходы к северной окраине села. Там ведь проходила асфальтовая дорога и посередине окраины имелся мост над каналом.
Иногда на некотором удалении от Первомайского в тёмное небо взлетали осветительные ракеты. Это принимали меры военной предосторожности уже наши подразделения, подошедшие к селу с других сторон. Они-то и освещали близлежащую местность, опасаясь внезапного нападения боевиков.
Однако террористы по-прежнему сидели в Первомайском и никаких вылазок не предпринимали. Лишь изредка до нас доносились крики боевиков: "Аллах акбар!" Это перекликались радуевские часовые. Им там было довольно-таки комфортно. Ведь из опустевших домов они понатаскали для себя ковры и одеяла. Поэтому радуевцы и окликали друг друга этими возгласами, чтобы ненароком не уснуть на своём боевом дежурстве.
Наши солдаты на своих ночных постах не перекрикивались - они молча глядели в темноту за валом и тихонько замерзали. Дежурство каждой пары длилось один час, но морозец всё крепчал... Бойцы терпеливо лежали на нашем откосе вала, предварительно подстелив под себя небольшие охапки "якобы сухого" камыша. Но ночь была холодная, от реки дул промозглый ветер, камыш совсем не защищал, да и одежда была легковата... И солдаты отчаянно мёрзли. Особенно сильно стыли ноги в армейских ботинках с высокими берцами. Не спасали даже новые зимние портянки. Пока мы проверили оба наших поста, пальцы на моих ногах совсем закоченели.
Мы быстро вернулись к огню. Лейтенант сел у костра и отправил дежурного солдата за дровами. Я разворошил свою охапку камыша и лёг на неё спиной к огню. Вокруг костра уже спали вповалку солдаты. Все разведчики были в зимних бушлатах. У меня такой тёплой одежды не имелось и поэтому я устроился поближе к огню. Спать мне пришлось урывками - пока отогревалась спина, замерзала грудь. Когда разница температур становилась критической, я поворачивался к костру уже застывшей грудью. Таким же образом, как шашлык на вертеле, крутились и все остальные. Причём, подогреть бока не представлялось возможным. Из-за всеобщей скученности и тесноты приходилось лежать то на одном боку, то на другом. Иных альтернатив не имелось.
Во время моего дежурства костёр разгорелся сильнее - это сменившиеся наблюдатели и заступивший "костровой" натаскали целые охапки камыша и веток. Я сидел у огня и блаженно подставлял жару то левый, то правый замёрзшие бока. На постах часовые не спали и в селе было спокойно.
Вдруг в тылу наших групп раздалось несколько одиночных выстрелов. В 50 метрах позади нашего костра на дне большой канавы располагался тыловой дозор, который выставила вторая группа. Выстрелы послышались именно оттуда!
Я схватил свой Винторез и сидя на корточках осмотрелся по сторонам... А потом побежал к тыловому дозору. Там, у затухающего огня, стоял боец из второй группы и сонными непонимающими глазами смотрел на своего командира. Тот быстрыми хлопками тушил пламя на нагруднике солдата... Причём, тушил своими руками... На левой виднелась рукавица, тогда как правая была голой... А когда пламя погасло, эти хлопки тут же сменились глухими ударами, которые стали сыпаться на голову бойца.
Так началось безотлагательное служебное расследование. Как оказалось, этот солдат дежурил у костра на боку в горизонтальном положении, то есть лёжа на склоне канавы. И в один самый неподходящий момент, когда задремавший боец "случайно заснул" крепким и здоровым сном... Его ослабшее тело непроизвольно скатилось прямо в костёр. Пламя горело достаточно сильно и солдат упал грудью на огонь. Но он даже не проснулся!..
Замёрзший и уставший разведчик продолжал спать до тех пор, пока не начал гореть его нагрудник... То есть он "упорно не просыпался" до того самого момента, когда в его магазинах стали рваться патроны. Вернее, этот спецназовец крепко спал до тех пор, пока его сонное и горящее тело не сдёрнул с кострища лейтенант Златозубов! Командир второй группы случайно оказался неподалёку, причём, очень даже вовремя!.. Ведь в четырёх кармашках по бокам солдатского нагрудника имелись гранаты со вкрученными запалами... До которых жаркое пламя костра просто не успело добраться.
И теперь...
- Раздолбай! Так тебя и разэтак!

И теперь командир второй группы, ругаясь вполголоса, "убеждал" кулаками своего "недоделанного" бойца, что спать на посту или при дежурстве у костра... "Это очень даже нехорошо!" Затем досталось и старшему тылового дозора, который без командирского разрешения ушёл к группе "за куревом" и тем самым оставил без надзора своего младшего напарника.
- Этого недогорелого фАзана! - ругался Валера. - А ты?!.. "За куревом пошёл!.." Я тебе сейчас так дам "прикурить!"

Личный состав второй разведгруппы был "социально неоднороден". Всеми разведчиками конечно же командовал лейтенант Златозубов. Но основной костяк его группы составляли один рыжий прапорщик и несколько контрактников, которые в свою очередь верховодили над остальными дембелями, фазанами и духами. То есть эти зрелые мужики были старшими подгрупп, состоящих из солдат-срочников с военным стажем в полтора года, 12 и 6 месяцев соответственно.
Чуть ниже этих тридцатилетних контрактников на социальной лесенке находились дембеля, которые в силу своего опыта хорошо знали нашу спецназовскую службу... Причём, они не только знали, но и очень многое умели. Поэтому им отводилась определённая доля ответственности за надлежащее воспитание молодых бойцов, а также контроль за хорошим исполнением ими своих обязанностей и поддержание среди них необходимой дисциплины.
На следующей нижней ступеньке были фАзаны, получившие этот лишь слегка привилегированный статус после года службы. Им оставалось ещё столько же до своей демобилизации и всё же фазанам было уже полегче... Их не припахивали на тяжёлые и грязные работы. Полагались им и другие поблажки. Но свои непосредственно разведчицкие обязанности фазаны должны были исполнять безупречно и безукоризненно. И вдруг...
И вдруг на настоящих боевых действиях, а тем паче в тыловом дозоре!.. Да ещё и вблизи чеченских боевиков!.. Получилось так, что дежуривший у костра фазан не просто заснул... "Как молодой и неопытный душара!". Так он ещё умудрился свалиться в костёр и спать в нём до тех пор, пока не начали рваться патроны, пока на этот шум не прибежал командир группы и пока его сонное фазанье тело не стащили с горящего костра!
- Поубиваю вас обоих! - пригрозил напоследок Златозубов своим проштрафившимся подчинённым. - Если хотя бы один глаз закроете! Я вам тогда оба... Закрою навеки!.. Понятно?
- Так точно! -отвечали ему недружным дуэтом бойцы.
- Что "Так точно!" - опять вспыхнул злостью Валера. - Что "Так точно"?! Смотрите у меня!

Выбравшись наружу из этой канавы, мы с Валерой молча пошли обратно к своим днёвкам. Говорить было не о чём и мы быстро удалялись друг от друга.
Хоть во второй группе и существовала эдакая иерархия... Но в ней имелись как положительные моменты, так и отрицательные... Лейтенанту Златозубову конечно же было намного легче управляться со своим социально-неоднородным личным составом. Однако это иерархическое деление военнослужащих приносило и разного рода проблемы... Что, впрочем, быстро компенсировалось хорошими боксёрскими качествами рыжеволосого командира.
"Ну, ещё крепкими кулаками его собрата... Такого же огненноголового прапора!"
Ходить за примерами было недалече!.. Златозубовские "господа контрактники" страдали различными хворями и поэтому они оказались "абсолютно неприспособленными" для дежурства на валу. Из-за этого на солдат-срочников выпала дополнительная нагрузка: караулить ночную местность не только за себя, но и за вполне конкретного "того парня". Причём, не один раз и не только за одного "парнишку".
- Товарищ лейтенант! -обратился к командиру молодой солдат. - Разрешите мне сейчас не один час, а сразу два часа отдежурить! А то мне далеко идти...

Его наблюдательный пост находился в сотне метров от рощицы с костром второй группы. Боец дежурил по графику: "час через час!". То есть он вёл наблюдение на фишке один час, потом столько же ему отводилось для отдыха, после чего всё повторялось... А времени на выдвижения туда и обратно уходило многовато. Да и вооружение весило немало... Поэтому молодой пулемётчик хотел сократить свои энергозатраты. Тем более что дежурящему на ближней фишке фАзану только что разрешили такое двухчасовое дежурство... Что потом сулило ему целых 120 минут непрерывного сна.
- Чтобы ты там на фишке 2 часа харю плющил? -переспросили пулемётчика. - Ты оборзел что ли?
-Мне же приходится столько времени тратить! -объяснял молодой солдат. - Пока я дойду туда с пулемётом и патронами... Пока я обратно вернусь... Минут 20 уходит!.. А потом пока здесь разуешься...

Однако командир разразился ещё более гневной тирадой, из которой молодой пулемётчик узнал о себе много нового: кто он есть на самом деле, что он из себя представляет в реальности и как ему дальше с этим жить! В общем, солдат так и не успел дорассказать о суровой правде жизни и своих сырых портянках. Боевая труба уже звала его в поход!.. Правда, когда он только-только выбрался из рощицы на тропинку... Его окликнули сзади.
- Козлов! Подожди!

К пулемётчику подошёл рыжий прапорщик и сразу же врезал по зубам. Причём, врезал без длинных слов о ярких звёздах, приятной погоде и прочей военно-романтической ерунде.
- За что? -вскрикнул солдат.
- Может тебе ещё подушку постелить и колыбельную спеть? - переспросили в ответ.
Получив уже вторую зуботычину, молодой пулемётчик предпочёл быстренько закончить такие "разговоры", чтобы тут же "сделать ноги". Подхватив свой ПК и тысячу патронов, он развернулся в сторону фишки и помчался галопом по скользкой тропинке на боевой пост. Разбитые в кровь губы болели и сочились... Зубы тоже болели, но всё же оставались на своих местах... И молодой разведчик-пулемётчик Козлов бежал дальше... В тёмную морозную ночь... Больше о своих трудностях ему говорить не хотелось ни с кем. Особенно с "этими рыжими!".
"Увы... Но такие "порядки"... К сожалению... Имели место... Быть! Причём, уже достаточно долгое время."
Тут я возвратился к костру своей группы. Всё здесь было по-прежнему, то есть в порядке. Если не считать того, что на мою охапку камыша уже заползло какое-то сонное тело, инстинктивно потянувшееся к огню... Так что мне пришлось отвоевать своё законное место.
"Вот так!.. Суровая служба в разведподразделениях специального назначения уже сама по себе подразумевает жёсткие и зачастую бескомпромиссные взаимоотношения. И всё же... Принципы справедливости никто не отменял."
Это было действительно так. Тем более что у нас имелись хорошие предпосылки - ведь все солдаты моей разведгруппы были из одного призыва. И командовали ими только старший лейтенант Зарипов и его единственный заместитель в лице сержанта Бычкова. Конечно сейчас среди нас присутствовал контрактник Яковлев, но это была "залётная птица". Так что над моими подчинёнными не довлело ни одно иерархическое безобразие. На наблюдательном посту и у костра солдаты дежурили по очереди и одинаковое количество времени. Даже сержант Бычков не являлся здесь каким-то исключением. Хотя он прослужил в армии уже больше двух лет.
"Вернее, 2 года и один месяц. Кажется так... Однако ж... Холодновато!"
Дальнейшая часть моего ночного дежурства прошла для нас вполне спокойно и благополучно. В 3 часа меня сменил Стас Гарин. Я лёг на правый бок и быстро уснул. Мне даже приснился очень приятный сон:будто бы я лежу на пляже в Геленджике, вокруг ходят красивые девушки в ярких купальниках. И вот я уже разговариваю с одной из них... Вернее, с самой соблазнительной из двух подружек... И только вот солнце за моей спиной стало припекать очень уж сильно.
Когда геленджикская собеседница на минутку отвернулась и моя шаловливая рука уже потянулась к завязанным бантиком тесёмкам купальника... Тогда-то жар стал особенно нестерпимым. Я вдруг проснулся и инстинктивно оглянулся назад. Там жарко пылал костёр... И также ярко горели штаны моего белого маскхалата. Я быстро вскочил на ноги, в три прыжка перепрыгнул через тела спящих и упал на снег. Покатавшись ТУДА-СЮДА-ОБРАТНО, я сбил пламя со штанов и затем руками затушил тлеющую материю. Ещё сонный я глянул на костёр - ТАМ НИКОГО НЕ БЫЛО. Стас ушёл проверять посты, а дежурный солдат наверное отправился за дровами.
"Наверное, я слишком близко придвинулся к огню и от жара вспыхнула ткань маскхалата. Надо будет отодвинуть камыш подальше от костра."
Только я подумал об этом, как заметил новую опасность - на моё место снова заползло чьё-то сонное тело. Я опять прыжками перескочил через спящих бойцов и бесцеремонно выпроводил ногами чужака с моей территории.
Ранним-преранним утром, когда меня потянуло в сторону, чтобы отлить... То я спросонок подумал, что всё это приснилось во сне... И Геленджик с девушками... И жаркое солнце с моими пылающими ногами... Я даже оглянулся недоверчиво назад... Однако прогоревшие сзади от пяток до задницы штаны явственно утверждали, что это был отнюдь не сон. Пришлось мне снять остатки белого маскхалата и ходить в горном обмундировании.

Глава 7. ОЖИДАНИЯ И ПРИГОТОВЛЕНИЯ.

Утром, когда совсем рассвело, нас опять вызвали к комбату.
- Остаёмся пока здесь на своих позициях. Оборудовать днёвки для отдыха личного состава. Скоро на вертушках нам должны подбросить сухой паёк, боеприпасы, тёплые вещи и всё остальное.

Пока не прилетел долгожданный наш вертолёт, сержант Бычков по-братски поделил на всю группу остатки сухого пайка. Позавтракали мы очень быстро, ведь из еды у нас было по банке каши на троих..
Затем я проверил наличие в группе оружия и оставил на валу двух наблюдателей, по-прежнему одетых в белые маскхалаты. Половина солдат группы сняла с себя всю свою зимнюю маскировку и отправилась в лес за дровами для костра и возможно стройматериалами для днёвки. Я некоторое время наблюдал за уходящими в оптику. Разведчики без происшествий добрались до деревянного моста, за которым часть бойцов под руководством Бычкова потопала в лес, а другая свернула к дому лесника.
Когда стало окончательно светло, к селу подлетела четвёрка боевых вертолётов Ми-24 и стала кругами носиться над Первомайским. На валу рядом с костром комбата сидел начальник разведки и наблюдал в бинокль за селом. Делать мне сейчас пока было нечего и я тоже решил внимательно поизучать обстановку с неприятелем. Я согнал с охапки камыша своего наблюдателя, который с нескрываемым удовольствием спустился вниз отогреваться у костра. Мне конечно было не совсем приятно лежать на холодной подстилке, но такие издержки профессии приходилось терпеть стоически... И я принялся разглядывать в бинокль село Первомайское и ближние подступы к нему.
Первомайское выглядело так же, как и вчера. Почти безлюдное село, стоящие на окраине автобусы, омоновский БТР с торчащим вверх башенным пулемётом. Только российский флаг над блокпостом сменился зелёным полотнищем, да из большинства труб не вился дым. Ещё было хорошо слышно, как ревёт и мычит некормленая домашняя скотина.
Затем моё внимание привлекло что-то железобетонное и явно несуразное. Там правее полуразрушенной фермы я обнаружил какое-то сооружение с торчащими к небу бетонными стенами. Как мне объяснил начальник разведки, у которого также имелся бинокль, это было силосохранилище открытого типа. Влево от фермы высокой стеной стояли густые заросли камыша. В них мог спрятаться десяток таких отрядов, как у Радуева. Но чтобы дойти до камыша, им сперва надо было пересечь метров пятьсот открытой местности.
Скоро мне надоело лежать на сыром и холодном камыше и я позвал наблюдателя. Солдат уже успел выпить кипятка и теперь грелся у огня. Я подождал, пока он взберётся на вал, и потом сам пошёл отогреваться. С войной пока что было покончено.
У костра сидел Стас и слушал эфир. Рядом с ним стояла включенная радиостанция Р-853.
- Вертолётчики боятся над самим селом летать. - говорил он мне и лейтенанту Винокурову. - Поэтому они облетают его стороной. Недавно передали им из центра, что у боевиков может быть ЗУшка. Или какие-нибудь пусковые установки.

Лейтенант слушал Стаса, не отрываясь от своего важного занятия. Он наблюдал за закипающей в жестянке водой.
- Чая у нас нет. -сказал Александр. - Хоть кипятком побалуемся!
- Ну, это у тебя чая нет. А у старого воина он всегда есть, - ответил ему Стас и действительно достал из нагрудного кармана пакетик чая. - На, заваривай.

Похлебав пустого чая, мы занялись своими делами. Стас вместе с лейтенантом получили разрешение у комбата и пошли вправо по валу. Там на разбитом мосту стоял отряд десантников и лейтенант надеялся встретить среди их командиров своих однокашников. На что там надеялся Стас, я не знал - он просто любил ходить в гости к боевым коллегам. То есть, как это у него называлось, налаживать взаимодействие с соседним подразделением.
Как и следовало того ожидать, их там встретили как старых друзей: накормили и напоили.Отправляясь на боевое задание, наши соседи тоже захватили вчера небольшой запас еды и даже вина. Правда, к сегодняшнему утру у них оставалось только молодое вино. Так что офицеров 22-ой бригады спецназа там "накормили" шикарными обещаниями "накрыть поляну завтра" и угостили кружкой-другой холодного вина... Но сегодня.
Часа через полтора-два, то есть после окончательного "согласования взаимодействий" наших подразделений, лейтенант-стажёр и оперативный офицер первой группы, наконец-то, вернулись обратно. Они пришли довольными и весёлыми. Слева по валу в километре от нас стояла какая-то пехота. Довольный своей жизнью Стас решил завтра сходить теперь уже к ним для очередного "согласования".
Но спустя какое-то время пехотинцы сами пришли на наши позиции. Горнострелецкий капитан признался, что он и его люди почти сутки ничего не ели: подняли их по тревоге ранним-преранним утром и запастись провизией они не успели. Им ещё вчера обещали подбросить сухой паёк, но так и не подбросили.
Наш внезапно погрустневший оперативный офицер тоже пожаловался на "судьбу-злодейку" и ещё минут десять они вдвоём с пехотинцем костерили и матюкали, причём, каждый по отдельности, своих начальников продслужб и продскладов. Затем Стас вспомнил про гостеприимных десантников и направил пехотного капитана к ним. Правда, Гарин сразу же предупредил его о том, что у соседей справа с продовольствием тоже плохо. Когда пехотинец ушёл, Стас вернулся к нашему костру.
- Ну, ладно нас на вертушках выбросили в чистое поле. - искренне сокрушался он, устраиваясь поудобней у огня. - А они же сюда на бээмпешках приехали. Могли ведь спокойно загрузиться сухпаём на неделю.

Спустя полчаса пехотный капитан в сопровождении двух своих солдат прошёл мимо нас обратно к своим позициям. На мосту его подстерегла неудача: десантники, как оказалось, съели весь свой сухпай ещё вчера, а остатки вина допили сегодня.
Солдаты-пехотинцы понуро прошли мимо нас со свёрнутыми плащ-палатками в руках. Их командир подошёл к нам, выудил из костра горящую ветку и прикурил сигарету.
- Слышь,братан,ты к нам попозже загляни. Тут нам должны сухой паёк на вертушках подкинуть. Если привезут - мы с вами поделимся, - заявил Стас пехотинцу-капитану. - Вот только когда привезут,мы не знаем.

Мы с лейтенантом невольно переглянулись и всё же промолчали. Стасюга конечно доброй души человек, однако таким он пытается быть всё больше за счёт других. Поскольку врядли бы он поделится с пехотой своим личным сухпайком... Ему конечно нужно наладить ВЗМД с соседним подразделением, но не за счёт же уменьшения питания моих подчинённых!?
Тем временем Стасюга, глядя в спину уходившему на свои позиции капитану, продолжал жаловаться уже нам:
- У пехоты самые зажравшиеся начпроды. Они кормят только начальство, а боевые подразделения постоянно на подножном корму сидят. Хорошо, что мы догадались ящик сухпая с собой захватить, а то бы здесь как медведи лапу сосали.

Молодой лейтенант и я опять переглянулись.
- Да-да!.. "Мы" догадались, - съязвил я.
- Ну, ладно!.. - проворчал старший лейтенант Гарин. - Ты догадался. Уж и примазаться нельзя. Давай-ка лучше чаю попьём! У меня ещё пакетик есть.
- Где ты их понабрал? - искренне удивился я. - Со вчерашнего обеда что ли?!
- Если я вам скажу... - рассмеялся Стас. - То вам тоже захочется!
- Ну, ладно-ладно!.. Давай свой пакетик... Видишь, закипает!?
- Ты смотри!.. -поучал меня мой оперативный офицер. - Пакетик надо надорвать очень осторожно!.. Аккуратней высыпай!
- Вот... Навязался же!.. На мою седую голову.
- Ой-ёй-ёй!.. Тоже мне тут... "Седой!"

Около 11-30 утра к нам прилетел вертолёт. Быстро раскидав по сторонам охапки камыша и взметая вверх снег, Ми-8 приземлился в нескольких десятках метров от наших костров. Лётчик не стал глушить двигатель и мы побежали к вертолёту сквозь настоящую снежную бурю. Ведь из открывшейся двери уже выскочило несколько человек, которые сразу же стали принимать подаваемое из салона военное имущество...
- Быстрей-быстрей! - Это подгонял своих солдат командир второй группы.

Мы пробились сквозь снежную круговерть и стали быстро выгружать из вертушки какие-то громоздкие зелёные ящики, уже знакомые нам картонные коробки, квадратные ящики с "мухами", патроны разного калибра и ящики с гранатами, большие армейские термоса и тяжёлые ёмкости, как я понял, с водой. Последними из "восьмёрки" стали вытаскивать внушительные тюки и вязанки... Подозрительно знакомого цвета...
Тут ко мне подбежал контрактник из нашей первой роты, который сопровождал привезённый груз. Это был "почти прапорщик" Соколов.
- Там ротный приказал вам передать. - заорал он мне прямо в ухо, показывая на ящики рукой. - Вот здесь - мины и другое барахло! Вот на вашу группу валенки. Только на вашу!.. Ночные бинокли и прицелы - в этом ящике, запасное питание там же!.. Сухпай, хлеб и воду привезли на обе группы! Один термос и баки с водой - из нашей роты. Да!.. Вот ещё спальные мешки на вашу группу!

Я слушал его и тутже отдавал поручения бойцам. Те быстро оттаскивали в сторону имущество из нашей роты.
Затем уже я проорал "почти прапорщику":
- Дай мне свой бушлат на время!.. А то я свой не взял.
- Только с возвратом!.. -Ответил он без колебаний. - У меня другого нет.
- Хорошо!.. Не потеряю.

Вытащив из карманов сигареты со спичками, Соколов быстро скинул с себя пятнистый бушлат и отдал его мне. Я сразу же надел эту военную куртку, ещё хранившую тепло своего хозяина... Застёгивая пуговицы, я даже крякнул от удовольствия.
- А-ах! Тепло!.. Спасибо!

Но слова своей благодарности мне пришлось кричать ему уже вдогонку... Контрактник убежал обратно к "восьмёрке". Из вертолёта уже всё выгрузили и борттехник начал втягивать вовнутрь лесенку. Когда-то недоучившийся прапорщик, а теперь контрактник Олег Соколов подбежал к проёму двери и быстро забрался в вертушку. Дверь тут же захлопнулась, Ми-8 взмыл в небо и умчался вдаль по другим своим делам.
Ну, а мы дождались, пока утихнет снежная вьюга... И только после этого приступили к дележу привезённого имущества. Ведь сейчас здесь присутствовали командиры и бойцы обеих наших групп.
- Ну-с! Приступим-с! - сказал Валера Златозубов, энергично потирая свои руки. - С чего начнём-с?
- С самых больших ящиков! - отвечал ему я.

Из боеприпасов нам прислали 3 ящика с огнемётами, так что на каждую группу выходило по 6 РПО. Ещё было несколько ящиков с гранатами к подствольнику и с выстрелами к РПГ-7. Также нам прислали большие ящики с "мухами" и патроны к различным видам оружия. Очень мы обрадовались нескольким топорам и пилам: рубить дрова ножами было тяжеловато. А ещё нам прислали несколько больших штыковых лопат и 3 - 4 малых сапёрных лопаток.
Продовольствие я и командир второй группы поделили по-братски, то есть поровну. Правда, второпях мы забыли про нашу штабную команду. Однако штаб помнил о нас всегда и вскоре пришёл гонец от комбата, который намекнул, что "Бог завещал всем делиться!". Рэкет есть рэкет... И наши группы с "тихой радостью" выделили начальству сухой паёк и хлеб.
Но рэкет и на войне чтил свои традиции, ибо "Бог завещал делиться всем!". Минут через 10 связист-гонец примчался к нам вновь и передал комбатовское напоминание, что мы "случайно забыли" поделиться уже яблочным пюре. Пришлось выдать и это. Маленькие стеклянные баночки детского питания с пюре из протёртых яблок были для нас большим деликатесом. Неудивительно, что "это солдаты случайно забыли" им поделиться. Тогда как комбат узрел это безобразие аж со своей днёвки.
После честного дележа привезённого груза солдаты быстро перетащили к своим днёвкам всё, что причиталось каждой из наших групп по отдельности. Естественно это военное изобилие радовало всех бойцов и командиров. Ведь теперь-то мы могли и поесть досыта, и переобуться в тёплое, и поспать в сухих спальниках... А не на мёрзлом камыше.
Но больше всего я обрадовался присланной нам вязанке армейских валенок. Теперь солдаты смогут дежурить на валу без опасности отморозить пальцы ног. Да и в остальном им тоже будет намного лучше. Ведь это были военные валенки с резиновой подошвой. А значит грязь и подтаявший снег им не страшны.
- Валенки - это наша национальная обувь! - провозгласил сержант Бычков, развязывая узел. - А ну!.. У кого какой размер?
- Да они тут... Вразнобой! - сказал через минуту один из бойцов. - Надо каждый мерить!
- Приложи их подошвами друг к дружке! - посоветовал я. - Так и подбирай!

Лично я уже выбрал себе пару валенок поновее и сразу же их обул. Ступням было хорошо, но верх оказался слишком высоким и жёстким. Поэтому я безжалостно обрезал голенища сантиметров на 10 и опять обулся в то, что получилось. А получилась очень удобная и тёплая обувка. Как раз на тот самый случай, когда нам приходится сидеть в ожидании чего-то, да ещё и на морозе с пронизывающим ветром.
Потом мы с лейтенантом Винокуровым проверили ночные бинокли и прицелы. На нашу группу майор Пуданов прислал 2 ночных бинокля БН-2 и четыре ночных прицела к снайперским винтовкам. Один из них был от моего Винтореза. Там же в ящике лежало и два десятка запасных аккумуляторных батарей к ночникам.
Лично мне ротный прислал также и "Квакер" - специальный прибор ночного видения и лазерный целеуказатель к нему. Этим чудо-приспособлением я уже не раз пользовался на полевых выходах и он имел определённые преимущества по сравнению со штатным ночным прицелом. Но в нынешних условиях, когда над ночной местностью вспыхивают и горят осветительные мины и ракеты, "Квакер" был не нужен. При естественном ночном фоне прибор работал очень хорошо, но при дополнительной подсветке в виде осветительных ракет или при других источниках прямого света ночная оптика не выдерживала и "засвечивалась". Поэтому я убрал прибор и прицел обратно в ящик.
- Ну, что?! Теперь можно воевать и ночью?! -воскликнул я и огляделся по сторонам. - Только вот... Где бы нам их содержать?.. На морозе все аккумуляторы сядут.
- У костра бы их сложить. - сказал лейтенант Винокуров. - Чтобы не очень близко к огню, но и не очень далеко!
- Надо теперь всерьёз заняться днёвкой! - заявил я. - Лопаты у нас есть. Стройматериалы уже тащат... Ого!.. Даже шифер!..

Вернувшиеся из леса солдаты притащили кучу дров на ночь и сразу же занялись подбором валенок. Как оказалось, их прислали гораздо больше, чем нас было. Причём, со связистами! Поэтому по окончанию процесса переобувания группы около десятка разнокалиберных валенок сложили в канаве неподалёку.
Затем в группе прозвучал мой приказ: всем снять маскировочные халаты. Ведь за истёкшее время наши белоснежные одеяния уже довольно сильно испачкались. Высадка по-штурмовому и скрытное выдвижение к селу - это были только цветочки... По сравнению с долгим лежанием на заснеженном валу и ночлегом на скудных охапках камыша. Не говоря уж о ночной заготовке дров для костра... А чтобы белые маскхалаты не превратились в грязные лохмотья, их сейчас следовало аккуратненько снять и бережно сложить. Ведь теперь нам предстояло хорошенько поработать над обустройством нашего военно-полевого жилья.
Бойцы притащили "из леса" и кое-какие стройматериалы: два листа шифера, крепкий деревянный щит и кое-что по мелочи. Из кучи дров я отобрал крепкий ствол диаметром сантиметров в 15 и ещё один ствол потоньше. Всё это должно было послужить для строительства днёвки. Так что теперь можно было браться за работу по-настоящему. Что мы и сделали!
Четверо солдат, вооружённых лопатами, принялись скашивать откосы канавы. Причём, под моим чутким руководством и при моём же непосредственном участии!.. Уж в чём-чём, а в строительстве днёвок мне следовало присвоить квалификацию заслуженного мастера. Затем мы начали выбрасывать ненужный грунт наверх. Нам поочерёдно помогали и остальные разведчики, кто сейчас был свободен от дежурства на фишке или не занят другими неотложными делами.
Днёвка у нас получилась на славу!.. То ли солдаты сильно замёрзли ночью и поэтому днём постарались на совесть, то ли подручного материала оказалось много... Но теперь у нашей первой группы было самое оборудованное место для отдыха. Рядом с костром со стороны второй группы были скошены склоны канавы и в результате этого землеройства у нас получился квадрат 2 на 2 метра. Затем на него был уложен дощатый настил, принесённый из дома лесника. Сверху был сооружён навес из стволов молодых деревьев и листов шифера,который мы расположили под углом к задней стенке. Навес одновременно защищал спящих людей от дождя со снегом и согревал их, отражая вниз тепло, излучаемое костром. Задняя часть сооружения была прикрыта толстым картоном от ящиков с сухпайком и дополнительно присыпана землёй. Теперь отдыхающие были защищены со всех сторон от ветра, дождя, снега и холода.
Вокруг костра также было расширено пространство для размещения людей, техсредств и боеприпасов. Теперь мы могли с военно-полевым комфортом сидеть у огня на патронных и гранатных ящиках... Причём, с соблюдением необходимых мер безопасности! Так расстояние от костровища до стенок ящиков составляло чуть больше полуметра.
В канаве в 5 метрах от днёвки сложили ящики с огнемётами, взрывчатыми веществами, средствами взрывания и минами. Штуки эти очень деликатные и крайне пожароопасные, поэтому их складировали подальше от открытого пламени. Огнемёты и гранатомёты мы достали из тары и уложили поверх этих же ящиков, чтобы в случае необходимости ими можно было быстро воспользоваться.
- Ведь войну никто не отменял! - проворчал я, обтряхивая свои руки.
- Так точно! - устало сказал один из бойцов, заканчивая собирать упаковочный материал.

Дольше всего мы сейчас провозились с одноразовыми гранатомётами. Ведь в ящике было 2 ряда по 4 РПГ, проложенных деревянными брусками с округлыми пазами с наклеенной резиной. Помимо того каждая Муха находилась в герметичной полиэтиленовой упаковке, которая к тому же была перетянута добротной изолентой. Но наша военная промышленность также изобиловала дармовым картоном, которым были обложены торцы гранатомёта и спусковой механизм. Для большей надёжности всё это опять оказалось стянуто той же наикрепчайшей изолентой противного синего цвета.
- Давай их в костёр! - приказал солдатам контрактник Яковлев.
- Но только не всё сразу! - уточнил сержант Бычков.
- Нет! - возразил я и добавил, обращаясь уже ко всем. - Сейчас пора обедать! На углях надо банки подогреть. А упаковка... Её попозже сожгём!

Всё вокруг стремительно ожило. Поскольку это волшебное слово "обедать" сейчас прозвучало как предзнаменование самого насущного и долгожданного мероприятия. Ведь мы уже разгрузили вертолёт, поделили и перетащили имущество, натаскали дрова и стройматериалы, соорудили днёвку, разложили ящики и подготовили кое-какие боеприпасы. Теперь уставшим и измотанным разведчикам следовало плотно пообедать. Тем более что завтрак у нас сегодня был крайне неказистым.
- Каждому - по коробке! - сказал я сержанту Бычкову.
- Ого! - улыбнулся он. - Да мы тут растолстеем!
- Не успеем! -ответил ему я. - А пока... Надо силёнок поднабраться!

После плотного обеда появилась ещё одна потребность...
- А куда банки пустые выбрасывать? -спросил сержант Яковлев. - А то их и так уже... Столько, ик!.. Валяется кругом...

Не обращая внимания на смешки бойцов по поводу так некстати икнувшего сержанта, который умял сразу две банки... Я встал и огляделся по сторонам. Вокруг нашего ночного костровища действительно было разбросано много пустых жестянок. Да и после сегодняшнего обеда их понадобится куда-то подевать... Чтобы комбат не разорался... Тем более что мы находились здесь только первые сутки...
- Бычков! -позвал я своего заместителя. - Надо бы яму для мусора выкопать. Метрах в 5 от канавы.
- Понятно! - ответил мне сержант и подозвал к себе двух бойцов. - Возьмите лопаты и идите за мной!.. Да не стесняйтесь!.. Этого счастья вам хватит на обоих!

Они "почему-то" не поверили товарищу сержанту. Но солдаты молча взяли лопаты и стали неуклюже долбить ими мёрзлую землю. Такая работа им конечно же не нравилась... Ведь они только что поели, после чего им бы хорошенечко поспать... Как и все остальные... А их тут заставляют ковырять лопатами твердокаменное поле...
Я всё это понимал очень хорошо... Однако отступать от правил военно-полевой санитарии мне также не хотелось. Да и комбат Перебежкин, завидев разбросанные банки из-под каши и тушёнки, обязательно бы высказал всё своё неудовольствие по данному поводу. Поэтому нам и понадобилась эта яма.
- А какие размеры? - уточнил Бычков минут через 30.

Я встал от костра и посмотрел на двух раскрасневшихся землекопов. Они уже добились кое-каких успехов и теперь им страсть как захотелось узнать истинные размеры своего нечаянно нагрянувшего "счастья".
- 50 на 60! -ответил я сержанту после короткого раздумья. -И глубина - 70!

Бычков был несколько удивлён:
- А зачем так глубоко? Мы что здесь, на месяц?!

Я посмотрел на своего зама и раздосадовано покачал головой:
- Ты что, первый раз на выходе? Если б был месяц... То нам яма понадобилась бы метр на метр и в метр глубиной! А мы тут... На сколько получится!
- Понятно. -сказал Бычков и направился к замершим неподалёку "счастливчикам". -Слышали, да? 50 - 60 и 70!

Я посмотрел вслед Бычкову и крикнул ему вдогонку:
- И предупреди всех, чтобы пустые банки сперва в костёр бросали... Чтобы они обгорели и почернели...
- А это зачем? - спросил заместитель, остановившись и обернувшись на меня.
- Чтобы враги не догадались! - сказал сидевший у огня Стас. - Что мы до сих пор питаемся советской кашей.
- Это чтобы банки побыстрее заржавели и сгнили в земле! Понял, да?! - крикнул я Бычкову и сел к костру.

Вскоре к нашему "огоньку" пришли и эти двое донельзя счастливых землекопов. Грунт в поле оказался довольно твёрдым и сержант Бычков решил заменить их следующей парой... На этот раз уже "везунчиков".
Так более-менее стала налаживаться наша военно-полевая жизнь. Теперь у группы появилась возможность что поесть и где поспать. Также у нас имелся хороший костёр, у которого мы могли отогреться. Так мы справились с голодом, холодом и отсутствием условий для нормального сна. А через час наша днёвка была дооборудована и ямой для мусора.
Боевики тем временем тоже не сидели сложа руки. Мы видели в бинокль и людей с белыми повязками на головах, и нелюдей в чёрном. Это циничные террористы с самого утра заставляли новосибирских милиционеров и кизлярцев рыть окопы, оборудовать в крайних домах позиции для стрельбы.
Из села уже ушли все жители и теперь никто не мешал радуевцам готовить Первомайское к долговременной обороне. В домах, стоявших по периметру села, были сорваны полы, а в их стенах пробиты бойницы. Дополнительные огневые точки были сделаны на чердаках. Сами дома соединялись между собой сетью окопов и ходов сообщений. Заложники надели на головы белые повязки, чтобы отличаться от террористов. Так кизлярцы и новосибирцы под дулами автоматов безостановочно и старательно рыли мёрзлую землю.
Среди боевиков было несколько девушек-чеченок, которые разыскали в брошенных домах продукты и теперь наспех готовили радуевцам поесть. Одна из них принесла свежеиспечённые пирожки на окраину Первомайского, где заложники под присмотром боевиков рыли окопы. Угостив охранявшего их чеченца, девушка собралась идти дальше, но вдруг перехватила голодный взгляд одного милиционера. Немного поколебавшись, она протянула пирожок и ему...
Видевший это радуевец покривился, но ничего не сказал. Спешно подошедший по наполовину вырытому окопу милиционер левой рукой быстро взял поданный пирожок, а правой попытался поймать руку девушки... Но чеченка испуганно отдёрнула её. Боевик моментально насторожился и стал поднимать автомат, но внезапно понял действие милиционера и только громко расхохотался.
- Чего ты испугалась? Это он тебе руку хочет поцеловать!.. - сказал он ей, согнувшись от смеха. - Ва-ха-ха!.. А ну-ка, дай ему руку!.. Да не бойся! А то я ещё никогда не видел, как российский милиционер целует ручку чеченской снайперше!.. Эй, Арсланбек, смотри сюда! Быстрее! Вот молодец! Эй, ты-ы!.. А, ну-ка, давай ещё раз!

Но покрасневшая чеченка не захотела повторного проявления милицейской галантности и опять вырвала свою руку. Быстро подхватив кастрюлю с пирожками, она почти побежала кормить других боевиков.
Радуевцы тоже сделали широкий жест: пообещали двум самым старательным омоновцам предоставить свободу сразу же после оборудования окопов. Так между ними было устроено своеобразное соцсоревнование. Кстати говоря, слово своё боевики опять-таки сдержали: двое милиционеров со сбитыми до мяса ладонями были отпущены на волю. Не верящие в своё освобождение и ожидающие выстрелов в спину, они медленно шли по шоссейной дороге к разрушенному мосту... Где и были встречены десантниками...
Кроме этой показательной акции, командир диверсионного отряда Радуев давал многочисленные интервью журналистам, которые прибыли в Первомайское вместе с дагестанскими депутатами для новых переговоров. Под объективами телекамер Салманом Радуевым выдвигались очередные ультиматумы и устрашающие требования к российскому правительству.
- Вот сейчас вы находитесь в селе Первомайское Республики Дагестан... Если, значит, российское руководство и руководство Республики Дагестан не выполнит наши условия или наши требования, то, значит, мы переименовываем это село в село Газават-Юрт и примем здесь священный бой на пути аллаха...

В отличие от этих грозных ультиматумов к федеральному и местному правительствам, Салман Радуев по отношению к захваченным заложникам был подчёркнуто вежлив и корректен. Он даже как будто извинялся перед ними...
- Ну, как, не обижаетесь на боевиков?.. - обращался Радуев перед видеокамерой сперва к пожилым кизлярцам и затем уже к молодой женщине-заложнице. - Ругать не будешь? А то потом скажешь, что были там чечены такие,террористы!.. Не будешь так говорить?

Дагестанские заложники и заложницы, которые не могли рыть землю и потому размещённые в домах под охраной часовых... Эти кизлярцы слушали велеречивые слова Салмана Радуева и ничего ему не говорили в ответ... Они только молча и отрицательно качали головами. Как бы давая ему понять, что никаких претензий к нбоевикам у них нет.
Дагестанские парламентёры после всего увиденного здесь в Первомайском понимали, что ситуация зашла в опасный тупик. Ведь террористы всерьёз готовились к боевым действиям в селе. Поэтому дагестанские депутаты с ещё большим желанием старались уговорить чеченцев отпустить часть заложников, хотя бы оставшихся женщин.
Радуев соглашался отпустить этих несчастных испуганных женщин... Он даже признавал тот "факт", что его боевики просто были вынуждены брать их в заложники.
- Если мы взяли заложников, женщин взяли.. -говорил Радуев. - Я понимаю, что это.. Мы не гордимся этим! Клянусь, мы не гордимся! Ну, хорошо!.. Что же нам тогда остаётся - угробить жизни 400 чеченских парней чтоли? Именно из-за этих женщин, из-за этих заложников, из-за этих пленных по нам сегодня не наносятся ракетно-бомбовые удары.

Соглашаясь с депутатами Госсовета Дагестана, боевики освобождали некоторых захваченных кизлярцев. Но отпущенные на свободу заложники доходили до представителей официальной власти и передавали им требования чеченцев, после чего эти только что освобождённые люди добровольно стремились вернуться обратно в Первомайское!.. Где оставались их родственники: мужья, братья, родители и дети.
На вопрос изумлённого журналиста, почему же она идёт обратно к террористам, пожилая дагестанка отвечала просто и коротко:
- А как же я туда не пойду? У меня там дети остались...

Официальные власти тоже пытались вести свою пропагандистскую кампанию, но делали они это так бездарно и неумело, что это напоминало трагический фарс.
По всем телевизионным каналам показывали выступление президента России, которого самым "наилучшим" образом проинформировали его подчинённые - руководители спецслужб. Усталый и больной Борис Ельцин старался держаться уверенно...
- Операция очень и очень тщательно подготовлена. -убеждал россиян их Президент. - Скажем, если есть 38 снайперов, то каждому снайперу определена цель и он всё время видит эту цель.

Сложив для пущей убедительности указательные пальцы один за другим и создав тем самым некое подобие снайперской винтовки, глава "Государства Российского", поводя глазами и пальцами, старался изобразить один из боевых эпизодов спецоперации под Первомайским...
- Она, цель, перемещается и он глазами, так сказать, перемещается... Постоянно... Постоянно.. Таким вот образом...

Боевики в Первомайском тоже смотрели телевизор и это выступление вызвало у них приступ неудержимого веселья. Салман Радуев стоял перед своими подчинёнными и с удовольствием передразнивал Бориса Николаевича.
- Цел-лых 3 кольца окружения... Значит, 38 снайперов сопровождают боевиков... Ты видел?

На его вопрос один из боевиков отрицательно покачал головой и Радуев под общий смех продолжал перемещать сложенные в виде снайперской винтовки руки из одной стороны в другую:
- То туда... То туда... Мол, куда эти боевики денутся?!..

Перед объективами видеокамер чеченцы открыто смеялись над российским президентом. Этим они хотели показать всему миру, что им не страшны ни три кольца окружения, ни какие-то снайперы с их снайперскими винтовками...
Из всех подразделений только наши 2 разведгруппы могли наблюдать за боевиками в оптические прицелы, поскольку десантникам мешал это делать высокий бугор перед селом, а горным стрелкам - высокие камышовые заросли... Не говоря уж о находившихся на значительном удалении от Первомайского остальных спецподразделениях. Да и по общему количеству нас тоже было 38, но снайперские винтовки имелись далеко не у всех. На то, что нас обозвали снайперами, мы не обижались.
- Хорошо, что хоть снайперами назвали!.. А то ведь могли и попугаями обозвать, как в том детском мультфильме про удава, мартышку и 38 попугаев.

Но находились среди нас и такие, кто желал уточнить свою боевую задачу:
- Вот мы постоянно сопровождаем боевиков, это понятно. А что же делать, если террорист зашёл в уборную: сопровождать его лично внутри или сопровождать его глазами, то есть подсматривать что ли? А может закрыть глаза и подождать, пока он не совершит свои чёрные террористические дела в захваченном им мирном дагестанском сортире?

Но эту часть боевой задачи никто нам уточнить не помог. Так что нам оставалось лишь наблюдать в полевые бинокли и оптические прицелы за чёрными фигурками боевиков и согнутыми силуэтами заложников, видневшимися на окраине Первомайского. Заложники с белыми повязками на головах ударными темпами рыли для радуевцев окопы, а мы со своих позиций пытались определить огневые точки в обороне противника. Но из-за большого расстояния сделать это нам не удавалось.
Самую большую опасность для нас представлял милицейский бронетранспортёр, подаренный боевикам новосибирскими ОМОНовцами. Его позиция находилась как раз напротив наших групп. БТР был вооружён крупнокалиберным 14,5 миллиметровым пулемётом КПВТ и спаренным с ним 7,62 миллиметровым пулеметом ПКТ. Достать его мы могли, только добравшись скрытно за сто-двести метров и пустив в дело либо гранатомёты, либо огнемёты. Тогда как КПВТ имел возможность дать нам прикурить и с тысячи метров, и с двух тысяч, не говоря уж про разделяющие нас пятьсот метров.
Щедрые на свои БТРы новосибирцы всё же вынашивали кое-какие планы. Эти ОМОНовцы хоть и были рассредоточены по всему селу, однако они всё же могли иногда встречаться друг с другом. Тем более что больше их не разоружали... То есть вооружённые лопатами милиционеры пока что не вызывали у радуевцев никаких подозрений. И всё-таки соблюдение мер предосторожности было отнюдь не лишним.
Как-то один старший милиционер крадучись подошёл к своим уставшим коллегам и на всякий случай огляделся по сторонам.
- Нате! -сказал он вполголоса. - И раздайте всем остальным по одной штуке!

К нему и к протянутой им пачке сразу же потянулись все присутствующие. Они уже соскучились по настоящему мужскому делу.
- Ого!.. -послышались обрадованные их голоса. - Вот это да! Спасибо!

Но пачка сигарет "Прима" быстро опустела. На этом всё и закончилось. Закончились их героические усилия по объединению разрозненных сил милиционерского сопротивления... Иссякли все их беззаветные стремления с целью создания крепкого антирадуевского подполья... Зачахли на корню и смелые мечты об успешной партизанской войне в ближайшем тылу... Естественно со взорванными по ночам мостами и пущенными под крутой откос чеченскими эшелонами... и конечно же с разбегающимися в страхе боевиками.
Не везло им... Бывшим блюстителям сибирской прописки... Нынешним бедолагам - пленным землекопам.

Глава 8. ПОПОЛНЕНИЕ СИЛ И СРЕДСТВ.

Так прошло несколько дней томительного и напряжённого ожидания. Ежедневно прилетал вертолёт, который доставлял нам то продовольствие, то боеприпасы. Иногда начальник разведки улетал на нём в штаб группировки, но вскоре он возвращался обратно к нам.
"Хоть здесь и поближе к боевикам, но спокойнее, понятнее и привычнее." - как-то сказал он.
На следующий день после открытия нашего вертолётного снабжения во вторую группу поступило дополнительное вооружение и пополнение. Это были автоматический станковый гранатомёт АГС-17 с четырьмя снаряжёнными коробками и несколькими цинками с гранатами ВОГ-17. Пополнением группы Златозубова оказался его же оперативный офицер, то есть капитан Гобузоф.
На всякий случай я тоже решил усилить огневую мощь своей группы. По радиосвязи в наш батальон была передана моя соответствующая просьба, которая очень быстро дошла до командира первой роты, и следующим же бортом мне прислали ПКМ с боекомплектом в лентах. В моей группе уже имелся штатный пулемётчик, но он был "один-одинёшенек на весь личный состав доблестной РГСпН 311... А потому я довольно-таки справедливо рассудил, что второй дополнительный пулемёт нам нисколечко бы не помешал.
Ведь на мою группу был выделен рубеж обороны, который начинался слева от рощицы с днёвкой Златозуба и далее наши позиции уходили вправо по валу. Так что костёр комбата оказался где-то посередине между моей днёвкой и правым флангом. А поскольку наш вал через десяток метров от месторасположения высшего комсостава, то есть на границе с кустарником делал небольшой поворот в наш же тыл... То я принял "наиболее мудрое решение": разместил свой второй внештатный пулемёт между костром комбата и тем самым изгибом вала; тогда как другая огневая позиция для ПКМа была оборудована на левой оконечности моего рубежа обороны, то есть вблизи златозубовской рощицы.
Тем временем к селу подтягивались дополнительные силы, состоящие из подразделений ОМОН, СОБР, "Витязь", "Альфа", "Вега". Был даже отряд из Службы Безопастности самого Президента. Все эти команды охватили Первомайское с востока и юга, находясь на расстоянии, явно превышающем дальность прямого выстрела.
С севера и запада село было блокировано подразделениями Министерства обороны: в центре - наши две группы, справа на взорванном мосту - десантники, которым в усиление была придана одна БМП-1. Слева в одном-двух километрах от нас ещё в первую ночь заняло позиции разведрота 136-ой Буйнакской горнострелковой бригады, прибывшая сюда на нескольких БМП.
Однако продовольствием наших соседей обеспечивали по-прежнему плохо. Несмотря на то, что нам самим сухпайка едва хватало на всех, мы несколько раз делились с ними хлебом, сухпайком и свежим мясом.
Мясо у нас появилось как-то само по себе. Ведь мы ещё в самом начале заприметили то, что неподалёку от дома лесника бродило небольшое стадо коров. Местные бурёнки не подались в дальние края и в последующие дни. Ведь радуевцы были далеко. Но зато поблизости оказались наши военные, которые и начали их потихоньку истреблять. Первопроходцами в этом деле стали разведчики второй группы.
- Без мяса не возвращайтесь! - напутствовал командир своих подчинённых. - Слышите?!.. "Охотнички"

Четверо солдат во главе с товарищем капитаном были уже далеко и поэтому расслышали не всю фразу. Что вполне всех устраивало. Они благополучно добрались до деревянного моста и так же удачно оказались на другом берегу Терека. Коровье стадо по-прежнему паслось за домом лесника, привычно выкапывая своими копытами остатки травы из-под снега и старательно обгрызая кору на деревьях.
Товарищ капитан, как заправский ковбой, навёл свой автомат на ближайшую корову и выстрелил от бедра. Бурёнка нервно дёрнулась всем своим телом, посмотрела печальным взглядом на подошедших и ничего не поняла. Затем сухо щёлкнул ещё один выстрел... Корова терпеливо стояла на своём месте... И только после третьего бесшумного выстрела громко замычала от боли, после чего пустилась наутёк. За ней рвануло и всё стадо. Товарищ капитан наконец-то поднял свой автомат и, уперев приклад в плечо, начал стрелять по убегавшим бурёнкам более прицельно.
- В голову надо! - советовали главному "охотничку" его спутники.

Но стадо уже убежало и товарищу капитану пришлось пуститься в погоню. За ним, как сказал наблюдавший в бинокль Златозуб, "побежали вприпрыжку" и двое бойцов. Самой последней по широкому коровьему следу плелась парочка молодых солдат. Именно они-то и познали сейчас всю величину несправедливости бытия! Ведь теперь им, как самым молодым и следовательно более сильным, придётся тащить коровью тушу к днёвке второй группы. Причём, не только по деревянному мосту и уже знакомым буграм да канавам... Но и всё то расстояние, на которое успели умчаться перепуганные коровы.
Однако же... Вся эта "зимняя охота" закончилась более-менее благополучно. Товарищу капитану "всё-таки удалось подстрелить в саванне дикую буйволицу". О чём он долго рассказывал у костра. Два часа спустя неразделанную тушу дотащили до днёвки четверо вконец выбившихся из сил солдат. Всю дорогу поминавших товарища "охотничка" своими искренними и "добрыми" словами.
Здесь этих четверых солдат сразу же обматюкали... Поскольку все они "шлялись чёрт знает где..." Ведь уже 5 минут назад была объявлена боевая тревога!.. Все четверо "носильщиков", похватав один пулемёт ПКМ и три автомата с боеприпасами, побежали занимать позиции на валу. Пока вторая группа настороженно всматривалась в надвигающиеся сумерки... Один контрактник с позволения командира приступил к разделке туши. Самая лучшая, то есть филейная часть досталась днёвке комбата, где её, надо полагать, тоже поделили по-справедливости... Стало быть, по старшинству!
На следующий день "охота" повторилась. Конечно, было жалко этих бедных животных, но зато у нас теперь было мясо в качестве добавки к обычному рациону. Причём, не только для наших бойцов, но и для десантников с горнопехотинцами. Правда, наши соседи справа и слева сначала отказывались от дармового мяса, однако после строгого предупреждения, что сухпайком мы делимся с ними в последний раз... Голод взял своё и на одичавших коров стали охотиться не только наши солдаты...
Случалось и нечто не совсем понятное... Оперативный офицер Гарин и лейтенант Винокуров как-то отправились в гости к десантникам. Там, на мосту они пробыли около часа. Направляясь обратно, Стас и Саша пошли не по валу. Они сделали большой крюк, чтобы обойти кустарник и заодно выйти к берегу реки... Так Стас хотел провести доразведку окружающей местности...
- И вот прикинь!.. - возбуждённо рассказывал мне потом Гарин. - Мы только-только начали спускаться к этому Тереку... Вдруг смотрим!.. На том берегу 4 человека! И все в белых маскхалатах!
- И что дальше? -насторожился я.

Ведь наши солдаты ходили за водой именно на Терек и всякие встречи с непонятно кем... Это могло кончиться не совсем весело.
- А что потом?!.. -вздохнул Стас. - Мы посмотрели друг на друга...
- То есть мы двое на тех четверых... - уточнил Саша Винокуров. - А они посмотрели на нас!.. Двоих!.. И всё!.. Они молча смылись.
- Надо было им крикнуть, чтобы остановились! -заявил им я, начиная злиться. - А то по нашим тылам ходит неизвестно кто!
- А мы им пару раз крикнули. - рассмеялся мой оперативный офицер. - Вдогонку!.. Только они не остановились.
- Ну, значит, надо было в воздух выстрелить! А то...

Но это моё высказывание было встречено лёгкими смешками...
- Так у них ведь тоже автоматы были! -проворчал Гарин. - Да и приказано же нам... Пока что огонь не открывать.

На этом вся информация о четвёрке незнакомцев была исчерпана. Осталось неизвестным, являлись ли они разведкой боевиков или же выбравшимися на рекогносцировку спецназёрами из других наших подразделений. Стас и Саша не разглядели даже их физиономий, чтобы определить принадлежность этих людей к славянскому типу или же кавказскому народонаселению.
- Ну, сходили они на речку за водичкой!.. - говорил потом Стасюга. - И что с того?!
- Эх, вы!.. "Посмотрели друг на друга!"
- Да-да!.. Мы-мы!.. "Посмотрели..." И всё!
- Сказал бы я... "Вам"...

Правда, настырный Гарин несколько раз предлагал мне сходить на тот берег, чтобы хотя бы посмотреть на отпечатки обуви подозрительных незнакомцев или даже выяснить направление их дальнейшего движения. Но я отказывался. Мне было лень идти так далеко. Да и не было сейчас смысла изображать из себя следопыта Натти Бампо или сыщика Шерлока Холмса...
- Ну, ладно!.. -великодушно говорил мне Стас. - Ты у нас будешь пограничником Карацупой!
- Хорошо! -соглашался я. - А ты тогда будешь вместо его Ингуса!
- А это ещё кто такой?
- Ну, как бы тебе это сказать?!.. Ингус... Это его...
-Напарник что ли?
- В общем-то да!.. Это его овчарка!
- Ну!.. Знаешь...

На этом и закончились наши споры-разговоры.
В субботу 13 января из прилетевшего вертолёта вдруг начали выпрыгивать знакомые нам офицеры и солдаты из 8-го батальона, расквартированного в Ростове. Чуть погодя и метров на сто дальше приземлилась вторая "восьмёрка". Это нам на подкрепление прибыло 2 группы антитеррора, которых после будёновских событий готовили в 22-ой бригаде специально для борьбы с чеченскими террористами. Всего их оказалось человек тридцать.
Когда вертушки улетели и взметённый винтами снег опустился наземь, тогда все новоприбывшие построились в две шеренги у днёвки нашего комбата и начальник разведки вкратце довёл им сложившуюся здесь обстановку. Затем прозвучала команда "Нале-во!" и ростовские группы потопали в сторону горнопехотинцев. Первыми шли командир роты капитан Плюстиков и командир группы старший лейтенант Сарыгин, вместе с которыми я летал на спецоперацию в Будёновске. Командиром второй группы был Валера Салимов, как я слышал, недавно вернувшийся в наш строй с гражданки.
- Здравия желаю, товарищ старшнант!

Это меня поприветствовал здоровенный разведчик, шедший в числе первых.
- Ну, здорово, Зимин! -отвечал я, стоя у своего костра. - Что-то ты слабоватое оружие себе выбрал!
- Какое дали!

Двухметровый здоровяк тряхнул своим РПК, который в его ручищах выглядел как игрушечный. В принципе это был тот же самый автомат Калашникова, но с чуточку удлинённым стволом и сошками, да магазинами на 45 патронов. Такому верзиле следовало бы выдать как минимум пулемёт ПК с ленточным боепитанием. А то и станковый гранатомёт АГС-17.
Но разведчик Зимин уже ушёл вперёд за своими командирами и сейчас мимо меня проходили другие бойцы, которых я знал по своей прежней службе. Не всех конечно, но тем не менее... Среди новоприбывших оказался даже каптёрщик моей бывшей роты. Он сдержанно поздоровался со мной и, не останавливаясь, пошёл дальше. Наверное, чтобы ненароком не отстать от своих...
- Коленкин, а ты чего здесь? - окликнул я своего бывшего солдата.

Коленкин шёл в замыкании и, услыхав меня, сразу же остановился.
- Мы же тебя!.. - я от внезапного волнения сбился и начал заново свою фразу. - Мы же тебя специально отправили в Ростов, от войны подальше!
- Да я знаю...-виновато глядя в сторону, ответил юркий солдатик. - Но мне сказали, что один разок можно слетать.
- Кто тебе такое сказал? -возмутился я.
- Да наш комбат. - оправдывался солдат.

Тут его позвали громким командирским голосом и Коленкин побежал дальше. А я с досады только сплюнул.
"Может, забрать его в свою группу?.. -промелькнула мысль. -Так ведь... Не отдадут же, гады!"
Этот боец служил недавно в моей роте и даже в моей группе. Когда уволились все дембеля и пришло молодое пополнение, то рядовой Коленкин оставался единственным в моей группе опытным и, что самое главное, самым толковым бойцом. (Бычков был сержантом-контрактником и командиром отделения.) Остальные же разведчики прослужили лишь полгода, да и то в учебном батальоне нашей бригады. И я возлагал большие надежды на то, что Коленкин поможет молодым бойцам побыстрее втянуться в наши боевые будни. Но через несколько дней после прибытия этой молодёжи ко мне подошёл командир роты и протянул какое-то письмо.
- На, почитай!.. - сказал он мне. - Мать Коленкина пишет.

В письме мать солдата обращалась к нам - его командирам, с единственной просьбой: отправить её сына в другое подразделение, то есть на мирную землю. Она писала, что никого из родственников у неё, кроме сына, нет, родила его одна. Растила без отца и поднимала на ноги тоже без чьей-либо помощи. Живёт она в таком-то ставропольском селе и очень боится, что с сыном может что-либо случиться...
От этих бесхитростных слов на меня самого повеяло какой-то пронзительной и щемящей тоской... Особенно сильно резанула фраза, что она уже несколько дней не находит себе места из-за тяжёлого и страшного предчувствия надвигающейся беды...
Я не стал читать это письмо до конца - и так уж всё было ясно. Кое-где буквы расползались маленькими подчищенными пятнами. Видимо, переписывать уже не было сил.
- Ну, что будем делать?.. Солдат твой - тебе и решать!.. - сказал ротный, глядя на молодых бойцов, толпившихся у входа в ружпарк.
- Отправлять, конечно, жалко!.. Он ведь один такой надёжный на всю мою молодёжь! Но и у матери он тоже один. - отвечал я. - Так что... Не хочется... Но надо отправить!
- Вот и хорошо! Пиши рапорт на его отправку и сообщи Коленкину, а я пойду готовить на него документы! - повеселевшим голосом распорядился ротный.-А то ему доучиться не дали, забрали в армию из ПТУ, да ещё с туберкулёзом кожи. Ведь железно мог закосить от службы...

Минут через 10 я вызвал своего солдата в канцелярию и приказал ему сдавать оружие и имущество. Ничего не подозревавший боец сначала растерялся и даже обиделся: молодые идут под Шали на задание, а его оставляют. Но, когда я ему объяснил ситуацию и сказал, что решение окончательное!.. То тогда рядовой Коленкин слегка замешкался, не подавая никаких признаков радости, но глаза его чуть повлажнели. Через день он улетел дослуживать оставшиеся ему полгода в нашу бригаду, то есть в Ростов.
Однако же не прошло и месяца, как я встретил его в составе другой группы, с другим командиром... Немного безалаберным... Да ещё и при выполнении реального боевого задания. Но сейчас я не мог здесь что-либо сделать. Ведь теперь рядовой Коленкин числился в другой части, то есть в другом отдельном батальоне, которым командовал майор Рыббак. И мне оставалось только надеяться на лучшее.
Ростовские группы заняли в качестве своих основных позиций левую оконечность вала, чуть дальше группы Златозубова. Два дозора из этих групп усилили наш правый фланг и тыл. Вооружением они ничем не уступали нашим группам из Ханкалы. Но всё-таки несколько цинков с боеприпасами и одноразовые гранатомёты мы им выделили.
Но меня поджидал ещё один "сюрпризик"!.. Вечером среди отдыхающих под навесом фигур своих солдат я заметил чьё-то массивное тело.
- Кто это?-недовольно спросил я.

Тут своим солдатам места не хватает, нам ещё только чужих халявщиков недоставало. Тогда как это тело занимало место, которого хватило бы для двоих разведчиков.
- Это Рыббак.Комбат 8-го батальона, - ответил мне кто-то.

Я опять недовольно поморщился. Во мне очень сильны традиции восточного гостеприимства, но я уже имел опыт, когда это качество мне вышло боком. Полтора года назад меня судили судом чести офицеров части. Среди обвинений были как одно вполне заслуженное (Ударить штабного писаря Пинчука несколько раз в плечо - это действительно... Нехорошо!), так и в большинстве высосанные из пальца, если не сказать хуже. Некоторые "особо добросовестные" офицеры с пеной у рта доказывали присутствующим, какой я плохой командир и товарищ, с которым не то что в разведку... На одно поле по большой нужде не пойдут!..
Были и такие командиры, кто не побоялся начальства и высказался в мою защиту. Но подавляющее большинство присутствующих офицеров и прапорщиков, причём, товарищи прапорщики находились на этом "суде офицерской чести" не совсем законно, но для создания массовости и кворума... В общем, преобладающая часть присутствующих всё-таки молчала, не желая перечить блатному комбату Маркусину и его зампотылу, а также другим штабным начальничкам. Помнится, меня тогда более всего поразил один капитан, смело вставший и заявивший, что "этот лейтенант" обращался к нему, к только что прибывшему капитану, с особенно вызывающей фамильярностью!.. То есть на "ты"!..
Мне тогда невольно вспомнился тот холодный зимний вечер. Я был ответственным по батальону, когда посыльный привёл в нашу казарму какого-то человека в гражданской одежде. Солдат передал мне просьбу дежурного по бригаде: разместить этого офицера до утра. Мы разговорились и оказалось, что он приехал из Чирчика, где когда-то и я служил солдатом, окончили мы одно и то же военное училище, служить он будет в штабе нашей части и так далее. Как и положено на Востоке, я предложил ему поужинать, затем приказал солдату-каптёрщику приготовить для товарища капитана свежую постель в его каптёрке.
И когда на суде чести я услыхал от этого Веретского такое обвинение в чрезмерной фамильярности, то был только поражён. Я не стал тогда оправдываться, ибо не люблю я этого, и лишь подумал: "Да-а... Век живи - век учись!.. Надо было тебе, такому деликатному, предоставить ночлег в расположении какой-нибудь роты, где постели кишмя кишат вошками и блошками, простынки двухнедельной свежести, а воздух полон озона от солдатских портянок."
После этого поучительного для меня случая моё гостеприимство стало распространяться только на хороших людей. А этот майор Рыббак почему-то не вызывал никаких симпатий. Может быть потому, что на этом суде он был в числе моих хулителей.
"Ну, ладно, пусть переночует ночь, всё-таки комбат моего бывшего батальона. Но завтра все места должны быть заняты до его прихода" - подумал я и пошёл проверять посты.
Была уже ночь и солдаты могли заснуть на своих постах. За прошедший день мы протоптали между валом и канавой узкую тропинку, но к вечеру это была каша из снега с чавкающей грязью. Поэтому я решил идти не по ней, а прямо по валу.
Дозорный спал. Это был связист, к тому же незнакомый с суровыми буднями войны. Я осторожно вытянул у него автомат - солдат даже не пошевелился. Это меня разозлило и валенки, в которые были обуты мои ноги, стали методично пинать то плечо, то задницу, то туловище солдатика. Проснулся он окончательно через минуту. Принял строевую стойку и сразу же стал докладывать.
- А я не спал!
- Конечно, "не спал!.." - в тон ему ответил я. - А где твой автомат?

Связист растерянно зашарил руками по земле - автомата нигде не было.
- Я его у костра оставил!.. -залепетал боец.
- А как же ты находишься на фишке без оружия? - удивился я. - А если духи полезут, ты их будешь азбукой Морзе отгонять? Телеграфным ключом подашь первый выстрел? То есть именно так нас предупредишь о нападении?! А потом антенной будешь их рубить?

Солдат тупо уставился себе под ноги.
- На!.. И смотри!.. Не дай бог опять тебе заснуть.

Потянув за ремень, я выудил из-за своей спины автомат и отдал его связисту. Тот почему-то пробормотал "Спасибо!" и я пошёл дальше.
Следующие фишки находились дальше по валу, то есть в 30 метрах от уже проверенного мной связиста. Наверняка дежурившие там бойцы уже слышали наши разговоры и поэтому заранее встречали меня бодрым окриком...
- Стой,кто идёт?

Ночь была тёмная и безлунная. Всё небо затянули тяжёлые сплошные тучи. В таких условиях ночные бинокли помогали слабо и приходилось надеяться на зрение и слух разведчиков, чтобы не прозевать духов. Уже были случаи, когда по вине заснувших на посту солдат боевики либо полностью вырезали блокпосты, либо захватывали их в плен. Иногда уснувшие наблюдатели оставались не замеченными врагами и просыпались уже утром, чтобы обнаружить остывшие тела своих товарищей... Чтобы потом рассказывать начальству и следователю сказки про то, как они чудом смогли отбиться от наседавших боевиков и скрыться в ночи.
Прошлой ночью к солдату из второй группы, прикорнувшему на посту, сзади неслышно подобралась чья-то тень. Она схватила бойца за ногу, с силой стащила вниз и начала его душить. Солдат от испуга заорал во всю глотку и укусил нападавшего за палец. Теперь уже заорал душитель и, съездив пару раз кулаком по перекошенному от ужаса личику, всё-таки отпустил часового. Нападавший оказался командиром второй группы, проверявшим свои посты.
Утром Валера Златозубов ходил по позициям с перевязанным пальцем. Кстати прокушенным до самой кости!.. Когда его расспрашивали о деталях происшествия, командир второй группы недовольно улыбался и материл солдата, не давшего себя слегка придушить.
Провинившийся боец сидел неподалёку в рощице, обхватив молодое дерево обеими своими руками, и горько плакал от обиды. Мало того, что он чуть было не умер этой ночью от страха... Мало того что ему настучали по лицу и потом приковали к толстому стволу... Мало того, что он до сих пор сидит "вокруг этого дерева", то есть в наручниках на обоих запястьях... Так его сейчас собирались отправить на вертолёте обратно в батальон. То есть выслать на Ханкалу в свою роту как не оправдавшего доверия командования.
- Ну, товарищ лейтенант!..-канючил молодой солдат. - Я больше не буду!

Он хотел остаться здесь во что бы то ни стало.
- Не-ет! Ты будешь! - возражал ему командир второй группы, продолжая упиваться молодой кровушкой. - Ты у меня будешь знать!.. Как по ночам спать!
- Да не буду я больше спать!.. - ныл боец. - Ну, тов-варищ лейтенант!.. Оставьте меня здесь!.. С ребятами...
- Я тебе покажу!.. -говорил командир строгим голосом. - Как орать на посту и кусаться!
- Да я кричал, чтоб всех предупредить! - оправдывался горе-разведчик. - А кусать... Я не хотел!.. Просто так получилось!..
- Знаю я тебя!
- Ну, товарищ лейтенант! - продолжал ныть солдат. - Я же не знал, что это вы-ы!.. Ну, дайте мне последний шанс! Ну-у... В последний раз! Только не отправляйте!
- Не-ет!.. -стращал его Златозуб. - И не надейся! Сейчас-сейчас... Прилетит вертушка...
- Ну, това-арищ лейтенант!
- Да тише вы оба!.. Бинт не могу наложить из-за вас!

Перевязывал Валеру начальник медслужбы нашего батальона, который прилетел сюда накануне. Как только на Ханкале стало известно о наших злоключениях под Первомайским, капитан Косачёв не выдержал и, прихватив с собой носилки и медицинскую сумку, прилетел к нам попутным вертолётом. Поработать ему в ближайшие дни предстояло много... Это стало ясно уже в воскресенье.

Первомайка. Зарипов - часть 2

ГЛАВА 9. ГРАЖДАНСКИЕ ЛЮДИ, ВОЕННЫЕ ПЛАНЫ.

Вот слух пронёсся: "Альфа" здесь!
но нету в них былой отваги.
Шамиль недаром сбил с них спесь -
Будённовск долго вспоминали...
(Из песни боевиков о обороне села Первомайское отрядом Салмана Радуева)

Обстановка вокруг Первомайского становилась всё напряжённее. К селу уже были стянуты все необходимые силы и средства. Которые, правду говоря, собирали по всем министерствам, федеральным службам и прочим вооружённым ведомствам. Такое разнообразие сводных отрядов и боевых подразделений приводило к несогласованности их взаимодействий и недопониманию руководящих органов, а также к элементарным несостыковкам параметров техсредств и другим пагубным неприятностям.
Самыми многочисленными были конечно же подразделения нашего Министерства Обороны, которые уже имели опыт ведения боевых действий против чеченских боевиков. Что и напугало местных жителей! Когда солдаты принялись рыть вручную капониры, чтобы спрятать поглубже в землю бронетехнику и тем самым уберечь её от возможного поражения кумулятивными гранатами противника... То эти объяснения и особенно вид зарывшихся в грунт танков сразу же поверг в ужас жителей соседних с Первомайским сёл. Ведь это было в непосредственной близости от их домов, а потому дагестанцы искренне решили, что предстоящая боевая операция растянется на несколько месяцев. Причём, характер боевых действий будет соответствовать самой настоящей крупномасштабной войне. То есть с неизбежными ударами радуевской авиации по окопавшимся танкам и БМПешкам.
Вторым по численности было Министерство Внутренних Дел, военизированные подразделения которого относились к своим бронетранспортёрам с намного меньшей бережливостью. Солдаты внутренних войск не зарывали БТРы поглубже в землю, "наверняка", чтобы не вызвать ещё больший испуг местного населения. Другие, то есть милицейские отряды МВД приехали к Первомайскому на автотранспорте или же прилетели сюда на самолётах. Здесь их разместили в междугородных автобусах, обогреваемых лишь встроенными печками.
Такой же временный приют на колёсах получили и боевые отряды Службы Безопасности Президента и Федеральной Службы Контрразведки. Под Первомайское прибыли даже пограничники, занявшие позиции где-то на северо-востоке. Находившиеся на разрушенном мосту "30 - 40 десантников" получили подкрепление из своей 7 ВДД. Правда, это свежеприбывшее подразделение ВДВ заняло боевые позиции в километре южнее. Их тоже было 40 человек.
В общем и в целом сформированная у села Первомайское федеральная группировка состояла из двух с половиной тысяч военнослужащих, 32 орудий и миномётов, 16 огнемётов, 10 гранатомётов, 3 установок Град, 54 боевых машин пехоты и 22 бронетранспортёров, 4 БРДМ и нескольких танков. Вертолётов также было "несколько".
Как и положено при ведении современных войн, всё начиналось с информационного противоборства. Вот уже несколько дней, как напротив северовосточной оконечности села обосновался наш агитационно-пропагандистский БТР с четырёхугольным громкоговорителем, который безостановочно предлагал боевикам добровольно сдаться в плен и получить взамен все земные блага: горячий чай и бесплатное питание, чистое постельное бельё и вообще сверхгуманное отношение.
В ответ на эту неприкрытую антидудаевскую пропаганду бывший комсомольский вожак и коммунист Салман Радуев установил на северо-восточной окраине мощный динамик, который также безостановочно передавал многочасовые молитвы и проповеди о священной войне за родную чеченскую землю. Поначалу оба громкоговорителя работали одновременно, стараясь заглушить своего соперника. Что уже начало нас раздражать и даже злить. Ведь мы были вынуждены слушать "всё ЭТО" практически весь световой день.
- Ну, вот!.. - ворчали солдаты. - Ни свет, ни заря... Опять БТР с матюгальником приехал... Сейчас начнётся!

И действительно ведь... "Начиналось!" Наш психически-агитационный бронетранспортёр со страшноватым четырёхугольным раструбом на башне только-только останавливался на краю камышовых зарослей в полукилометре от села, а из Первомайского уже начинал свою религиозно-просветительскую работу невидимый нам "рупор Радуева"!.. Боевики были начеку и работали с упреждением. Спустя минуту-другую "заводился" и наш БТР, который бубнил и бубнил всё одно и тоже!.. Сверхгуманное отношение и трёхразовое питание, восьмичасовой здоровый сон и ежедневные прогулки на свежем воздухе... Так отряд психборьбы старался взять Чеченов измором... То есть своими росскознями о бесплатной похлёбке и рекламой регулярных двухчасовых прогулочек.
Но затем эти агитаторы и пропагандисты как-то приспособились друг к другу и стали работать попеременно, как бы не мешая трудиться своим оппозиционно настроенным коллегам. Мы поначалу не поверили в это их взаимовыгодное соперничество... Но потом вздохнули с большим таким облегчением...
- Ну, хоть так!.. -заявил нам оперативный офицер Гарин. - А то наши бубнят в левое ухо... Боевики дудят в правое... Хренотень какая-то получалась.
- Так ведь всё равно ничего не разберёшь! - улыбался лейтенант Винокуров.
- Как это "не разберёшь"?!.. - возражал ему Стасюга. -Слева талдычат о чистом белье и бесплатном пропитании!.. Справа - "газават!"... Ну, и... Священная смерть за чеченскую землю! Выбирай, что больше понравится.
- Сейчас навроде концерта получается! - сказал я, отдав бинокль наблюдателю и спускаясь с вала. - Концерт по заявкам зрителей! Заканчивается одно выступление и начинается другое...
- Поспокойней получается! - уточнил Стас. - А если ветер стихает... То можно расслышать целые предложения!.. А не отдельные слова, как раньше.

Информационная война продолжалась. Включались в это противостояние и дагестанские парламентёры. На все российские уговоры и ультиматумы о сдаче в плен Салман Радуев отвечал категоричным отказом и требовал предоставить коридор для беспрепятственного прохода его отряда в Чечню,угрожая в случае отказа расстреливать по одному новосибирскому милиционеру через каждые 2 часа. Наше командование на это многословие никак не реагировало, привычно ожидая решения сверху и стойко игнорируя любое упоминание о судьбах новосибирцев.
Москва привычно молчала.
Дагестанские заложники и их многочисленные родственники внутренне надеялись на всё-таки мирное урегулирование конфликта. Ведь пролитая чеченцами кровь мирных кизлярцев неизбежно приведёт к ухудшению отношения всех дагестанцев к своим ближайшим соседям. При этом не следовало забывать и о проживавших здесь чеченцах-акинцах. Они составляли преобладающую часть населения Хасавюртовского района Дагестана, однако много акинцев жило и в других населённых пунктах, где подавляющее большинство было из представителей иных национальностей.
Дагестанское руководство также надеялось на бескровное разрешение сложившейся ситуации. Председатель Государственного Совета Дагестана Магомед Али Магомедов неоднократно обращался по телефону к Президенту России с просьбой не проводить спецоперацию по силовому освобождению заложников, поскольку это может привести к многочисленным потерям как среди спецподразделений, так и среди захваченных кизлярцев. Дагестанский руководитель также уговаривал Бориса Николаевича не проводить силовую акцию против боевиков на остальной территории Республики Дагестан и в приграничных районах Чечни. Ведь он как Председатель Госсовета дал Радуеву свои письменные гарантии.
Но российское руководство оставалось равнодушным к обращениям Председателя Госсовета Дагестана и ссылалось то на "проверенную информацию" о начавшихся в Первомайском расстрелах заложников... То на "факты" гибели всего отряда новосибирского ОМОНа... То на сведения о будто бы убийстве террористами пришедших на переговоры дагестанских старейшин... А то и на одного из жителей Первомайского, который в интервью центральному телеканалу требовал принять самые жёсткие меры к боевикам Радуева...
- Пусть проводят полностью уничтожение боевиков!.. - говорил этот селянин. - Пусть наши дома уничтожают вместе с ними!.. Пусть погибнут 10 процентов заложников, зато все боевики будут полностью уничтожены! Я же знаю,как проводят такие операции...

Этот простодушный на вид селянин, скорее всего, уже знал о солидных денежных компенсациях, которые совсем недавно получили пострадавшие жители Будённовска. Вполне возможно и то, что он втайне надеялся на столь близкую и желанную "манну небесную" взамен своей глинобитной постройки. Причём, непременно без наличия своей персональной фамилии в печальных списках тех самых "десяти процентов".
Как бы то ни было... Но на телеэкране этот житель Первомайского выглядел ярым борцом с террористами. То есть как бы "выразителем чаяний" Всего дагестанского народонаселения!.. А это только было на руку российским политическим аналитикам и телевизионным обозревателям, также ратовавшим за обязательное проведение силовой акции.
А в воскресенье из Москвы поступило ещё одно сообщение о положении дел в осаждённом Первомайском. Оказалось, что чеченские террористы уже успели полностью расстрелять весь отряд новосибирских омоновцев и вдобавок к ним поубивать ещё одну партию дагестанских старейшин, которые прибыли в село для переговоров об освобождении заложников. Далее говорилось, что кровожадные боевики на этом не остановились и сейчас стали понемногу расстреливать остальных кизлярцев... Так информационное противоборство оказалось выплеснутым в российское общество.
При помощи этой явной и неумной дезинформации российское руководство пыталось подтолкнуть общественное мнение к мысли о необходимости скорейшей силовой операции против боевиков. Но вольно или невольно у более-менее умных людей создавалось впечатление того, что власти России уже записали всех заложников в списки погибших.
Более всего это "известие" повергло в шок самих заложников, которые по радио услыхали о своей "гибели". Срочно прибывшим в Первомайское дагестанским парламентёрам, которые стремились запечатлеть на видеоплёнку зверства радуевцев... Эти "чудом воскресшие" заложники с белыми повязками на головах говорили, что они жили раньше, пока ещё живы сейчас и надеются пожить дальше.
К этому времени все окопы и ходы сообщений уже были выкопаны и в домах созданы огневые точки, поэтому мужчин-заложников террористы посадили в заминированные автобусы, которые они угрожали взорвать в случае штурма села. Небольшая часть захваченных в Кизляре мужчин и женщин находилась в домах и при общении с депутатами они говорили о том, что сейчас реальную для них опасность представляют федеральные войска, а боевики, напротив, являются их защитниками. В этом не было ничего удивительного - то сказывался синдром заложника, когда захваченные люди начинают опасаться не террористов, а бойцов спецподразделений по освобождению пленных людей...
Подливал масла в огонь и корреспондент одной из центральных газет, каким-то образом оказавшийся вместе с Радуевым. Этот журналист вёл свои репортажи прямо из села, причём, пользуясь спутниковым телефоном самого Салмана Радуева. На свою же видеокамеру этот журналист снимал боевиков, кизлярцев, новосибирцев и окружающую обстановку.
Одна из девушек-чеченок из состава отряда Радуева во время интервью говорила о войне так:
- В нашем положении - это дар аллаха!.. Война - это нам, конечно, дар аллаха!..

Других слов у неё не имелось. "Дар аллаха" и всё тут! Всё ясно, понятно и очевидно.
После таких "новостей" о массовых расстрелах заложников местное население заволновалось, а после негласных опровержений парламентёров оно и вовсе закипело. Ближе к вечеру за несколько километров от осаждённого села была остановлена огромная толпа дагестанцев, вооружённых охотничьими ружьями и состоящая из родственников захваченных заложников. Дагестанцы собирались то ли сами отбить у боевиков своих родственников... То ли встать между войсками и радуевцами, чтобы предотвратить боевую операцию... То ли чтобы предоставить боевикам возможность бескровного прохода в Ичкерию и тем самым спасти жизни заложников.
Узнав из теленовостей всё о тех же "массовых расстрелах заложников", генерал Дудаев и его ближайшее окружение также решило оказать поддержку осаждённым чеченцам. Нашей бригадой осназа были перехвачены радиопереговоры между Радуевым и некоторыми чеченскими полевыми командирами, в которых говорилось о помощи осаждённым радуевцам. Начальник штаба дудаевской армии Аслан Масхадов и командир самого боеспособного "абхазского батальона" Шамиль Басаев вроде бы обещали ударить с тыла по федеральным войскам и разорвать кольцо вокруг Первомайского.
Возможно эти радиопереговоры также были частью информационного противоборства, с помощью чего дудаевцы попытались оказать на наше объединённое командование морально-психологическое давление и тем самым заставить его произвести перегруппировку войск. Чтобы федеральные подразделения стали готовиться не только к штурму Первомайского, но ещё и к отражению нападения боевиков с тыла. Чтобы в конечном итоге против отряда Салмана Радуева было задействовано гораздо меньшее количество наших сил и средств.
Как бы то ни было... Но перехваченные нашими "слухачами" вражеские радиопереговоры сделали своё дело. На всякий случай и мы предприняли меры боевой предосторожности. То есть усилили свой тыловой дозор и отодвинули его подальше от своих днёвок.
Метрах в пятистах позади наших боевых позиций протекала река Терек. Это было естественное препятствие, которое боевики могли преодолеть по деревянному мосту у дома лесника или по дюкеру, то есть большой стальной трубе. Она была переброшенна над Тереком в сотне метров южнее моста. Именно эти потенциально опасные направления должен был контролировать наш тыловой дозор. Раньше он располагался в неглубокой канаве в полусотне метров позади костра комбата. Теперь же боевая позиция тылового дозора разместилась на дальнем углу кустарника. Вернее, в более широкой и более глубокой канаве, с которой и граничила наша "зелёнка".
Усиление тылового дозора было проведено естественно за счёт первой и второй разведгрупп. Ростовских разведчиков командование решило не отвлекать. Раньше наш тыл прикрывало всего лишь двое бойцов златозубовской группы, чего тогда было вполне достаточно. Но теперь в связи с высокой вероятностью нападения чеченских отрядов извне... Теперь тыловой дозор усилили майор Мороз и армянский прапорщик по имени Гамлет, а также двое разведчиков из моей группы. Один из них был бесшумным ночным снайпером, то есть обладателем Винтореза с тяжеленным ночным прицелом 1ПН58. Второй мой боец являлся простым автоматчиком.
Мне конечно же не очень-то и хотелось расставаться со своими молодыми солдатами. Однако с комбатовским приказанием особо так не поспоришь. Вернее, поспорить-то может даже и можно... Да только вот конечный результат известен с самого начала этих бессмысленных препирательств.
Моё грустноватое настроение быстро исчезло, когда сидевший на валу наблюдатель обнаружил в бинокле что-то непонятное.
- Товарищ старшнант, там, кажись, стволы торчат! Может это ихняя зенитка?!

Я быстро взбежал на вал и взялся за бинокль. На дальних подступах к селу виднелись небольшие камышовые заросли... Наверное, они росли вдоль канала, прокопанного вдоль северной окраины...
- Где? -спросил я, так ничего и не обнаружив.
- Вон там, за Белым домом! - убеждённо восклицал солдат. - В небо торчат! Среди камышей!.. Надо только присмотреться получше!

Я присмотрелся... И действительно!.. Среди камышей достаточно чётко просматривались две "штуковины", направленные под углом в небо...
- Вот только их здесь не хватало! - проворчал я и повернулся к днёвке. - Стас, Саня!.. Посмотрите вы тоже!.. Что это там такое...

Гарин и Винокуров поднялись на фишку и я отдал бинокль сперва Стасу... Лейтенант взял мой Винторез с оптическим прицелом...
-Ну, шо!.. -сказал через минуту наш оперативный офицер. - Это ЗеУшка! Пламегасители торчат!

Молодой лейтенант тоже разглядел среди покачивающихся камышовых венчиков 2 неподвижные "хреновины". Мои нехорошие догадки подтвердились. В камышах находилась вражеская зенитная установка ЗУ-23-2. То есть 2 спаренные пушки калибром 23 миллиметра. Именно их тонкие стволы с характерно утолщёнными и удлинёнными пламегасителями сейчас нацеливались куда-то в северо-западную часть неба. А ведь их нетрудно было развернуть и в нашу сторону!
- Ну!.. -сказал Стас, опуская бинокль. - Что будем делать? На, Саня!.. Посмотри!
Лейтенант взял более мощный бинокль. Ведь оптический прицел намного слабее.
- Надо бы с вертолётчиками связаться. - сказал я и оглянулся по сторонам. - Чтобы засечь местоположение этой ЗеУшки!.. Сама установка наверняка хорошо замаскирована... Но стволы-то торчат!
- Где наша новая радиостанция? - спросил Стас. - В ящике? Я сейчас её принесу!

Минут через 5 мы развернули радиостанцию Р-853, предназначенную для связи с авиацией.
- "Воздух-воздух!" - проговорил я в микрофон. - Я - "земля!" Как слышите меня, приём?!

Однако эфир молчал и на мой неоднократный зов никто не откликался... Хотя в нескольких километрах к западу барражировала пара поджарых "двадцатьчетвёрок". Наверное, там находился штаб войсковой группировки... Стало быть, высокое начальство занималось самоуспокоением, слушая непрерывный вертолётный рокот...
Я вновь сменил радиочастоту и опять обратился к небесным силам... Но наши ВВС продолжали молчать...
- Надо бы у Кости уточнить частоту, на которой вертолётчики работают. - проворчал Стас. - Костя! Слышь!

Но наш главный связист был далековато и Гарину всё же пришлось пройтись ножками до комбатовской днёвки.
- Нам дали "добро"! -заявил Стас после возвращения. - Частоту я узнал. Нам приказано связаться с летунами и навести их на эту ЗУшку!
- Спас-сибо за доверие! -пошутил я. - А то мы тут не знали... Что нам надо делать!
- Ну, знали или не знали... Это уже пустяки!.. Главное... Надо засечь координаты этой установки!

Мы связались с вертолётчиками на их дежурной радиочастоте. Однако они упорно нас игнорировали... То ли выполняя свои служебные инструкции, то ли принимая наши простуженные голоса за вражеские... Мы называли себя и даже указывали на местности наше расположение... Обозначив как главный ориентир шиферный навес в канаве... Вертолётчики оставались совершенно глухи... Хотя мы их слышали очень даже хорошо...
- Пятый-пятый! Что у тебя там?
- Всё в порядке!

Судя по их нарочито бодрым голосам, они нас точно слышали... Просто не хотели откликаться... Всё изменилось, когда я сказал про зенитную установку...
- Кто вы, кто вы? - сразу же спросил тот вертолётчик, который был поглавнее.

Я опять указал на наше местоположение и сразу же объяснил, что мы обнаружили в камышах торчащие вверх стволы с легко опознаваемыми пламегасителями...
- Надо бы уточнить координаты этой зенитки! -говорил я в эфир. -А то... Мало ли что?!

Мы отлично друг друга поняли. Ведь эта замаскированная зенитная установка может попортить им немало вертолётчикской крови... А без надёжного воздушного прикрытия и нам придётся не совсем сладко на земле...
- Где она? - послышалось в эфире несколько минут спустя.

Две поджарые вертушки уже сделали по два захода параллельно северной окраине... Но лётчики ничего на земле не обнаружили.
- Да вы среди камышей поищите! - указывал летунам наш оперативный Стас. - Мы эти стволы хорошо видим! Они торчат прямо из камышей!

Вертолётчики сделали ещё один заход и опять ничего не обнаружили.
- Да вы прямо над каналом пройдитесь! - уже командовал вошедший во вкус старший лейтенант Гарин. - И тогда сразу её увидите! Она замаскирована!

Однако пролететь над каналом, то есть в непосредственной близости к северной окраине... Вдоль которой радуевцы прокопали свои оборонительные окопы и ходы сообщений в глубь села... В общем, подлетать так близко к Первомайскому вертолётчики не хотели.
- Ну, тогда... - говорил я в микрофон, оборачиваясь назад к днёвке и лесу. - Тогда мы обозначим себя на местности, а вы зайдите на нас со спины и дальше летите по-прямой... Но помедленней!.. И мы вас подкорректируем! Наведём прямо на неё!.. Проклятую... Идёт?!
- Идёт! -с огласился старший вертолётчик. - Как вы себя обозначите?
- Оранжевый дым! -сказал я.
- Понял! - сказал вертолётчик. - Подождите пока... Нам надо... Развернуться...

Подготовились и мы. Один солдат отошёл от нашей днёвки метров на десять и по моей команде зажёг спецпатрон... Из зелёного цилиндрика тутже повалил густой оранжевый дым...
- Вижу вас, вижу!

Вертолётная пара летела на нас со стороны леса... Вот они сбавили скорость и чуть наклонили свои носы... У меня невольно ёкнуло сердце... Но вертушки уже пролетели над нами...
- Правильно идёте, правильно! - говорил я в микрофон, не отрывая своего взгляда от вертолётов. - Чуток левее!.. Это ферма... Во-от... Перед вами Белый дом!.. Левее его и дальше! Вот... В камышах!

Однако вертолётчики опять ничего не увидели. Правда, они не долетели до тех самых камышей... Потому что их "двадцатьчетвёрки" и так уже приблизились к селу на слишком небезопасное расстояние... Да ещё и на малой скорости и небольшой высоте... А уж тем более с нацеленными для штурмовки носами...
Но радуевские боевики упреждающего огня всё же не открыли!
- Нету ничего! - сердито сказал старший вертолётчик.
- Да вы ещё раз пройдитесь! - заявил вертолётчикам Стас. - Вы просто не долетели... Чуть-чуть!
- Нет! -ответил всё тотже рассерженный голос.

Мы опять попытались их уговорить... Но вертолётчики упорно отмалчивались... Ведь им было намного спокойнее кружить над штабом группировки...
- Ну, ладно!.. -сказал я в радиоэфир с нескрываемой горечью. - Эта зенитка... Она себя ещё покажет!

Вертолётчики вновь промолчали. И мы со Стасом обескуражено взглянули друг на друга.
- Не каркай... - проворчал Гарин.

Я усмехнулся:
- Да тут... Каркай - не каркай!.. Они же не дураки... Если поставили здесь зенитку... То специально против вертушек.
- Ладно. -сказал Стас и направился вниз. - Время покажет.
- Покажет!.. Конечно покажет! - говорил я, тоже спускаясь к днёвке.

Так стало больше ещё одной потенциальной опасностью... Замаскированная зенитка - это конечно не бронетранспортёр с крупнокалиберным пулемётом КПВТ!.. Однако в грамотных и умелых руках эти 2 спаренные 23-миллиметровые пушки могли здорово навредить нам всем.
Однако же... Верховному нашему Главнокомандованию сейчас было явно не до нас...
В середине воскресного дня 14 января внезапно стало тихо. Пропагандистская мешанина речей проповедника и бесконечных ультиматумов о сдаче,доносившаяся то с окраины села,то из камышовых зарослей, где скрывался наш агитационный БТР... Всё это неожиданно прекратилось. Так в воздухе установилась тревожная тишина. Даже вертолёты Ми-24, постоянно кружившие над селом, куда-то улетели.
Приблизительно через час эта тревожная тишина закончилась - над нашими позициями послышался рокот одинокой "восьмёрки". Она приземлилась как обычно - неподалёку от наших днёвок. Из салона вышел начальник разведки и с ним ещё несколько человек. Затем из салона стали выгружать какие-то военные ящики.
И вдруг за стёклами вертолётной кабины я увидел знакомое цыганское "личико". Уж что-что, но эту густую чёрную бороду можно было опознать сразу. И я быстрым шагом направился к "восьмёрке".
- Александр Иванович... -сказал я, входя в кабину вертушки. - Здравия желаю!

Сидевший слева лётчик смотрел на меня не узнавая и мне пришлось напомнить себя.
- Вот ёлки-палки! Альберт! -воскликнул он. - Тебя и не узнать! Тоже бороду решил отпустить?

Я провёл рукой по своему щетинистому подбородку и смущённо улыбнулся:
- Да мы тут уже 5 дней! Ни побриться, ни умыться!.. А у вас как дела? Опять слева сидите?
- Ну, да! -отвечал мне товарищ подполковник. - Вернули меня на место левака!.. Как понадобились опытные пилоты... Так сразу и вернули!
- Поздравляю!..-сказал я. - И давно это произошло?
- Да месяца два назад! - проворчал Александр Иванович и внезапно сменил тему разговора. - Слушай!.. У вас тут с ракетами богато или как? А то я и 31-го здесь был, и Старый Новый год... Тоже тут!
- Сколько нужно? -спросил я.
- Да сколько не жалко! А то на днях домой улетаю... Хоть там Новый Год надо отметить по-нормальному!
- Сейчас сделаем!

Прибежав на днёвку, я разыскал в ящике нашу пиротехнику и отобрал 3 пачки по 5 ракет в каждой. Затем я оглянулся на днёвку комбата, там было тихо и спокойно... И все 3 пачки тут же оказались за моей пазухой. Этого добра у нас всегда было много, однако военную субординацию и спецназовскую конспирацию требовалось соблюдать всегда.
- Вот!.. -выдохнул я, тяжело дыша после быстрого бега. - Тут красные, зелёные и простые осветительные!
- Вот спасибо! Вот удружил! -говорил Александр Иваныч. - Порадую своих пацанов...
- В следующий раз когда прилетите, я приготовлю ещё! - пообещал я командиру борта.
- Добро! -ответил Александр Иванович.

Тут я заметил, что борттехник убирает лесенку. Ми-8 уже полностью разгрузили и настала пора прощаться.
Вертушка взмыла в небо и я ещё минут 5 смотрел ей вслед. Мне было приятно встретиться здесь со своим хорошим знакомым. Сразу вспомнились события прошлогодней весны в Моздоке... Ну, и минувшее лето в станице Егорлыкской.
В марте прошлого 95-го года я сперва познакомился с одним татарским танкистом. Когда старлею Рафаэлю понадобилось слетать по своим комендатурским делам аж в сам город Грозный и я составил ему компанию, тогда-то мой бронетанковый друг и познакомил меня с подполковником Александром Ивановичем. Это было уже начало апреля и тогда он был командиром экипажа вертолёта Ми-8.
Затем я повстречался с товарищем подполковником уже в августе на парашютных прыжках. В ту пору Александр Иванович летал в качестве правого лётчика. Командование вертолётного полка понизило его в должности за то, что он вместе с другими офицерами стал открыто возмущаться почти полугодовой задержкой выплат денежного довольствия. Вертолётчикский бунт был подавлен, но часть задолженности им всё же выплатили. Правда, и главных зачинщиков местное начальство не забыло... И многоопытный подполковник Александр Иванович летал правым пилотом, тогда как левым, то есть командиром экипажа был вертолётчик помладше...
Но военная жизнь расставила всё по своим местам. Ведь одно дело - летать над полями Ростовской области и совершенно другое - над чеченскими равнинами, предгорьями, горами... И штабные репрессии, надо полагать, продлились до октября месяца... Когда от Егорлыкского полка понадобилось отправить в Чечню очередную замену экипажей...
Эта же военная жизнь напомнила о себе. Причём, как говорится, здесь и сейчас... Так что мои воспоминанья и раздумья быстро закончились.
- Что-то эНэР спешит к нам... -сказал Гарин задумчивым голосом. - Сперва он сразу же к десантникам помчался... Теперь возвращается обратно. Спешит... Что-то здесь не то-о...

Стас сейчас смотрел строго на юг. Начальник разведки действительно шёл по тропинке очень быстрым шагом.
- Видать, озадачил десантников и сейчас озадачит уже нас! -сказал я.
- Сплюнь! -проворчал Стас.
- Да тут плюй - не плюй!.. Всё равно не поможет!.. - сказал я.

Так оно и вышло. Через несколько минут полковник Стыцина был уже на днёвке комбата, куда срочно вызвали и младших офицеров. Так что НР практически с ходу довёл до нас краткую оперативную обстановку: завтра в 9 часов утра начнётся штурм Первомайского и наши две группы третьего батальона будут принимать в нём самое непосредственное участие. После этого начальник разведки и два комбата стали разрабатывать план предстоящих боевых действий.
Мы молча ждали на своих днёвках. Когда комбат Перебежкин собрал всех офицеров и довёл до нас общий боевой приказ, план ведения боевых действий на завтрашний день стал более чем ясен. Восьмой батальон оставался на своих позициях и с высоты вала прикрывал штурмующих. Нашим двум группам предстояло: сперва проскочить открытую и простреливаемую низменность; используя естественные укрытия, выдвинуться к белому дому и остаткам развалин, что у самого канала; закрепиться в этих развалинах на нашем берегу канала и вести массированный огонь из всего имеющегося у нас оружия.
Северная окраина села наиболее всего подходила для направления главного удара: заросшая камышом низменность, наличие железобетонной фермы и такого же крепкого силосохранилища, а также других естественных укрытий и каких-то развалин на нашем берегу канала. Но именно этот канал с незамёрзшей водой и являлся самым главным препятствием для атакующих. Поэтому нашим солдатам предстояло лишь сымитировать нанесение главного удара, отвлекая на себя основные силы боевиков. В это же время суперподготовленные бойцы из лучших элитных подразделений специальных служб России будут по-настоящему штурмовать село с другой стороны.
Мы же не считали себя суперэлитой: достаточно было взглянуть на наше обычное обмундирование и скромное снаряжение!.. Но штурмовать средь бела дня северную окраину Первомайского силами всего двадцати пяти человек - это было нашей... Пожалуй, теперь это было нашей обычной работой. До сегодняшнего дня разведывательным группам специального назначения приходилось выполнять самые разные боевые задачи, причём на значительной удалённости от наших войск и следовательно без какой бы то ни было поддержки. То есть рассчитывая лишь на свои собственные силы и средства. А ведь разведгруппа спецназа - это целых шестнадцать разведчиков,готовых днём и ночью к любым сюрпризам капризной военной удачи.
Ну, а здесь, под Первомайским мы находились на своей земле, вблизи федеральных войск и с воздушным прикрытием авиации МинОбороны. Поэтому поставленная нам задача не была для нас чем-то сверхъестественным. Да и к мурашкам на спинах мы уже попривыкали.
Затем, достав персональные топокарты, мы детально уточняли свои конкретные задачи. Ведь первая и вторая группы будут выдвигаться к селу разными маршрутами и каждая к своему конкретному рубежу. Поэтому после ознакомления с Боевым приказом мне и Валере Златозубову нужно было досконально уяснить все необходимые детали.
Напротив середины северной окраины села находилось белое глинобитное здание, которое мы с самого первого дня прозвали "белым домом". Он одиноко стоял на нашем берегу канала и именно к этому глинобитному зданию должны были выдвинуться разведчики лейтенанта Златозубова. Там им следовало закрепиться, причём не только за Белым домом, но и вдоль берега канала. На мой взгляд, маршрут выдвижения второй группы был длиннее и опаснее, глинобитное строение находилось на слишком уж открытой местности и с другими укрытиями там было сложновато. Во всяком случае на карте ничего подобного не наблюдалось.
Моей же группе предстояло выдвинуться к развалинам напротив северо-западной оконечности Первомайского и закрепиться на этих позициях. Там мои солдаты могли бы укрыться за остатками каких-то строений, которые были обозначены на топокарте и которые я видел в бинокль. Самой большой неприятностью для обеих наших групп являлся милицейский...
- А какая задача у десантников? - внезапно поинтересовался Валера у начальника разведки.

Полковник Стыцина ответил сразу:
- Они сначала встанут цепью в полный рост, якобы тоже идут в атаку. Пробегут немного вперёд, а потом залягут и будут только поддерживать вас огнём.

Лейтенант Златозубов сразу же уточнил ещё одно не совсем понятное обстоятельство:
- Они что, залягут перед своими позициями? И будут нас оттуда поддерживать?
- Десантники сначала отойдут назад. - сказал нам товарищ полковник. - Чтобы из села всё выглядело по-настоящему! Как только боевики откроют по ним огонь... Тогда-то они и залягут. То есть на своих основных боевых позициях!
- А горнопехотинцы? - спросил Валера опять.
- У них аналогичная задача: сперва развернуться в цепь... - терпеливо пояснял начальник разведки. - За своей цепью они выставят БМП и пройдут метров сто. То есть тоже сымитируют атаку, но огонь они вести не будут, чтобы вас не задеть.
- Понятно! -проговорил командир второй группы.

Следующую минуту мы все молчали.
- Ещё вопросы есть ? -спросил нас комбат Перебежкин.

Голос его был строгим и напряжённым.
- Никак нет! - ответили мы.

Постановка боевой задачи была закончена и мы разошлись по своим группам. Теперь нам следовало заняться подбором личного состава и необходимого вооружения. Невзирая на второстепенность поставленной нам задачи, штурмовать село Первомайское мы должны были по-настоящему. Причём, обеим группам завтра предстояло продержаться на своих позициях до приказа вышестоящего командования и только после этого отойти на исходные позиции. О возможных потерях конечно не говорилось, но такой штурм врядли обойдётся без них.
Из всего состава группы я первым же делом отобрал самых толковых и надёжных бойцов: лейтенанта Винокурова, контрактников Бычкова и Яковлева. Оставшиеся солдаты были молодыми и необстрелянными. Поэтому этих кандидатов следовало оценивать по степени их полезности и боевой эффективности. Так следующими отобранными оказались обладатели мощного вооружения: гранатомётчик с РПГ-7 и тремя выстрелами и пулемётчик с ПКМ и тысячью патронов.
Тут мне на глаза попался снайпер, вооружённый винтовкой СВД. Он мог бы преспокойненько сидеть на нашем валу и методично "долбить" по окраине Первомайского. Ведь прицельная дальность СВДешки равна тысяче двуустам метрам. Тогда как расстояние от наших позиций до села составляло около 500 метров. Так было определено месторасположение снайпера с СВД. Со вторым моим снайпером всё оказалось намного проще. Он имел на вооружении бесшумный Винторез с дальностью выстрела в 400 метров. Кроме того, этот снайпер уже и так был задействован в тыловом дозоре.
"Так пусть он там и остаётся!.. - подумал я с некоторым облегчением. - А СВДешник прикрывает нас с вала."
Остальные разведчики являлись автоматчиками, вооружёнными 7,62 мм АКМС и 5,45 мм АКС. Кроме того, каждый имел при себе одноразовый гранатомёт "Муха". Но и это ещё было не всё!.. Выдвигаясь к селу, эти бойцы должны были нести шесть одноразовых огнемётов РПО-А "Шмель". Ручные гранаты, а у каждого было по две Ф-1 и столько же РГД-5, все они в счёт не шли. Как и вся наша пиротехника: сигнальные дымы и огни.
Однако наше гранатомётное хозяйство не заканчивалось. Ведь сержант Бычков и трое молодых солдат имели на своём вооружении подствольные гранатомёты ГП-25. Чтобы наш завтрашний штурм действительно выглядел как настоящий, то в поясах для ВОГ-25 и в наспинных рюкзачках они должны были нести весь запас имевшихся в группе подствольных гранат. Ведь эти боеприпасы имеют калибр в 40 миллиметров и радиус сплошного поражения в семь метров. Поэтому в завтрашнем штурме они сыграют свою определённо положительную роль.
Таким образом на штурм села завтра должны пойти почти все бойцы. На наших позициях на валу останутся только оперативный офицер Стас Гарин и один снайпер с СВДешкой. Они-то и должны будут прикрывать нас своим огнём, причём, Стасюга из нашего второго пулемёта ПКМ.
На этом наши боевые приготовления были временно приостановлены, поскольку всех офицеров позвали на днёвку второй группы. Там явно намечалось что-то любопытное.
Вместе с начальником разведки к нам прилетел ещё один офицер, который сразу же ушёл к горнострелкам и которого мы сейчас увидали на днёвке второй группы, куда и был вызван весь командный состав нашего 3-го батальона. Как оказалось, здесь намечалось какое-то праздничное мероприятие. Из дома лесника бойцы притащили грубо сколоченный столик, на котором сейчас сиротливо стояло две открытые банки тушёнки и несколько кружек.
Ждали только нас и мы подоспели вовремя. Незнакомый майор ловко выудил из-за пазухи бутылку водки и стал отколупывать крышку-катанку. Офицеры второй роты уже стояли рядом с поджаренными кусками мяса на шомполах. Солдатик принёс нарезанный крупными кусками хлеб, который, правда, нужно было сначала отогреть над огнём, а только потом уже есть.
Разлив по имеющимся четырём "посудинам" водку, неизвестный всем нам майор взялся за кружку и вкратце представился. Как оказалось, его служба началась с подросткового возраста, то есть с поступления в одну очень уж закрытую спецшколу... Дальнейший его карьерный рост, как и достижение определённых горизонтов глубинного бурения - всё это было окутано служебной таинственностью и вполне понятной непроглядностью...
Затем, чтобы прояснить нынешнюю ситуацию, товарищ майор сказал первый и единственный тост:
- Ну, мужики!.. Завтра у нас тяжёлый день, а сегодня Старый Новый Год и я предлагаю выпить просто за нашу военную удачу!.. Чтобы она от нас ни в этом году... И вообще никогда не отворачивалась.

Первая партия молча осушила свои кружки. Тут же разлили на вторую... Оставшееся содержимое бутылки было быстро выпито нашими офицерами. На каждого выходило грамм по 40 - 50. Вместе с выпитой водкой по телу разлилось лёгкое тепло.
- Костя, передай по рации, чтобы завтра с вертушкой сюда лук отправили! -сказал Златозубов нашему батальонному связисту. - А то шашлык суховатый получается.
- А чего так скромно?-Усмехнулся в ответ старший лейтенант Козлов. - Ты ещё уксус, приправы и пару официанток закажи. Может пришлют.
- Нет, женщин нам сюда не надо! - сказал Златозубов, с трудом откусывая мясо. - Нам пока не до них.

С минуту все молчали,думая очевидно о завтрашнем дне. Ну, или о столь загадочной личности в виде майора.
-Товарищ полковник, а первой село будет "Альфа" штурмовать? - Спросил Гарин у начальника разведки.
- Нет, они вообще отказались идти на штурм!.. - сказал полковник Стыцина, отряхивая руки от хлебных крошек.
- Это почему же? -недоверчиво спросил от костра кто-то из жаривших мясо.
- В село вместе с журналистами запустили одного комитетчика... - отвечал Стыцина. - Тоже под видом журналиста... Он определил, что все заложники содержатся в мечети в центре села. Это самое большое здание в Первомайском. Оно Г-образной формы. Вот "Альфа" и сказала... Чтобы их сначала подвели к этой мечети, а потом они будут её штурмовать и освобождать заложников. А село пусть сначала захватят другие.

Мы опять помолчали. Лично для меня это известие было не очень-то и радостным. Ведь "Альфа" являлась самым боеспособным спецподразделением и её бойцы могли добиться намного бОльшего.
- Что они - дети малые?!..- Проворчал Гарин. - Чтобы их за ручку подводить к этой мечети?
- Да-а... Это им не автобус или самолёт штурмовать, когда там сидит какой-нибудь колхозник с самодельной бомбой или охотничьим обрезом!..- засмеялся Златозубов.- Чехи есть чехи.
- Да, ну!.. В Будённовске "Альфа" нормально отработала!.. - сказал я. - Они тогда даже захватили полэтажа больницы, но их никто не поддержал. Вот и сейчас, наверное, не хотят зазря подставляться.
- Они говорят, что их слишком мало, чтобы штурмовать целое село!.. - подтвердил начальник разведки. - Но тогда нам может сильно достаться на орехи.
- Там ещё есть "Витязь" и "Вега", а ещё ОМОНы, СОБРы!.. - вставил новенький майор.
- Вот пусть они и берут село всем своим скопом! - подытожил Стас Гарин, которому вообще-то завтра предстояло оставаться на наших позициях.

На это высказывание Стасюги никто не отозвался. Все присутствующие усердно работали челюстями. Ведь две банки тушёнки уже давным-давно слопали, водка была выпита ещё раньше. А промёрзший хлеб и жёсткая говядинка требовали к себе повышенных энергозатрат. Поэтому все жевали и помалкивали. Тем более в присутствии незнакомца со столь загадочной биографией.
- А кто этот новый майор? - Спросил лейтенант Винокуров, когда мы возвращались обратно к своей днёвке.
- Говорят, что это новый замполит, и кажется, нашей бригады! - ответил ему Стас, знающий все штабные перемещения и назначения. - Прислали заместо Хрюши!.. И как его майора на полковничью должность поставили?.. Непонятно!.. А если он такой волосатый, то чего он сюда припёрся? Гуманитарки тут нет, чтобы её тырить и потом толкать налево.
- Тут всё понятно, за орденом или за звёздочкой сюда прилетел. - сказал я, сбегая к костру. - Это он сейчас майор, а через неделю уже подполковник!
- Ну, да! -отозвался Гарин, почему-то огорчившись. - Как раз должность подходит для этого!
- Вот то-то и оно! - сказал я, усаживаясь на покрытый козьей шкурой ящик. - Эх, как приятно сидеть на тёплом!.. Откуда коза?
- Это наши бойчилы из дома лесника притащили. - засмеялся Стас. - Скоро от него одни голые стены останутся.
- Бедный хозяин! - вздохнул лейтенант.
- И какого хрена нас на этот вал посадили? -завозмущался я у пылающего огня. - Надо было около дома этого лесничего оборону занять: там Терек, через который они не переплывут. А жить можно в самом доме, чем здесь задницы отмораживать.
- Это только боевики и наше командование сейчас в тёплых местах сидят, а мы вот тут кукуем, - говорил лейтенант Винокуров.

Он сейчас расстилал под навесом свой спальник, чтобы поспать несколько часов до своего дежурства.
Минут через 15 мимо нашей днёвки проходил тот самый майор, которому мы недавно перемывали все косточки. Роста он был невысокого, но шаг его отличался какой-то пружинистостью и лёгкостью.
- Тебя, кажется, Альбертом зовут?! - обратился он ко мне, остановившись напротив нашего костра.

В этот момент я стоял на дне канавы и, услыхав своё имя, невольно напрягся.
- Да. - ответил я.
- И ты командуешь первой группой? - опять поинтересовался невысокий загадочный майор.
- Так точно! - ответил я, переходя на военное обращение.
- А кто ты по нации?
- Я?! Татарин!

Его назойливость уже вызывала во мне какое-то подозрение. Я тоже хотел бы спросить о его личной принадлежности к пока ещё непонятной для меня народности. Ибо лицо товарища майора было вроде бы и европейского вида, но больно уж скуластое.
- Син татарча сюляша билясин-ма? - спросили меня.

От такой неожиданности я чуть было не упал в костёр. Ведь меня только что спросили на моём родном языке: могу ли я разговаривать по-татарски?
- Билям! -ответил я не совсем доверчивым тоном. - Но только чуть-чуть?

Это я ответил ему, что знаю, но только чуть-чуть.
- А я смотрю на тебя и думаю: татарин ты или нет? - рассмеялся майор. - Вроде бы и похож... Но не очень!
- У меня мама - мещарка! -сказал я и также решил проявить любопытство. - А вы сами кто по национальности будете?
- Мин башкорт! - ответил мне товарищ майор. - А что, не похож?

При этом он негромко рассмеялся.
- Ну, не знаю! - сказал я нерешительно.

Видя мою растерянность и даже сконфуженность, майор ещё раз рассмеялся и пошёл дальше к костру комбата.
А я остался стоять на своей днёвке и некоторое время пытался решить сложную загадку. Что это такое только что тут произошло и чем всё это может грозить мне в будущем?
Ответа пока что не находилось. Я вспомнил Славика Болтачкова. Месяц назад в нашу первую роту прибыл новый офицер, который рассказывал, кажется, именно про этого майора. Что на освободившуюся должность замкомбрига по воспитательной работе назначили "какого-то нерусского.".. Который маленький и скуластый, но зато "дерётся как чёрт!"
Но тут я вспомнил про "кое-кого" ещё... То есть про его предшественника Хрюшу... Что сразу же меня охладило. Если этот майор действительно является замполитом нашей бригады спецназа... То как бы он там ни дрался... А также кем бы он ни был по национальности и невзирая на его отличное владение татарским языком... То мне всё равно лучше держаться от него подальше.
Ибо я уже знал замполитов очень хорошо.
Затем продолжилась подготовка разведгруппы к штурму и все мои загадки-разгадки быстро отодвинулись на самый дальний план. Ведь завтра нас ждал штурм.
Моё ночное дежурство прошло спокойно. Тишину нарушали лишь переклички боевиков на постах. Да один раз в полночь с ближней окраины села донёсся приглушённый женский вопль. Я сидел у костра и ничего не разобрал. Наблюдатель с вала тоже не смог понять, что именно кричали. Было ясно только то, что это кричала очень уж молодая женщина. Причём, кричала изо всех своих сил и в каком-то отчаянном ужасе!
Потом было опять тихо. Больше из села не донеслось ни истошных женских криков, ни чего-либо подобного. Может быть это кричала молодая чеченка из отряда Радуева... Которую обидел кто-то из своих... А может то была не их снайперша?!.. Ведь среди заложников всё ещё оставались женщины, в том числе и одна молоденькая девушка. Наверное, это и была она.
Но сейчас мы не могли помочь ей ничем. Вернее, пока не могли.
Война... "Бич божий..." Для вероотступников, лицемерно прикрывающихся религиозными святынями... А также для неразумных... Предпочитающих всегда оставаться в стороне от бурлящих жизненных потоков.

Глава 10. ШТУРМ.

В понедельник 15 января к 7 часам утра всё уже было почти готово: оружие заранее почищено и смазано, боеприпасы уложены в нагрудники и наспинные рюкзачки, гранатомётные ремни надеты и подтянуты, огнемёты подготовлены к транспортировке, радиостанции неоднократно проверены, утренний чай благополучно выпит.
Штурмовая группа в количестве 12 человек уже стояла на тропинке в одну шеренгу, спиной к валу и лицом к костру. Хотя это несколько раз доводилось до них... Причём, как вчера, так и сегодня... Но и сейчас все бойцы с тем же вниманием слушали, как я опять доводил до них поставленную задачу: маршрут и порядок выдвижения к развалинам, варианты огневого прикрытия внутри подгрупп и всей группы в целом, сигналы управления и взаимодействия между подгруппами, способы эвакуации и наконец пути отхода.
Группа была разбита на 4 подгруппы по 3 человека в каждой. Была установлена очерёдность выдвижения этих боевых троек к развалинам. До них следовало бежать перекатами, то есть когда одна подгруппа прикрывает выдвижение другой, а третья уже готовится к своему рывку. Тогда как четвёртая уже упала и изготовилась к стрельбе впереди всех. Если кто-то будет ранен или убит, то его тело должна была выносить его же подгруппа.
Из радиостанций были взяты только Р-853 для взаимодействия с авиацией и один маленький "Арбалет" для связи с нашим прикрытием на валу. Между подгруппами из-за небольших расстояний связь должна была осуществляться голосом. Бронежилеты мы с собой не брали, так как они очень сильно сковывают передвижения разведчиков на поле боя и делают бойцов более уязвимыми для огня противника. 4 дня назад мы их тоже не одевали.
В 8-30 утра моя группа уже залегла на нашем левом фланге, ожидая приказа на штурм. За рощицей, то есть левее по валу заняла исходную позицию и группа Златозубова. Почему-то к нашей цепи по тропинке подошёл комбат с начсвязи Костей Козловым, тащившим на спине "плеер"... Так мы называли Р-153 из-за её больших размеров.
- Как вертолёты дадут первый залп - в атаку пойдёт вторая группа. Когда они достигнут фермы, тогда и вы - вперёд!- уточнил нашу боевую задачу комбат.

Минутная стрелка на моих часах медленно подходила к своей двенадцатой отметке. Пара Ми-24, до сих пор кружившая где-то в стороне, как-то незаметно подобралась с севера и зависла неподалёку от нас на высоте ста метров; Вот вертолёты сгорбились и нацелились на село. Первомайское тоже замерло в тревожном ожидании. Сейчас слышался только размеренный и приглушённый рокот боевых вертолётов. Казалось, весь мир замер в напряжённом ожидании девяти часов.
Я терпеливо ждал. Нам были хорошо видны в профиль как сами "двадцатьчетвёрки", так и лётчики, сидевшие в своих кабинах. Я прижимал к уху наушник Р-853, словно надеясь услышать нечто важное... И наконец-то дождался.
- С богом! - услыхал я голос одного из лётчиков.

От почти незаметного движения руки пилота ближний к нам вертолёт слегка качнуло и под его крылом появилось дымное облачко. В ту же секунду раздалось звонко-оглушающее: "Ба-бах!" От серого тела "двадцатьчетвёрки" вперёд метнулась длинная сигара управляемой ракеты. Вот она слегка поднырнула и, выровняв полёт, устремилась к селу.
"Ба-Ба-Бах!" - и в сторону села понеслось ещё несколько четырёхметровых сигар, несущих в себе добрый заряд взрывчатки.
Северная окраина Первомайского тоже ожила! Она окрасилась разноцветными огнями разрывов и вспышками ответных очередей боевиков. Слева с вала скатилась группа Златозубова и побежала по открытому полю. Над головой пропела первая... Надо полагать, шальная пуля.
Ещё не успела отстреляться первая пара "двадцатьчетвёрок", как комбат повернулся к нам и резко выдохнул:
- Вперёд!

Я первым перемахнул через вал и зигзагами побежал по направлению к силосохранилищу. Оно находилось как раз посередине нашего пути и являлось первым ориентиром. Поле перед нами было покрыто густой травой и кустарником. Бежать оказалось не очень-то и просто. Оглянувшись назад, я увидал свои тройки. Одиночные разведчики бежали быстро. Слегка отставали от них те, кто попарно несли тяжёлые огнемёты. Лейтенант Винокуров бежал со "Шмелём" в-одиночку. Несмотря на всё это, темп выдвижения группы был хорошим.
У меня из дополнительного вооружения имелась только "Муха" и поэтому я первым добежал до насыпи, которая оказалась земляным виадуком. То есть ещё одной канавой, но поднятой над уровнем земли. Теперь силосохранилище находилось поближе, то есть практически между виадуком и развалинами. Я опять оглянулся. Вот петляя и пригибаясь, к виадуку подбежала моя первая подгруппа, следом - вторая. На подходе были и остальные две...
В воздухе уже царила невообразимая какофония: рёв турбин отваливающих в сторону "двадцатьчетвёрок" и рокот очередных зависших вертолётов, громкие ракетные пуски и оглушительные хлопки проносящихся над нами "Штурмов", безостановочная ответная стрельба боевиков и сухой треск над головами от пролетающих пуль. Вертолетные пары поочерёдно занимали огневые позиции и наносили своими управляемыми ракетами удар за ударом по крайним домам. Радуевцы тоже не оставались в долгу и яростно отстреливались.
Мы уже перескочили через виадук и даже пробежали дальше несколько метров, как внезапно угодили в глубокую канаву, причём, глубиной метра в два, к тому же всю заросшую камышом. Поначалу мне показалось, что это просто полоса камыша, неизвестно почему выросшая на ровной поверхности параллельно виадуку. Но когда я отважно бросился в эти заросли и моё тело утратило крепкую почву... Только тогда я понял всю глубину своих заблуждений. Но делать было уже нечего и, оказавшись на дне канавы, я стал продираться сквозь густой камыш.
-Вперёд-вперёд!.. -командовал я. -Чего ждёте?!.. Воды здесь... Нету! Делайте ещё проход! Быстрей!
Через пару минут мне посчастливилось всё-таки добраться до противоположного края канавы, где я с некоторыми усилиями вскарабкался наверх и выглянул наружу. Перед нами метрах в 50 стояло то самое сенохранилище. Это было странное сооружение, выполненное из бетонных плит, установленных в виде двух перевёрнутых букв "П". Я смотрел на это сооружение с торца и сразу отметил выгодные места. С внешних сторон стоящие вертикально плиты поддерживались земляными насыпями, а две внутренние плиты имели между собой грунтовую засыпку. Тут было закрытое пространство, защищённое по бокам торчащими углами плит, а спереди земляным склоном.
Рядом со мной уже находилось достаточно разведчиков, остальные с успехом преодолевали углублённое камышовое препятствие. Пора было выдвигаться дальше. Вот отправленный на доразведку сенохранилища боец Баштовенко осмотрел обратные склоны и просигналил: "Путь свободен!".
2 разведчика выскочили из канавы и, согнувшись, побежали к укрытию. Минуту спустя вслед за ними помчался и я. Над головой стоял громкий и, как я успел отметить на бегу, очень уж противный треск ломаемых сухих веток. Добежав до защищённого места, я сел перевести дух и дал сигнал следующей подгруппе на выдвижение.
Там что-то замешкались. Но ненадолго и, как оказалось, по уважительной причине. Сначала на поверхности появился пулемёт Калашникова, а затем из канавы был энергично вытолкнут наружу и его владелец. Помогавшие ему бойцы второй подгруппы немного задержались в камышах, но вскоре они выбрались на поверхность с огнемётом... И тоже побежали со всех ног в нашу сторону.
- Быстрей!

Мы сидели в относительно безопасном укрытии, но громкий треск пролетающих поверху пуль заставлял нас напряжённо и тревожно смотреть за выдвигающимися бойцами.
- Ну, живей!.. Живей!

Первым тяжело бежал пулемётчик, загруженный патронами и ПКМом. И он почти уже добрался до нас... Как вдруг!
- А-а-а!

Не добежав 5 - 6 метров до убежища, он внезапно выронил пулемёт, схватился обеими руками за голову и, упав наземь, заорал дурным голосом. По моему сигналу двое бойцов оставили рядом со мной оружие, подбежали к орущему солдату, подхватили его и дотащили до сенохранилища. Затем выскочил и я, подобрал выроненный пулемёт и вернулся обратно в укрытие.
- Куда ранен?-закричал я на орущего и державшегося за голову пулемётчика.

Я уже успел заметить то, что на нём не видно ни крови, ни входящих-выходящих отверстий. Во всяком случае на голове, руках и теле!
- В ноги!-громко простонал боец.

Его ответ меня обрадовал: всё-таки это разные вещи - ранение в ноги или попадание в голову.
- А чего за голову схватился? - спросил я его уже потише.
- Не знаю.-ответил солдат недоуменно и убрал руки от своей черепушки.

Голова действительно была в порядке. На пулемётчике уже разорвали штанины и наспех перевязывали небольшие сквозные раны с обеих сторон колен. Посмотрев на эти небольшие дырочки я сразу же подумал, что его подстрелили не из Первомайского. Вражеский автоматчик мог притаиться и на подступах к селу. Причём, с 5,45 мм АКСом. От попаданий более мощного автомата АКМ эти дырочки были бы гораздо больше.
Я осторожно высунулся из-за края бетонной плиты и посмотрел влево, то есть в сторону возвышавшихся канала и асфальтовой дороги. Но там не было видно ни огоньков выстрелов, ни очертаний чьих-либо фигур, ни чего-то другого. Затем я на всякий случай взглянул в противоположную сторону, но и там ничего подозрительного не было.
Тем временем подоспели и остальные бойцы. Никто из них не пострадал. Надо было действовать. Я приказал гранатомётчику следовать за мной и перебежал к левой внешней насыпи. Там я забрал у солдата гранатомёт РПГ-7, зарядил его выстрелом, забросил оружие на плечо и левой рукой снял с наконечника гранаты предохранительный колпачок. Потом осторожно высунулся из-за бетонной стенки, прицелился под башню стоящего в сотне метров БТРа и плавно нажал на спуск. Громыхнуло резко и сильно; С елеуловимым шипением маршевого двигателя граната ПГ-7ВМ огненной стрелой понеслась к месту своего назначения. Я не увидел, попал в бронетранспортёр или нет, так как сразу после выстрела спрятался за стенку. Ведь сверху трещало ещё сильнее!
Гранатомётчик уже подавал снизу вторую снаряжённую гранату. В это время мои подгруппы начали самостоятельно выдвигаться к развалинам, стоящим от сенохранилища в полусотне метров.
Я дослал выстрел в ствол гранатомёта и осторожно высунул голову, присматривая себе цель.
- В БТР не стреляй!-услыхал я сзади внезапный голос комбата.

Я обернулся и увидел его с радиостанцией Р-853 на боку. Рядом с ним сидел с "плеером" Костя Козлов.
- БэТээР уже подбит! - сказал мне комбат Перебежкин. - Вертолётчики передали по радио!

Я кивнул и вновь высунулся из-за бетонной стенки. Бронетранспортёр не горел, хоть и был подбит... Но и не подавал никаких видимых признаков жизни: башня застыла в одном положении и ствол КПВТ неподвижно уставился в одну точку.
- "Крыса" докладывает: "белый дом" - наш! Сейчас будет выдвигаться поближе к каналу. Просит прикрыть его огнём! - скороговоркой выпалил Костя Козлов, всё время слушавший в наушники радиоэфир.
- Передай Гарину, чтобы эвакуировал раненого из первой группы!-приказал Козлову комбат.

Все эти переговоры между ними я слыхал краем уха, поскольку в это время старательно прицеливался, чтобы поразить по навесной траектории один из крайних домов, откуда боевики вели огонь по нашим группам. Выпустив по другим целям ещё две гранаты, я отдал гранатомёт хозяину и вернулся с ним к раненому пулемётчику. Тот лежал на земле с уже перевязанными коленями и при нашем появлении обеспокоенно уставился на нас.
- Сейчас Гарин тебя эвакуирует на наши позиции. -говорил я раненому. - Твой пулемёт и ленты заберёт гранатомётчик, а ты возьмёшь его РПГ и пустой портплед. Понял?

Разведчик кивнул головой. ранение у него было достаточно сложное, однако повесить на себя оружие он был в состоянии.
- А я из пулемёта плохо стреляю! - растерянно признался гранатомётчик.

Пришлось его немного успокоить.
- Стрелять из него буду я! Понял? А ты будешь носить его вместе с лентами! Надевай РД на себя!

Солдат быстро закинул за спину рюкзак десантника, полностью набитый лентами с патронами для ПКМ. Ещё одна полная лента была просто намотана на пулемёт.
- За мной!-скомандовал я ему и первым побежал догонять ушедшие вперёд подгруппы.

Догнали мы их почти сразу - разведчики залегли в ямах на полпути к развалинам. Чуть впереди и справа на пригорке лейтенант Винокуров готовил к стрельбе РПО.
- Бычков!-окликнул я сержанта. - все РПО и РПГ сложить около лейтенанта. Пока мы будем стрелять из них, всем выдвинуться к развалинам и занять там позиции. Вперёд!

Я залёг за пригорком правее лейтенанта Винокурова. Тот уже подготовил к стрельбе ручной пехотный огнемёт.
- Стрелял из него? - спросил я своего молодого товарища.
- Да!..-ответил Винокуров. - Пару раз в училище.
- Это хорошо! - сказал я и через полминутки всё же признался. - А я ещё ни разу.

Хоть мне и довелось прослужить в спецназе более 8 лет. Да и окончили мы одно училище. Но стрелять из этой бандуры мне сейчас приходилось впервые. Я всё ещё помнил то, что РПО-А "Шмель" предназначен для уничтожения живой силы противника, его укреплённых огневых точек и легкобронированной техники. Причём, выстреливаемая капсула может быть как просто зажигательной, так и термобарической, то есть с легкораспыляющейся огневой смесью. От взрыва которой эти демонстрационные сборно-щитовые дома-мишени могут складываться наподобии карточных домиков!..
"Как это было тогда... В Чирчике..."
Правда, здесь в боевых условиях эти "Шмели" лишь на первый взгляд казались страшноватыми. Для начала надо было сорвать жёлтенькую алюминиевую проволочку и развернуть рукоятку в боевое положение. Потом отодвинуть предохранительную штуковину, закрывающую доступ к курку... Затем поднять прицельную планку... И закинуть РПО на плечо...
Подготовив огнемёты, мы чуть приподнялись и стали осторожно высматривать цели. Ведь обстановка в селе изменилась и нам следовало поразить наиболее опасного противника.
Село Первомайское уже давно было затянуто густым чёрным дымом. Стоявшие на окраине автобусы горели весело и очень сильно, вовсю извергая из себя большие языки яркого пламени и внушительные клубы сгоревших нефтепродуктов... Дополняемые характерной мазутной копотью... Горели надворные постройки и дома, из которых наружу вырывались небольшие языки пламени и густой беловато-серый дым. БТР, паскуда, не горел и даже не дымил, вызывая некоторую опаску.
- Давай по крайним домам! - крикнул я. - Которые не горят!

Первым оглушительно бабахнул РПО молодого лейтенанта. Затем выстрелил я. Как и у одноразовых РПГ, грохот выстрела огнемёта для самого стреляющего оказался не такой уж и громкий. Что меня сейчас только порадовало. Отбросив в сторонку использованный огнемётный контейнер, я стал готовить следующий "Шмель". Потом ещё один... И ещё... Затем черёд дошёл до "мух"...
Так мы и стреляли с этого бугорка, старательно уменьшая лежавшую между нами кучу одноразовых огнемётов и гранатомётов... Корректируя свой огонь и беря необходимые поправки, мы выпускали заряды по Первомайскому один за другим!.. Пока эта куча зелёных тубусов не закончилась. Пока я не констатировал то, что мы выпустили все заряды по крайним домам,стараясь стрелять как можно точнее и быстрее.
Для нас эта артподготовка закончилась благополучно,если не считать сильного шума в ушах, лёгкого гудения в голове, да разорванной и задранной штанины на правой ноге лейтенанта.
"Надо было ему закинуть ногу левее."- подумал я. -"И как ему не холодно?!"
Однако вслух я сказал другое:
- Ну, что?! Вперёд!

И мы побежали вперёд к развалинам. Что было не так-то просто. Когда я готовил свой первый "Шмель", то подмечал краем глаза действия своих подгрупп. Тогда ударные вертолёты долбили по селу своими управляемыми ракетами и это воздушное прикрытие здорово облегчило выдвижение молодых разведчиков к остаткам каменной стенки.
Сейчас "двадцатьчетвёрок" не было и всё же мы с лейтенантом благополучно добрались до указанной нам боевой позиции. Правда, нам пришлось немного поползать... Ведь остатки этой стенки не тянулись одним сплошным препятствием... Так что в широкие проломы залетало всё, что угодно... Что угодно было запустить боевикам лично для нас. То есть, прямо в нас.
Как и следовало того ожидать, молодые бойцы, впервые участвующие в такой переделке, позабыли про свои подгруппы и теперь сидели за невысокой стенкой маленьким табором. Они высовывались из-за укрытия и, почти не глядя и не целясь, выстреливали по полмагазина патронов в дома. Пришлось устроить для молодёжи пятиминутное занятие по огневой подготовке...
Всё было просто. Я взял у солдата АКС-74, осторожно выставил ствол поверх стенки, быстро прицелился и дал несколько коротких очередей по крыше негорящего дома. Затем я ещё быстрее спрятался за стенку.
После этого я повернулся к бойцам и прокричал им:
- Вот так! Быстро высунулись, прицелились, дали пару коротких очередей и моментально спрятались! Понятно? Только стрелять не всем сразу, а вразнобой, чтобы вас не засекли.

Каково же было моё удивление, когда среди солдат моей группы я внезапно увидал малорослого майора в милицейской разгрузке с АКС-74у, к которому был присоединён магазин на 45 патронов. Но не вид укороченного автоматика с чересчур длинным магазином поразили меня, а его владелец. Это был замполит нашей бригады и увидеть его среди штурмующих Первомайское бойцов для меня было равнозначно тому, как если бы сам Радуев перешёл на нашу сторону добровольно. И даже начал стрелять по своим же!..
Это был тот самый майор, который прилетел вчера в расположение наших групп, пробыл у нас полдня и потом куда-то пропал. Тогда я ещё принял его за обычного замполита части, приехавшего побывать на передке во время затишья на пару дней, чтобы затем "с чистой совестью" получить орден или звёздочку на погон. Таких случаев я знал предостаточно.
И вот теперь, наблюдая за тем, как этот "работник пера и языка", спокойно прицеливаясь, выпускает очередь за очередью по засевшим в домах боевикам... Я не мог поверить своим глазам.
Тут для меня опять как гром ударил среди ясного неба!
Пригнувшись этот майор перебежал ко мне и, показывая на мой Винторез с оптическим прицелом, заявил:
- Вон там, за бетонными блоками, засел снайпер. Надо его долбануть. Проскочи вон к этой стенке, посмотри в прицел, где он сидит. Хорошо?

Сейчас мы находились за полуразваленными стенами какого-то строения. Перед нами в 10 метрах был канал, за которым на расстоянии 15 - 20 метров располагался сложенный из фундаментных блоков бывший милицейский блокпост. Левее него стоял и БТР. Установить откуда по нам велась стрельба, было очень трудно.
Задача оказалась далеко непростой. Ведь чеченцы уже имели богатый опыт ведения боевых действий в населённых пунктах. Радуевцы могли проделать в шиферных крышах узкие щели для стрельбы и вести оттуда огонь, не выдавая себя вспышками выстрелов.Также террористы могли обстреливать атакующих из бойниц, сделанных в стенах домов у самой земли, но в этом случае у них резко ограничивался обзор. Могли боевики стрелять и из оконных и дверных проёмов, стоя в глубине комнаты, что тоже делало их стрельбу малозаметной.
Хорошими укрытиями для радуевцев служили различные дворовые постройки. Даже домашние коровы и быки были выпущены в начале боя из боковых проулков на улицу, проходившую вдоль канала. Напуганные бурёнки не долго метались среди грохота автоматных очередей и разрывов... Все они теперь лежали, сражённые на улицах родного села.
Поэтому определить среди всего этого сельского сражения одного снайпера было практически невозможно. Но попробовать всё же стоило. Хоть у меня и была в руках снайперская винтовка, причём почти бесшумная, да ещё девятого калибра... Однако вступать с "тем парнем" в снайперскую дуэль у меня почему-то желания не возникало. Правда, для такого случая не жалко было и своей командирской "Мухи", которую я добросовестно протаскал за спиной всё это недолгое утро.
Увидав, что очередная пара "двадцатьчетвёрок" легла на боевой курс и зависла перед селом, я дождался пуска первой ракеты и быстро побежал влево, к остаткам глинобитного дувала.
Мне повезло и эти 20 метров открытого пространства я проскочил без каких-либо неприятностей. Все они пролетели мимо. Сидя на корточках спиной к стенке, я переводил дыхание и пока ещё бесстрастно наблюдал следующую картину. В ста метрах прямо передо мной и в полусотне метров над землёй зависла пара Ми-24, которая продолжала вести огонь управляемыми ракетами. Теперь ударные вертолёты были мне видны в фас, я даже видел отчётливо то, как один из лётчиков сделал движение рукой. В ту же секунду Ми-24 слегка качнулся и под его правым крылом появилось дымное облачко, в котором быстро возникло тупоносое рыло управляемой ракеты. Выпущенный "Штурм" чуть поднырнул вниз, но сразу же выровнял свою траекторию и понёсся прямо на меня!
"Ой-ё-ёо!"
Новая опасность оказалась пострашней боевиков!.. Несколько секунд я сидел как каменный, Заворожёно наблюдая за тёмнозелёной сигарой, которая летела прямо на меня, увеличиваясь на моих глазах с каждой миллисекундой!.. Я буквально оцепенел... Ракета была точно... "Моя!"
И вот...
"О-о-о..."
И вот она... Эта управляемая ракета с оглушительным резким хлопком пронеслась в нескольких метрах правее и выше меня! И разорвалась в каком-то доме. Я только-только вздохнул с огромным облегчением... Как впереди раздался ещё один выстрел!
Я сразу же перевёл свой взгляд опять на вертушки, которые по-прежнему висели передо мной... И которые выпускали свои длиннющие ракеты одну за другой. Всё моё тело опять застыло.
Мне впервые в жизни довелось наблюдать боевую стрельбу вертолётов огневой поддержки с такого близкого расстояния,да ещё и спереди. Я сидел, прислонившись спиной к стенке и смотрел на вылетающие управляемые ракеты. При стремительном приближении каждого "Штурма" моя голова инстинктивно и предательски-самопроизвольно убиралась в плечи, а тело так и норовило сползти на землю. После оглушительного хлопка пролетевшей надо мной ракеты почти судорожно сглатывалась отсутствующая слюна и наступало облегчение, но ненадолго. Под крылом вертушки вспыхивал очередной огонёк, тутже возникало облачко и далее всё повторялось снова и снова.
Внезапно моё внимание было отвлечено...
"Да что это такое?!"
Передо мной на фоне обвалившейся стенки появилась рыженькая немочка... Она мило мне улыбалась и, явно переживая за моё состояние, протягивала наполовину наполненный стакан с пузырящейся жидкостью.
"Кыш!.. Со своим аспирином!"
Я зажмурил глаза и даже помотал головой. В дополнение ко всему моя рука сделала движение, будто смахивая и эту немку, и её стакан.
"Ох!.."
Когда через секунду я открыл глаза, передо мной была всё та же глинобитная стенка... А чуть повыше всё те же вертолёты... И всё те же ракеты "Штурм"!.. Зато исчезла рыженькая веснушчатая девушка, которая где-то "там" протягивала из телеэкрана всем нуждающимся свой спасительный стакан с растворённым в воде аспирином. Моё тело сейчас действительно дрожало от холода и сырости... А также от всей этой нервотрёпки... Но подозрительный мираж с телерекламной дивой благополучно пропал.
"Как будто его тут и не было!"
Чтобы отвлечься от всякой назойливой ерунды, так и лезущей в мою беззащитную голову, я стал внимательно рассматривать вооружение "двадцатьчетвёрок". У каждого вертолёта было по 2 крыла и на каждом крыле находилось по 4 управляемые ракеты. 2 сверху крыла и 2 снизу. А ещё под каждым крылом крепилось по одной большой подвеске с НУРСами, которыми, к моей большой радости, огонь не вёлся. Если пролетающие ракеты и были управляемыми, то обозначение НУРС расшифровывается как "неуправляемый реактивный снаряд". А слово "неуправляемый", на мой взгляд, было специально упомянуто в названии данного боеприпаса, чтобы хоть как-то оправдать неизбежно большой разлёт этих самых снарядов. Но убеждаться в этом мне не хотелось...
А ведь наши боевые вертолёты обладали ещё и другим вооружением!.. На носу Ми-24 была установлена 12,7 миллиметровая скорострельная авиационная пушка. Причём, с четырьмя стволами,которые, как я уже знал, бешено вращались при стрельбе, создавая тем самым высокую скорострельность.
"Так,штатное вооружение "двадцатьчетвёрок" запомнили и скорее всего на всю оставшуюся жизнь. Когда же у них эти ракеты закончатся? Нет бы на другую позицию перелететь, так прицепились же к одному месту. И что они там так упорно долбят?"
Я медленно приподнялся на затёкших от долгого сидения ногах и стал осторожно перебираться к правому краю дувала, стараясь не обращать внимания на пролетающие ракеты... Пока село обстреливали Ми-24-ые, огонь боевиков был заметно слабее и можно было даже выглянуть из-за дувала, чтобы посмотреть на происходящее.
Первомайское продолжало гореть, застилая всё вокруг сизым дымом. Я с большим сожалением отметил, что этот дым не стелится по земле... А то бы он мог послужить очень хорошей завесой. Но, увы... Дым под некоторым углом просто подымался к небу.
Автобусы догорели практически все, превратившись в обугленные остовы. Справа вдалеке от села тоже был виден густой столб чёрного дыма. Приглядевшись повнимательней, я понял, что это на позициях десантников горела БМП, приданная им в усиление. Расстояние от села до моста было метров 900 и поразить на такой дальности боевую машину пехоты мог только расчёт ПТУР, засевший в крайних домах. Либо незаметно подобравшийся к мосту опытный гранатомётчик с РПГ-7.
Тут я вспомнил о своих боевых возможностях... Треклятого снайпера по-прежнему нигде не было видно и я запустил свою "муху" в бойницу, сложенную из кирпичей меж блоков. Разглядывать же в оптический прицел результаты своей стрельбы, да ещё на таком близком расстоянии и во время интенсивной перестрелки... Это было чистым безумием. Поэтому мне приходилось просто выглядывать, естественно соблюдая крайнюю осторожность, чтобы своевременно уследить за обстановкой. Ведь она могла измениться в каждую минуту.
Моя группа практически в полном составе засела за невысокой каменной стенкой справа от меня и обстреливала крайние дома короткими очередями. Иногда оттуда раздавались и длинные пулемётные очереди. Видно, гранатомётчик, ставший на время боя пулемётчиком, тоже решил заняться чем-то полезным.
Слева от меня залегла группа Валеры Златозубова. Её положение было более трудным: ведь разведчики заняли позиции за невысокими, по колено, остатками стенки, и плотный огонь с той стороны практически не давал им даже приподнять свои головы. Только когда вертолётная пара ложилась на боевой курс за ними и начинала долбить село ракетами, только тогда вторая группа могла вести более прицельный огонь по боевикам. Но даже если вертолёты улетали и огонь радуевцев становился более ожесточенным, разведчики и тогда старались отвечать огнём на огонь.
Я собрался уже перебегать обратно к своей группе...
(Всё-таки сидеть в отрыве от основных сил не годится для командира группы, да и стрелять из бесшумной снайперской винтовки навскидку и одиночными выстрелами тоже было не в кайф!)
Как вдруг вертолёты дружно улетели и им на замену никто не появился. Видно, все "двадцатьчетвёрки", участвующие в воздушном прикрытии, израсходовали весь свой боезапас и поэтому быстренько улетели на аэродром, чтобы пополнить свои бортовые арсеналы.
"Вернее, улетевшие за боеприпасами первые пары... Они наверняка уже летят сюда... Только чуток запаздывают!"
Я не сомневался, что это было действительно так. А пока... Прислонившись спиной к глинобитной стенке, я сидел на корточках и самым натуральным образом чувствовал, как дувал сотрясается от пуль, попадающих в него с той стороны.
"Да... Если долбанут из гранатомёта, стенка не спасёт!" - лениво подумал я.
Всё моё тело дрожало мелкой противной дрожью от холода. Обмундирование сильно промокло от лежания и переползаний по мокрому снегу. Поэтому мне страстно хотелось сменить бельё и отогреться у костра. Но запасная пара белья осталась в моей сумке на Ханкале, до днёвки было метров 500, да и боевики постоянно напоминали о себе сильным огнём.
Я прислушался. За исключением нашей северной части, по всему остальному периметру Первомайского стрельба практически затихла. С западной стороны, то есть от разрушенного моста чеченцев уже ничем не беспокоили. На восточной окраине, где до этого судя по всему действительно шёл небольшой бой, теперь было подозрительно тихо и спокойно. Наши доблестные спецформирования, находившиеся с юга, наверняка устроили массовый перекур, причём, лёжа на своих первоначальных позициях. Радуевцы согласно законам шариата были людьми равнодушными к табаку. И тем не менее они решили дать прикурить, и довольно-таки основательно, нашим двум разведгруппам, залёгшим от Первомайского на расстоянии броска ручной гранаты.
"Слава Богу, что хоть гранаты не бросают!" - подумал я с нарастающей тоской.
Радоваться было нечему. Вертолёты отсутствовали начисто. Огонь боевиков заметно усилился и их пули роями проносились сверху и по бокам дувала. Также они с пронзительным визгом рикошетили от железных столбиков, возвышавшихся справа от меня... Ещё вражеские "гостинцы" с глухим чмоканьем вонзались в сырую землю. Перед моими глазами находился небольшой остаток дувала высотой в полметра и пули, попадая в подсохшую глину, то отламывали её кусками, то рикошетили, поднимая облачка пыли и песка.
"Наверняка с крыши долбят или сбоку."-равнодушная пробежала мысль.
Остатки глинобитных и каменных стенок, за которыми укрылись атакующие, когда-то давно были длинным зданием колхозной фермы, построенной вдоль канала. Мои солдаты сидели за сложенными из камня и цемента полутораметровыми стенками, где им было очень даже хорошо и спокойно. Вторая же группа лежала, прижавшись к земле, за небольшими остатками глинобитной стены, сохранившимися от всё той же фермы. А я сидел между группами и иногда жалел, что горе-строители колхозных ферм выложили это здание лишь наполовину из камня.
Тут мне вконец надоедает моё бестолковое сидение и я осторожно пробую выглянуть из-за дувала, но новые очереди над головой не дают это сделать. Внезапно я слышу за спиной чей-то топот и, обернувшись, опять застываю на месте. К моему дувалу откуда-то из тыла, пригибаясь, несётся с телом АГС-17 капитан Гобузоф. Вот он благополучно добежал до моего укрытия и плюхнулся на землю.
Затем, едва отдышавшись, капитан орёт кому-то ещё:
- Минулин, давай!

Следом к нам примчался боец со станком от гранатомёта. Последним на трубный зов капитана прибежал второй солдат с двумя коробками снаряжённых гранатами лент. Как ни в чём не бывало вся троица, едва умещавшаяся за стенкой, начала готовить автоматический станковый гранатомёт к стрельбе: сначала развернули ножки станка, который затем быстро перевернули и установили на лапы, тутже довернув до упора фиксатор. Сразу же на станок установили тело гранатомёта, а уже к телу АГС-17 подвесили полную коробку с гранатами. И вот капитан с усилием дёргает за ручку заряжания и досылает первую гранату в ствол АГСа. Маленькая пушчонка с лентой в 29 выстрелов калибром в 30 миллиметров готова к стрельбе. Осталось только выставить его за стенку и вдарить прямой наводкой по врагу.
Вообще-то этот гранатомёт имеет прицельную дальность стрельбы в 1730 метров, вследствии чего расчёт мог спокойно сидеть на наших основных позициях и поливать Первомайское своим огнём оттуда, забрасывая село гранатками как дождём. Но вся троица артиллеристов-разведчиков была из группы Валеры Златозубова и поэтому решила не отставать от своих боевых товарищей.
"То есть долбить по селу с 30 метров."
Сейчас я лишь наблюдал за вознёй своих новых соседей, причём, как сторонний наблюдатель. Когда капитан решил выглянуть из-за стенки,чтобы выбрать подходящую цель, я всё же решил его предупредить.
- Сильно не высовывайся! -проворчал я. - Тут всё пристреляно.

Капитан упрямо выставляет для обозрения свое широкое лицо. Через секунду в дувал в считанных сантиметрах от него с визгом впивается несколько пуль, кроша и разбрасывая сухую глину. Гобузоф инстинктивно прячется за стенку и поворачивает в мою сторону запорошенную пылью физиономию.
- Да-а-а. -протяжно говорит он. - Попробую с другой стороны.

Он не успевает перебраться к другому краю дувала, как там слышится противный звук. Это в невысокий металлический столбик, стоящий на одном уровне со стеной и в метре от неё, с характерным лязганьем ударяет несколько пуль. Видать, наблюдающие за нашим дувалом радуевцы отгадали следующий ход капитана и решили продемонстрировать ему свои боевые возможности. Ведь попасть несколькими пулями в столбик диаметром в 10 - 15 сантиметров... Это не так-то просто.
Однако и наши артиллеристы были не лыком шиты. Солдаты только втягивают головы в плечи от близких попаданий боевиков, но не бросают своего занятия по снаряжанию пустых лент. Они даже притащили с собой деревянный ящик из-под патронов, в котором лежат россыпью выстрелы ВОГ-17, и теперь, сидя на корточках, снаряжают ими ленты для АГС. Наверняка, они израсходовали эти две коробки ещё на подходе к моему дувалу.
Тут по радио на связь с расчётом выходит командир второй группы, который сразу же материт их и требует прикрыть его огнём. Капитан орёт в микрофон, что боевики не дают ему высунуться. Мне очень хорошо слышно, как кричит Гобузоф, но и голос Валеры Златозубова я могу без труда различить в грохоте боя: его группа лежит в нескольких десятках метров от нашего дувала. То есть КРГ-2 я слышу и без радио.
Внезапно я вижу, как откуда-то с левого фланга к нам бежит солдат второй группы. Видно, он сперва отполз назад и теперь мчится в полный рост вдоль нашего фронта. Причём, бежит он совсем не пригибаясь и не обращая внимания на перестрелку. Как в кино, за ним, почти догоняя, быстро ползёт по земле "пулемётная строчка". (Так пулемётчики называют попадание пуль ровной линией, словно эти фонтанчики прострочила швейная машинка.)
- Ложись! Пидараз! Так и сяк тебя и твою мать! Ложись! Сука долбаная! Ложись,кому говорят!

Чей-то громкий и визгливый фальцет врезается в шум перестрелки, перекрывая такие же крики капитана и его солдат. Бегущий боец поворачивает в нашу сторону ошалевшее лицо мальчика-грузина с круглыми от ужаса глазами, неловко пригибается и наконец-то падает за бугорок, откуда ранее вылезли агээсчики.
- Эй, мудак! Ты какого хрена сюда прибежал?

Грузинский мальчик на секунду выглядывает, снова прячется и орёт нам на ломаном русском:
- У нас ранэный! Златозубов за промэдолом послал!
- Ползи к стенкам! Там лейтенант Винокуров, у него возьмёшь! Понял?

Этот противный фальцет замолкает и я с удивлением понимаю, что это был мой голос. "до чего же он иногда бывает противный!"
Юный грузин кричит что-то невразумительное и пропадает из вида. Туда и обратно к своей группе он проползёт на брюхе, без единой царапины.
Тем временем капитан с бойцом хватают свой АГС: Гобузоф за две задние ножки, а солдат за ствол. Они внезапно выскакивают из-за дувала и припавший к гранатомёту капитан даёт длинную очередь в упор по селу. Едва они успевают заскочить обратно за стенку, как оставленную ими огневую позицию накрывает целый град пуль.
Гобузоф с красным и потным лицом радостно орёт мне прямо в ухо:
- Ну, как мы их?!
- Молодец! -сказал я. -Дай мне свой автомат. Я вас прикрывать буду.

Капитан берёт свой АКМС, протягивает мне и спрашивает:
- Потом почистишь?

Я думаю про себя: "ага, а то как же!", но вслух говорю ему другое:
- Конечно!.. Какой разговор?!..

Аккуратно прислонив к стенке свой временно безработный Винторез и взяв у капитана несколько магазинов с патронами, я проверил автомат и расположился у правого среза стенки. Подождав, пока изготовятся гранатомётчики, мы почти одновременно открыли стрельбу по селу, только я высовывался из-за дувала, стреляя очередями по крышам, провалам окон и дверей, после чего тутже прятался... Чтобы перезарядить автомат новым магазином. А капитан с одним солдатом как вытащили АГС на метр от стенки, да так и оставались там, поливая дома ВОГ-17-ми, пока у них не кончилась лента в коробке. Лишь тогда они разом подхватили гранатомёт и вернулись в укрытие. Второй их боец, до этого также стрелявший из своего автомата, выскочил наружу и подобрал оставшуюся на земле пустую ленту.
Её солдаты сразу же начали снаряжать новыми гранатами, доставая их из патронного ящика и своих рюкзачков. Я отдал пустые магазины капитану и взял другие, полностью снаряжённые патронами. Сунув пустые магазины в нагрудник, Гобузоф достал ещё несколько картонных коробочек с патронами, чтобы я в следующий раз сам снарядил ими опустошённые автоматные "рожки".
А вражеские пули щёлкали всё чаще и чаще. В следующий заход капитан смог выпустить только половину АГС-ной коробки. Глинобитная стенка пылила и крошилась всё больше и больше. От пуль она нас ещё прикрывала, но если боевики влупят по ней из РПГ, то дувал расколется надвое. Но в этом случае нам будет уже всё равно, на сколько частей развалится наша стенка.
Слева и справа слышалась интенсивная стрельба наших групп. Бой на северной окраине становился ожесточённей! А мы сидели за своей стенкой и не могли высунуть наружу даже ствол автомата. Если раньше вражеские пули проносились над нашими головами целыми роями, то теперь мне казалось, что все эти смертоносные рои вернулись обратно и устроили вокруг нас какую-то бешеную свистопляску.
"Наверняка на нашу окраину прибыло духовское подкрепление!.. Ишь... Как разбушевались!"
Пора было менять наши огневые позиции. Потому что теперь мы были здесь как в огневом мешке... Вернее, в свинцово-разящем круговороте. Пули были везде... Хотя... И у нас имелись боеприпасы... У капитана ещё оставались 2 полностью снаряжённые коробки для АГС. У меня же была последняя пара-тройка магазинов к его 7,62мм АКМС.
- У тебя ещё есть патроны? - спросил я старшего АГСчика. - В пачках...

Потянув вниз боковую застёжку-молнию, капитан запустил было руку в свой рюкзачок... Внезапно с тыла донёсся вертолётный гул и через минуту пара Ми-24, сгорбатившись, выпустила по селу первые ракеты. Уж теперь-то я был бесконечно рад тому, что над нами опять раздаётся оглушительный грохот пролетающих "Штурмов". Огонь боевиков заметно стал слабее, что было весьма нам на руку: мы теперь с большей уверенностью открыли стрельбу по домам. Под прикрытием вертушек артиллеристы-разведчики опустошили коробку и принялись было за последнюю, но вертушки уже выпустили весь боезапас и опять улетели. Наступила относительная и недолгая тишина.
- Так! -заявил я своим соседям. - Пока духи сильно не стреляют, берите свой АГС и уматывайте назад. А я вас прикрою.

Они хоть и не сразу, но всё же согласились. Сначала в нашем тылу скрылся боец с громыхающей коробкой. Затем капитан со вторым солдатом, подхватив свой гранатомёт, удачно проскочили десяток метров до бугорка, из-за которого они и прибежали. Я уже выпустил последнюю очередь из последнего магазина, подхватил свою винтовку и собрался было перебегать туда же... Как вдруг над бугром показалось чёрное дуло гранатомёта и я услыхал крик капитана.
- Алик! -орал мне Гобузоф. - подожди перебегать!Я последнюю коробку достреляю!

Я сначала опешил: в небе не видать ни одного вертолёта, то есть прикрыть мой отход некому. Огонь боевиков опять становился всё плотнее и плотнее. А этому чудаку было лень тащить полкоробки гранат обратно на наш вал или на другую позицию и он решил, как на учебном стрельбище,дострелять весь боекомплект.
Пока я приходил в себя... Этот вконец обленившийся капитан успел выпустить несколько гранат. Но стрельба велась так медленно... Да и эти гранаты пролетели так низко, едва не задевая верхнюю часть дувала над моей головой... Что меня совсем не порадовало... В шум перестрелки опять врезался уже знакомый до боли фальцет, который прокричал что-то матерное и эдакое непонятное в адрес всех разэтаких капитанов...
Видимо всё это словосочетание не могло не подействовать! И меня там очень даже хорошо поняли. Поскольку толстое дуло автоматического станкового гранатомёта быстро исчезло из моего поля зрения.
- Я бегу! - проорал фальцет.

И моё тело, пригибаясь, понеслось зигзагами к заветному бугорку. Уже сидя за этим укрытием и хоронясь от огня радуевцев, я перевёл дух и молча отдал капитану его автомат. Ругаться с ним у меня уже не было никаких сил и я просто направился к своей группе.
На полпути между дувалом и каменной стенкой, чуть позади этих развалин, я наткнулся на неглубокую канаву, в которой залегли и вели огонь мой сержант-контрактник Бычков, гранатомётчик с пулемётом, уже знакомый мне майор-замполит и вдобавок ещё один майор-штабист из 8-го батальона.
"Ну, а ты-то чего сюда припёрся? - с внезапной злостью подумал я. - Твои же сидят на днёвках и в ус не дуют... Если тебя ранят, кто тебя, такого здорового, вытаскивать будет? Не твои же солдаты!"
Вытаскивая раненого с поля, солдаты сами становятся хорошей мишенью для противника. А терять своих бойцов ещё и из-за штабного удальца, охочего до наград и внеочередных званий... Мне не хотелось. Но, глядя, как штабной майор, который до этого заведовал лишь графиком офицерских нарядов, деловито и без суеты выглядывает с уже готовым к стрельбе автоматом, даёт несколько прицельных очередей и так же спокойно ныряет в канаву, я постепенно успокоился. Такого не ранят.
Майор-замполит глянул на меня и прокричал:
- Нам надо в час опять открыть сильный огонь и сымитировать штурм. А потом можно отходить.

Посмотрев на часы, я тихонько ужаснулся. Мои "Сейко 5" показывали без десяти минут час. То есть с начала штурма прошло почти 4 часа!.. Которые пролетели для меня как что-то ужасно скоротечное.
Я уже успел отдать свой Винторез солдату-гранатомётчику, забрать у него пулемёт ПКМ и проверить боезапас к пулемёту. От тысячи патронов осталась только половина боекомплекта.
- А кто стрелял из пулемёта? - спросил я солдата.

Мы сидели на коленках и вдобавок к этому ещё пригнулись ко дну канавы. Над нами густо щёлкали пули. головы наши почти стукались макушками и можно было не кричать, а просто говорить.
- Это я стрелял!-услышал я довольный ответ солдата.
- Молодец! Хоть попал в кого-нибудь? - спросил я его опять.
- Не знаю!.. Надо у них спросить. - засмеялся боец.
- Так!.. Я сейчас буду стрелять из пулемёта, а ты будешь подавать ленту. Понял?

Солдат понимающе кивнул головой. Когда пулемётная лента уложена в пристёгнутую к пулемёту коробку, то пулемётчик может один вести безостановочную стрельбу, что крайне важно в бою. Но если один конец ленты заправлен в приёмник пулемёта, а другой болтается на весу, то добиться беспрерывной стрельбы одному пулемётчику бывает трудно. Болтающаяся лента может пойти на перекос или зацепиться гильзой за что-нибудь и тогда пулемёт просто перестаёт стрелять. Потому и нужен второй номер, который держит в руках свободный конец пулемётной ленты и следит, чтобы лента ни во что не упиралась и плавно входила в лентоприёмник пулемёта.
До часа "Х" оставалось несколько минут. Изредка кто-нибудь из нас слегка высовывался из канавы и давал пару очередей в сторону Первомайского. Огонь радуевцев сейчас был настолько плотен, что у нас не было никакой возможности прицелиться даже для одной короткой очереди.
"Да-а... Тяжело будет второй группе отходить назад."-подумал я.
Тут я с внезапно вспыхнувшей радостью услыхал, как сзади наплывает уже знакомый мне характерный гул вертолётных турбин и шелест лопастей.
"Ну, слава богу!.. Хоть прикроют нас!.."
- Огонь!

Над нашими головами резко и оглушительно пронёсся первый "Штурм". Почти сразу же мы услыхали, как наши достойные коллеги с южного направления открыли ураганный огонь по селу. До нас даже донеслось их слабое "ура-а!". Где-то далеко слева загремели многочисленные взрывы... Но мы уже не обращали ни на что внимания и стреляли, и стреляли по домам, опустошая магазин за магазином, ленту за лентой.
Справа и слева раздавалась такая же ожесточённая стрельба. Однако радуевцы, несмотря на присутствие наших боевых вертолётов, лишь слегка ослабили ответный огонь. Наверняка, чеченцы уже успели приспособиться и к авиационным ракетам, и к артиллерийским снарядам, и к гранатомётным попаданиям, и к нашим стрелковым возможностям.
Минут через пять перестрелка, доносившаяся с юга, постепенно затихла. Вертолёты снова улетели и следующая пара "двадцатьчетвёрок" пока ещё не появилась. На восточной окраине Первомайского всё ещё слышались взрывы. Да наши группы продолжали тарахтеть автоматами и пулемётами.
- Первым отходит Златозубов!.. Прикрываем его!-крикнул кто-то справа от меня. - Огонь!

Кажется, это был майор-замполит. Но я и так уже стрелял...
- Огонь-огонь! - опять закричали справа.

Перестрелка слева стала слабее и, оглянувшись в ту сторону, я увидел, как двое солдат второй разведгруппы начали короткими перебежками тащить в направлении заброшенной фермы раненого.
- Подавай! - заорал я на своего второго номера.
Стоя на коленях и придерживая пулемёт левой рукой под коробку, я за несколько очередей выпустил новую ленту. Пули были бронебойно-зажигательные и мне было хорошо видно, как в местах попаданий вспыхивают маленькие огоньки. Потом закончилась и эта лента.
Когда я оглянулся влево ещё раз, той тройки с раненым не было. Но зато на полдороге к спасительной ферме лежало скрюченное тело уже другого бойца. Сзади к нему подползал ещё один солдат, который, надо полагать, собирался эвакуировать его в безопасное место. Меня внезапно ужаснуло то, что почти касаясь их, над этими двумя разведчиками пролетали очереди трассирующих пуль.
Я расстрелял ещё одну ленту... За это время не только эти двое, но и почти вся вторая группа скрылась за бетонными стенами фермы. Последней туда забежала боевая двойка, состоявшая из рыжего прапорщика и молодого пулемётчика.
Пора было отходить и нам. В канаве оставались только контрактник Бычков, солдат-гранатомётчик и я. Оба майора: замполит и штабист уже отошли.
- Собери в РД пустые ленты, уматывай к группе и жди меня там! - прокричал я на ухо солдату.

Вскоре мы остались в канаве вдвоём с контрактником. Вертолёты давным-давно улетели, над нами раздавался непрерывный треск пролетающих пуль и нам оставалось только сидеть скорчившись в разных концах канавы и терпеливо ждать, когда же радуевские боевички дадут нам возможность высунуться, чтобы пару раз по ним стрельнуть.
Тут я встретился взглядом со взглядом Бычкова и почему-то рассмеялся.
Затем я неожиданно для себя пропел на мотив "Прощания славянки":
В жо-пу клю-нул Жареный петух.
Остаюсь на сверхсрочную слу-у-ужбу!
Надоела гражданская жизнь.

Этот бравурный напев звучал странновато в грязной канаве, да ещё и под непрерывный свист пуль... Наверно именно поэтому сержант контрактной службы Виктор Бычков только молча улыбнулся.
В августе прошлого года он подписал контракт с командованием нашей части и, когда все его однопризывники уехали домой на дембель, сержант Бычков продолжал тянуть армейскую службу. Весной этого года он собирался поступать в Рязанское воздушно-десантное училище, а для контрактника это было легче сделать. Сержант он был толковый и я обещал ему помочь с поступлением в своё РВДУ. Ещё я обещал Бычкову посодействовать в получении отпуска домой, но только после выполнения этого задания. А пока...
А пока мы находились на боевых, то мы лежали, скрючившись, на дне канавы и я подшучивал над его желанием стать кадровым военным. Когда-то давно таким же образом подшучивали и надо мной. Я отслужил два года солдатом в спецназе, из них почти год в Афгане и под самый дембель решил поступать в военное училище.
Над головой стало чуть потише.
- Сейчас бежишь к стенке, я тебя прикрываю. А там с группой прикроете меня. Готов? Давай!

В моём пулемёте ещё оставалось больше половины ленты патронов и их как раз хватило прикрыть отход Бычкова. Потом патроны кончились, щёлкнул затвор и опустошённая лента упала на землю. Я мельком глянул на эту свернувшуюся металлическую "змею" и всё же не стал поднимать её из грязи: засовывать пустую ленту было некуда, да и некогда. Надо было побыстрее перебраться в другой конец канавы, откуда и стартанул Бычков.
Минуты через 2 - 3 справа раздались длинные автоматные очереди и я тут же выскочил из канавы. Бежать надо было до невозможности быстро и я нёсся вперёд как при сдаче норматива по стометровке. Тут конечно было чуть поменьше, но бежать приходилось не напрямик, а с заворотом вправо. Благо, что моя левая рука не позабыла старых навыков и поэтому несла длинный пулемёт так как и положено... Чуть отстранившись в сторону, чтобы громоздкий ПК не мешал мне мчаться вперёд изо всех сил...
Но где-то на половине маршрута мне пришлось очень быстро и со всей скорости плюхнуться в небольшую яму. Очень уж громко и, главное, близковато стало щёлкать надо мной. И мои дополнительные чувства настойчиво принуждали меня временно скрыться из вида. Да и сил надо было поднабраться для очередного рывка. Поэтому я отлёживался в этом укрытии, стараясь побыстрей отдышаться...
Однако за окружающей обстановкой требовалось следить беспрерывно. Вертолёты отсутствовали. Пули надо мной стали щёлкать потише и поменьше. Я уже пробежал более-менее ровный отрезок вправо и теперь мне оставалось преодолеть небольшой пологий подъём к каменной стенке. Оттуда по-прежнему доносились спасительные для меня автоматные очереди и, чуть приподняв голову, я даже увидел своих бойцов. Не всех конечно, а только тех, кто находился слева... Которые и вели сейчас огонь.
"Ну, Бадмаев!.. - подумал я, чуть усмехнувшись . - Он ещё и балдеет от удовольствия!"
Невысокий солдат-калмык стоял у левого края стенки и увлечённо поливал Первомайское длинными очередями. Причём, стрелял он поводя автоматом справа налево, а потом обратно. Часть его пуль вонзалась в угол другой каменной стенки, расположенной метрах в десяти дальше... Это было хорошо видно и по его трассерам, и по искрам в местах попаданий, и по крошившемуся камню... Однако Бадмаев никаких поправок не делал и с прежним азартом стрелял по селу своим "веерным способом". Как я и успел заметить, при этом он даже прикрывал свои глаза от испытываемого сейчас удовольствия...
- Ого-го!

Сверху пронеслась короткая и, надо полагать, "прицельно персональная" очередь. Это было не совсем для меня хорошо. Видать, боевики засекли место моего падения и теперь терпеливо дожидались удобного случая... Так что я очень вовремя спрятался в своей ямке.
- Ну, Бадмаев! - сказал я вслух, наверное, больше для самоуспокоения.

Но опять высовываться наружу мне не хотелось. Я и так уже запомнил эту картину...
"Ну, глазки он не совсем конечно прикрывает... - думал я чуть отстранённо. - Но тем не менее..."
В действиях разведчика-калмыка меня радовало два момента: то, что он стреляет не наобум от бедра, а с плеча, стало быть долбит по селу более-менее прицельно!.. Наверное, по крышам несгоревших домов... Вторым радостным для меня моментом было то, что Бадмаев сейчас просто стреляет!
"Попадает он или нет - это уже... Не так важно!.. Главное, что стреляет!.. И вообще!.. Пора!.. А то..."
Но мои бойцы ещё стреляли и я рванул дальше. Бежать вверх по склону было труднее, особенно из-за предательски скользкого грунта... Но эта досадная неприятность всё же казалась сущей безделицей... Особенно по сравнению с другими, проносящимися поверху факторами...
Но мне вновь повезло... На середине склона была ещё одна ямка... Немного переждав, я увидел, как по селу начали стрелять разведчики Баштовенко и Дарьин. Я не стал терять драгоценного времени и побежал к своим ещё быстрее... И через минуту, а может и того меньше, оказался под прикрытием спасительной каменной преграды.
Здесь сидели почти все солдаты моей группы во главе с лейтенантом Винокуровым. Тут же был и комбат со связистом Костей. Перебежкин увидел меня и нарезал новую задачу.
- Сейчас будут отходить остатки второй группы. По сигналу ты со своими откроешь огонь по деревне.

Оказывается, Златозубов со своими разведчиками ещё находился в опасной зоне. Не под самым Первомайским конечно... Но всё же не так уж и далеко.
Я зарядил пулемёт последней лентой, солдаты взяли автоматы на изготовку, Костя Козлов крикнул что-то в микрофон рации...
- Огонь! Огонь!

Из пулемёта и автоматов начали извергаться пламя и пули. Последний аккорд нашей огнестрельной капеллы был мощным, но недолгим. Патроны у солдат были почти на исходе. Но за это время последние несколько бойцов соседней группы успели выскочить из-под огня боевиков и сейчас они бежали уже не к ферме, а между нею и нашими развалинами, решив преодолеть это расстояние по кратчайшему пути.
Ствол пулемёта накалился от стрельбы и сейчас я стрелял коротенькими очередями. У меня оставалось ещё треть ленты и комбат заметил это патронное изобилие.
-Стреляй длинными! -закричал мне Перебежкин. - Прикрывай Валеру!

Эта треть ленты вылетела очень быстро и я сел за стенку, стараясь держать пулемёт за ручку. Тут я внезапно почувствовал, как же сильно болит левая рука. Где-то я схватился за раскалённый ствол и обжёг ладонь.
- Ствол перегрелся! Начальник РАВ не примет его на склад! - крикнул я Перебежкину.

Воронёная поверхность пулемётного ствола теперь приобрела рыжевато-бурый цвет.
- Ничего! Я скажу - примет.-услыхал я ответ комбата.

Часть солдат второй группы, которые пробежались напрямик по открытому пространству, уже были почти в безопасности и теперь перебирались через заросшую камышом канаву. Перестрелка постепенно затихла. Я отдал пулемёт солдату и отправил бойцов своей группы, оставшихся без патронов, на основные позиции, то есть к днёвке. Отдав кому-то свой Винторез и взяв взамен АКМС, я сейчас сидел на корточках и снаряжал патронами пустые магазины. Под стенками остались только я, Винокуров, Бычков и солдат Баштовенко.
Патроны в картонных коробочках у нас быстро заканчивались, ведь мы снарядили ими почти все магазины... Когда между нами и фермой пунктиром разорвались гранаты от духовского АГСа. Кто-то из наших стал опять долбить по селу. Я же торопливо заканчивал заряжать последними патронами магазин и посмотрел на остатки второй группы, солдаты которой находились в ферме и теперь перебегали из правого края строения к левому. То есть к ближнему к нашим позициям. Я видел только головы солдат в чёрных вязаных шапочках и их согнутые спины, мелькавшие в пустых оконных проёмах. Это прикрывавшие отход бойцы перебегали в левый угол, где последнее окно было заложено красно-коричневым кирпичом.
-Б-бах!
Я увидел, как на месте этого красно-коричневого окна образовалось огненное ядро. В ту же секунду по ушам ударил хлёсткий грохот ближнего взрыва! Когда густой чёрный дым рассеялся, то я увидал, что кирпичная кладка, наглухо закрывавшая окно, практически полностью исчезла.
Я был поражён мощностью взрыва и точностью попадания. Это не было похоже на огненное веретено от разрыва обычной противотанковой гранаты, у которой кумулятивный разрыв. Здесь было что-то намного мощное и фугасное. Из фермы раздались крики, но я уже не обращал на них внимания и вместе с оставшимися стрелял и стрелял по селу.
- Всё нормально? - кричал в ферме оглохший от взрыва командир второй группы.

Лежавшему на бетонном полу солдату-пулемётчику сейчас было спокойно и даже уютно. Но, услыхав крик своего командира, он сразу же ответил, что у него всё нормально... Сгоряча ему даже удалось подняться...
Как вдруг в его голове гулко ударил самый большой в мире колокол... И от этого чистейшего звона всё его тело пронзило страшной болью... Отчего пулемётчик опять рухнул на пол... Огромный колокол в его голове гудел уже набатом. Запястья рук стало выворачивать наружу от дикой боли... Тело забилось в мучительных судорогах и конвульсиях... Ноги стали инстинктивно подтягиваться к животу... Чтобы хоть как-то уменьшить эти нечеловеческие страдания... А выдавленные наружу глаза надрывались слезами... ("Такими горячими-прегорячими...")
- Взяли его! -заорал командир второй группы. - Быстро уходим!

Пришедшие в себя двое разведчиков подхватили обмякшее тело пулемётчика и, стараясь не смотреть на его изувеченную голову, потащили раненого к выходу.
- Живей! - послышалось от фермы.

Когда у меня опять закончились патроны и, спрятавшись за стенку, я менял пустой магазин на другой... Тогда мой взгляд сразу же устремился на зияющий провал с обломками кирпича по углам, а затем и на всю ферму. Она была пуста.
Я глянул левее. Разведчики второй группы уже отбежали от фермы и сейчас они как раз начали перебираться через заросшую камышом канаву. Там она была не очень глубокой и в камышовых зарослях имелась неширокая прогалина. Именно через эту прогалину двое бойцов и тащили сейчас своего тяжелораненого товарища. Его обмякшее тело висело мешком. И мы опять ударили по селу... Ведь перебиравшиеся через канаву бойцы действовали медленно и поэтому все они сейчас были очень хорошими мишенями для огня радуевцев.
Когда мне пришлось снова менять магазины, то тогда раненого перетаскивали уже через виадук. Всё было по-прежнему: двое разведчиков с трудом тащили на руках безжизненно висевшее тело с волочащимися по земле ногами. Последней через это препятствие перескочила рыжая шевелюра Валеры Златозубова. Это означало только то, что вторая разведгруппа из-под вражеского огня уже ушла.
Пора было отходить и нам. Патронов оставалось по магазину, да и следующим вражеским выстрелом могло накрыть уже нас. Каменная стенка до сих пор надёжно прикрывавшая нас от пуль, от прямого попадания даже противотанковой гранаты могла не выдержать и развалиться. При этом мы могли быть поражены градом каменных осколков, образовавшихся при разрыве кумулятивной гранаты.
-Отходим по двое! -приказал я. -Саша, ты с Баштовенко первыми до сенохранилища, а я с Бычковым за вами. Вперёд!
По моему сигналу лейтенант и разведчик бросились к бетонному сооружению. Оставшись с сержантом последними, мы экономно расстреляли по полмагазина и, услыхав за спиной стрельбу Винокурова и Баштовенко, тут же бросились назад.
Затем мы выпустили остатки патронов, сидя на склонах сенохранилища. Услыхав сзади стрельбу двух, прикрывающих нас, автоматов, мы побежали к глубокой и заросшей камышом канаве, которую преодолели уже с большущим трудом.
Когда мы вылезали на поверхность,я увидал картину с отдыхающим на лоне природы бойцом: на ближнем к Первомайскому склоне виадука лежал на спине мой солдат Баштовенко и, довольно улыбаясь, отдыхал от суровых будней войны. Такое демонстративное пренебрежение к опасности и смерти меня даже покоробило...
- Эй, ты! Мудаковатый!.. - выдохнул я, наконец-то выбравшись из канавы и тяжело вставая на ноги. - Ты чего это тут?.. На виду у боевиков разлёгся?! Своей пули хочешь дождаться?

Словно завершая мою последнюю фразу, из села раздалась длинная пулемётная очередь. Баштовенко стал медленно переворачиваться через левый бок и, как говорят боксёры, "открылся"... Чтобы ему отвесили под зад хор-роший пинок для ускорения. Но над головами опять сильно затрещало. Передумав торопить своего подчинённого, до которого было целых 3 - 4 метра... Я не стал отвлекаться по пустякам и начал быстро карабкаться вверх по скользкому склону.
Сзади послышались близкие одиночные выстрелы. Это, прикрывая меня и Баштовенко, сержант Бычков выпустил по боевикам свои последние патроны. Затем контракник с разбега взбежал на грязный склон и догнал нас уже на самом верху виадука.
- Наши все ушли? -спросил я своего заместителя.

Это было сказано мной больше для успокоения... На всякий случай...
- Все! -оглянувшись назад, ответил мне Бычков.
- Наши все! -подтвердил лейтенант Винокуров. - Вон впереди!

Через этот виадук с неглубокой канавой мы вчетвером перебирались уже все без единого патрона. Поле с кустарником показалось в два раза шире, нежели оно было утром... Над головами всё ещё посвистывало... Мы бежали без остановок и зигзагов... Спасительный наш вал тоже оказался большим и поэтому трудным для подъёма. По его сырому склону мы взбирались уже шагом.
И лишь несколько минут спустя... Тяжело усевшись на ящик у костра на днёвке, я неожиданно для себя почувствовал, как же сильно устал за эти 4 с лишним часа.

Глава 11. ЗАСЛУЖЕННЫЙ ОТДЫХ.

На нашей днёвке было шумно, весело и оживлённо. Это разведчицкое настроение поднялось аж до небес. Если не считать раненого пулемётчика, все бойцы вернулись из сегодняшней мясорубки целыми и невредимыми. Именно поэтому молодые солдаты сейчас никого и ничего не стеснялись: громко смеясь, рассказывали о недавнем штурме, всячески балагурили и подшучивали друг над другом.
Но вскоре всеобщее веселье закончилось. Пора было заняться делами полезными и даже приятными. Ведь всему должно быть своё время!
Когда группа построилась на тропинке, мы с лейтенантом Винокуровым проверили оружие как на его разряженность, так и на персональную принадлежность каждого ствола. Особое внимание было уделено магазинам, которые могли легко потеряться. После этого я приказал разведчикам в первую очередь пополнить свой боекомплект и затем получить сухой паёк.
Нам уже давно было пора подкрепиться. Причём, очень основательно!.. Сегодня утром солдаты только попили чаю с сухарями, потому что на полный желудок тяжело бегать. Да и если вражья пуля попадёт в живот, то было бы крайне желательным, чтобы он был пустой.
Сейчас же, когда всё опасное осталось позади, каждый боец получил по целой коробке сухпая и по несколько банок яблочного пюре. Лично я не собирался сегодня экономить на питании своих подчинённых ради поддержки других... В предыдущие дни мои солдаты зачастую получали в день по одной коробке на двоих, что вообще-то было половиной их обязательного суточного рациона. Такими вот жертвами нам приходилось подкармливать то десантников, то горнопехотинцев, то восьмой батальон, то комбата с его оравой заместителей и всяких гостей. Ведь штабные наши начальники, кажется, так и не снялись с котлового довольствия, чтобы выписанный на них сухпай не уменьшил их же денежное довольствие. Во всяком случае, так мне казалось...
Но сегодня вопреки всем начальникам и невзирая ни на какие обстоятельства... Сегодня мои бойцы поработали на славу и поэтому они имели полное право на хорошую еду и здоровый сытый сон. А чтобы этому их праву ничто не помешало осуществиться... Чтобы наши запасы белых коробок больше не притягивали посторонние взгляды... То после проверки оружия я сразу же начал раздавать солдатам по коробке на каждого...
- Так! - командовал я. - Кто получил сухпай, выходит из строя и может обедать! Но не забывайте про боеприпасы!

Так, стоя у костра, я бросал белые коробки своим солдатам, которые ловили их и сразу сходили с тропинки вниз. Тут меня окликнули сзади по имени.
- Алик!

Я обернулся и в этот момент знакомый офицер из 8-го батальона щёлкнул фотоаппаратом. Я на миг нахмурился... По всем законам военного суеверия, фотографироваться на войне было крайне нежелательно. Поэтому мне захотелось сказать Валере Салимову что-то резкое, но я раздумал и махнул рукой. Настроение у меня сейчас быо очень хорошее и мне не хотелось его портить.
- Валер!.. Давай-ка ещё один разик! - попросил Стас военного фотолюбителя.

Старшему лейтенанту Гарину теперь захотелось попозировать немного по-другому. Если в первый раз он сидел на ящике у костра с, ну, очень уж усталым видом... Причём, в своём всё ещё белом маскхалате... Почти чистом и даже незаляпанном... Да ещё и без белых штанов, которые он снял ещё на второй день...
- Стас, у меня тут плёнки мало! - сказал фотограф Валера.
- Ну, ты!.. -выдохнул Гарин, сразу же сдувшись.

Его хмурое и суровое выражение исчезло, героическая поза с автоматом-подставкой тоже куда-то улетучилась.
А я, посмеиваясь, продолжал бросать белые коробки. И вскоре почти весь наш сухпай был благополучно роздан. Этому не помешали ни "оглоеды" с днёвки комбата, ни "недотёпы-командиры" соседних подразделений... От всего нашего богатства осталось лишь две коробки на нас - троих офицеров группы, что нам вполне хватало.
Вокруг костра уже сновали солдаты с банками. Но большая часть группы занималась восстановлением своего израсходованного боекомплекта: кто-то доставал из ящиков новые цинки, кто-то надрывал бумажные пачки, кто-то уже сидел в сторонке и снаряжал магазины патронами.
- Товарищ старший лейтенант, а я даже и не догадывался, что у вас такие хорошие вокальные данные!.. - широко улыбаясь, сказал мне Бычков.

Я посмотрел на снаряжавшего магазин сержанта и тоже засмеялся:
- В такой переделке не то что песни, а оперные арии запоёшь! Правильно я говорю?!
- Ну, да!.. -ответил мне мой заместитель. - Я эту канаву... Долго буду помнить!.. Особенно эту вашу песню! Про жареного петуха!

И мы дружно рассмеялись.
- Пойте что угодно, но только не похоронный марш, - проворчал сидевший у огня Стас.

Старший лейтенант Гарин недавно обиделся!.. Причём, на всех офицеров и на нас в частности... За этот день он организовал эвакуацию раненого пулемётчика из моей группы, а потом старательно обстреливал Первомайское из моего правофлангового пулемёта. На виду у начальника разведки и других офицеров штаба батальона наш оперативный Стасюга добросовестно расстрелял больше половины пулемётных лент и сразу же записал это своё достижение в летопись славных побед спецназа ГРУ! Одолев всех чеченцев разом, старший лейтенант Гарин потом взялся и за себя - любимого...
Быстренько победив и свою природную скромность, и персональную беспристрастность... Наш Станислав Анатольевич с самым серьёзным видом подходил ко всем подвернувшимся на его пути офицерам и горделиво объяснял им то, что благодаря именно ему - старшему лейтенанту Гарину, тяжелораненый пулемётчик не истёк кровью на поле боя, а вся остальная разведгруппа во главе со старшим лейтенантом Зариповым...
-"Да что одна группа! Целый отряд спецназа под руководством майора Перебежкина!.. Слышите?!"
В общем, все мы вернулись обратно практически без потерь, благодаря исключительно виртуозному пулемётному прикрытию скромнейшего российского офицера. При заключительных словах Стас, аки красна девица, застенчиво тупил глазки, но большой палец его правой руки уверенно тыкался в его же широкую грудь, указывая на спасителя всего батальона, а то и всего прочего человечества.
Но этот эффектный финал Стасюге довелось испытать только с двумя-тремя офицерами, которые были молоды, юны и вообще не из нашего батальона. Основная же масса потенциальных жертв его красноречия предпочитала спасать свои уши и отправлялась дальше по своим неотложным делам. Поэтому Гарин и обиделся на тех, кто от него попросту отмахнулся. В том числе и на нас с лейтенантом Винокуровым.
Ведь мы не только отдыхали и грелись у костра после боя... Но одновременно с этим слушали росскозни Гарина и очень уж громко над ним смеялись! Причём, "самым наглючим образом!" Что здорово подпортило гаринские боестолкновения! Потому-то он больше всего обиделся именно на нас.
Тут мне на глаза попался солдат Баштовенко, которому я сразу же погрозил кулаком.
- Я тебе устрою весёлую жизнь!.. - беззлобно пообещал ему я. - Если ты ещё раз будешь демонстрировать показательный отдых на виду у боевиков. Понял?
- Так точно! -улыбаясь во весь рот, отвечал мне "чудаковатый" разведчик. - Больше такого не повторится!

Раненый пулемётчик лежал под навесом и довольно улыбался. Для него война уже кончилась. Его укололи промедолом и ему осталось только дождаться вертолёта. От сухпайка он отказался и теперь опустошал баночки с яблочным пюре.
- Филатов, после госпиталя к нам вернёшься? - спросил его я.
- Ну, конечно, товарищ старшлейтнант... - проговорил солдат слегка заплетающимся языком.
-А как же твоё завещание? - спросил я.
- А-а-а... Сожгите...

Наркотик уже начал действовать и пулемётчик постепенно засыпал. По заключению нашего доктора ранение его оказалось не очень тяжёлым и через 3 месяца он уже будет здоровым солдатом.
Лейтенант Винокуров раздобыл у бойцов нитки с иголкой и теперь зашивал свою правую штанину, разорванную утром "там"... То есть на том самом пригорке... С которого мы долбили по селу "шмелями" да "мухами".
- Надо было тебе влево под бОльшим углом ложиться! - сказал я своему стажёру.
- Да я же там не один был... -не отрываясь от своего занятия, отвечал лейтенант. - Ну, и бугорок-то... Не такой уж большой... Чтоб залегать по всем правилам.
- Это да-а!.. - согласился я с его словами. - Бугор у нас был... Так себе!.. Одно название!
- Но ведь отстрелялись же! - воскликнул, смеясь, Саша Винокуров. - Чуть не оглох, правда... Ну, и штанину вот... Надорвало газами.

При выстреле из гранатомёта или огнемёта позади стреляющего возникает область высокого давления, образуемая пороховыми газами сгоревшего вышибного заряда. Поэтому согласно инструкции за соплом гранатомёта в секторе с углом в 45 градусов и на удалении 30 метров не должно быть ни людей, чтобы их не поразило ударной волной, ни каких-либо препятствий, которые могут отразить эту же волну и направить её обратно к стрелку. Опять же из-за этой области высокого давления гранатомётчик должен правильно занимать положение для выстрела из РПГ. Были случаи, когда у стрелка, неправильно занявшего позицию, при выстреле срывало валенок или сапог.
- И как тебе не холодно?! - спросил я. - Ведь зима же! А ты без тёплого белья!

Я ещё там, на пригорке заметил, что камуфлированные штаны были надеты лейтенантом прямо на его тело...
- Да кто же знал, что мы тут так задержимся?! - ответил мне лейтенант Винокуров, откусывая нитку. - Нас же отправляли на 40 минут!
Потом мы вспомнили про вчерашнюю ЗеУшку... Ни я, ни лейтенант Винокуров, ни тем более Стас со своего вала... Никто из нас так и не увидел эту зенитную установку.
- Может они её ночью куда-то перетащили? - предположил Стас. - Мы же вчера наводили на неё вертушки...
- Наводили-наводили! - улыбнулся я. - Да так ни хрена не навели!

И тем не менее эти 2 спаренные пушки куда-то пропали. Не было их видно и сейчас... Как ни старался наш наблюдатель на фишке...
- Нету там ничего! -говорил уже другой солдат, не опуская бинокль. - Ни вчерашних камышей... Ни стволов с пламегасителями!

Это был тот самый разведчик, который и обнаружил вчера вражескую ЗеУшку.
- И слава богу! - дружно сказали мы снизу.

Вскоре командиров групп вызвали к комбату в расположение второй группы. Там уже собрались почти все офицеры и контрактники. Жарко пылал костёр. Вокруг него на корточках сидело несколько солдат, которые разогревали баночки с кашей и тушёнкой. Остальной народ приготовил на шомполах кусочки мяса и дожидался, пока догорят дрова и на углях можно будет поджарить военный шашлык.
Гомон и шум стоял здесь сильный: участники недавнего боя, оглохшие от перестрелки, громко рассказывали офицерам восьмого батальона все или почти все интересные моменты штурма. Те лишь заворожённо молчали, чуть ли не глядя в рот собеседнику. Капитан Гобузоф, горячо что-то рассказывавший, заметил меня и сразу вспомнил про свой автомат...
- Ну, что?! -крикнул мне этот "антиллерист". - Когда будешь автомат чистить?
- У тебя что,солдат нету? - спросил его я и, вспыхнув, перешёл в контратаку. - И вообще!.. Я из этого автомата кого прикрывал, тебя или твою бабушку? А кто собирался остаток ленты достреливать, когда вертолёты улетели? Ты бы потом смылся, а я так и остался бы там, под дувалом.

Капитан немного помолчал и пошёл на мировую:
- Ну, ладно!.. Идём, я тебя сейчас шашлыком угощу!..

Он развернулся к костру и поднял воткнутый сбоку автоматный шомпол с нанизанными кусками мяса. Не только из чувства вежливости, но и ощущая самый настоящий голод, я взялся за крайний кусочек и стянул его с шомпола. Увы... Мясо хоть и было горячим... Но очень уж жилистым и недожаренным...
- Сыроватое! - сказал я. - И жёсткое!
- Какое есть! - рассмеялся капитан. - Я его сейчас дожарю!

Он сел у костра и опять воткнул свой "шампур" в землю, причём под углом, чтобы недожаренная говядинка оказалась поближе к огню и наконец-то дошла до нужной кондиции. Я же стоял и усиленно работал челюстями...
- Эта корова наверное... - проворчал я, взяв небольшой тайм-аут. - Чемпионкой по бегу!
- Пока не знаю... - отвечал "антиллерист", не оборачиваясь. - Когда дожарится... Тогда и посмотрим.

Мой тайм-аут закончился и я продолжил свою жевательную тренировку... Мысленно давая себе обещание... Больше никогда не кушать шашлык из говядины.
- Сейчас-сейчас... - приговаривал товарищ капитан. -Сейчас... Ты ещё будешь?

Мой ответ прозвучал мгновенно:
- Нет!.. Спас-сибо!
- Да пожалуйста!.. Сейчас-сейчас...

Дрова в костре почти прогорели, но пламя ещё было довольно высоким. Чтобы сбить огонь, сверху на него бросили чей-то окровавленный бушлат без тёплой подкладки. Пламя слегка притухло, но потом с силой разгорелось и начало пожирать пропитанную кровью одежду.
- Сейчас...

Внезапно в костре что-то затрещало- так обычно рвались патроны. Бушлат сразу же поддели, вытащили из огня, бросили в сторонку на снег и начали тушить ногами. Про него сразу же и забыли, но тушивший огонь контрактник вдруг громко выругался.
- Ёо-маё!.. Так и сяк, да разэтак!

Мы обернулись и увидали, как из кармана обгоревшего бушлата выпали пулемётные патроны и две гранаты Ф-1... Которые тушивший огонь контрактник тутже отбросил носком сапога подальше в снег.
- Ни хрена ж себе!

В другом кармане бушлата были патроны россыпью и две гранаты РГД-5. Их тоже отшвырнули в сторону. Самое главное заключалось в том, что во всех четырёх гранатах были вкручены запалы. Если б не патроны, которые разорвались первыми, то через минуту-другую от огня сдетонировали бы гранаты. Тогда как вокруг костра сидело и стояло немало людей, которые только что живыми вернулись из боя... И которые едва не погибли здесь от нелепой случайности или чьего-то головотяпства.
На только что оживлённой днёвке сейчас было тихо. Видимо, каждый из нас сейчас очень живо представлял себе картину со взрывающимися в костре гранатами... Но спустя несколько секунд мы очнулись и разом начали вспоминать всю родню по седьмое колено того "чудака", который бросил в огонь бушлат, предварительно не вывернув все его карманы.
Виновника сразу же нашли-это был солдат с красными от недосыпания глазами, которые только непонимающе хлопали, когда по его шапке несколько раз ударил кулаком комбат. Боец был из числа штурмовавших село и этим наказание ограничилось: Перебежкин в последний раз стукнул кулаком по маленькой красной звёздочке и отпустил солдата отдыхать.
Наши рядовые, то есть вооружённые автоматами разведчики носили свои гранаты в нагрудниках, в которых кроме трёх карманов для 6 магазинов, ещё имелось 4 кармашка для ручных гранат. Но наши пулемётчики с их обязательным боекомплектом в тысячу патронов, из которых одна лента в сто патронов всегда находилась в пристёгнутой к пулемёту коробке и ещё 800 патронов в лентах могли уместиться в рюкзаке десантника РД-54... Не говоря уж об оставшейся последней ленте в сто патронов, а также о непременных ракетах с дымами и огнями... То поэтому наши пулемётчики все свои гранаты носили в карманах одежды.
- Это бушлат пулемётчика раненого. - подтвердил кто-то из контрактников второй группы. - Вон он!.. На носилках.
- Его сейчас доктор будет перевязывать!.. - сказал другой спецназовец и, вздохнув, добавил. - Его уже на отходе... В ферме задело капитально. Это, наверное, духи ПТУРом залепили.
- А может быть, это граната от РПГ. На её головную часть они детонирующий шнур наматывают. - вставил один из сидевших у костра контрактников. - Или на передний конус тротиловые шашки прикрепляют.

Я оглянулся... Чуть поодаль, прислонившись к деревьям, с отстранённо-безучастным видом сидели двое раненых. Их уже перевязали. Один солдат получил пулю в грудь ещё там, у канала и именно для него боец-грузин бегал за промедолом. Другого раненого радуевцы подстрелили на полдороге к спасительной ферме. Именно его скрюченное тело я видел под проносящимися трассирующими очередями. Но эти раненые, судя по их оружию, были автоматчиком и снайпером.
- Этому пулемётчику 5 дней назад 19 лет исполнилось. - сказал кто-то из контрактников. - Когда мы десятого января сюда прилетели!.. Тогда был его день рожденья.
- Не повезло... Бедолаге.

Носилки с телом девятнадцатилетнего пулемётчика были сразу за деревьями и я пошёл на него посмотреть. Хоть он и не был моим солдатом, но его накрыло взрывом при отходе, когда мы их прикрывали. И поэтому я подспудно чувствовал себя немного виноватым из-за случившегося.
Муки совести здесь были ни при чём!.. Ведь непосредственно моей вины в этом не было, поскольку боевики могли выстрелить своим мощным зарядом в любую минуту и по любой цели. Например, если бы они выбрали мишенью каменную стенку, которая была намного ближе и за которой тогда сидели мы четверо... То тогда бы результат получился намного печальней.
"Но... Что случилось... То и случилось!"
Выйдя из рощицы, я подошёл к носилкам с раненым, вокруг которого сейчас находилось несколько человек. Начальник медслужбы нашего батальона капитан Косачёв уже обработал какой-то жидкостью открытую рану на голове пулемётчика и сейчас разрывал бумажную упаковку на нескольких бинтах, чтобы без задержки сделать перевязку.
Я присел на корточки рядом с носилками, чтобы вблизи посмотреть на всё происходящее. Раненый лежал на носилках таким образом, что его тело находилось на брезентовом полотнище... Тогда как его голову поддерживали на весу...
Тут внезапно выглянувшее из-за облаков солнце осветило своими яркими лучами верхнюю часть тела раненого. И я как-то машинально отодвинулся в сторону, чтобы они попали и на лицо солдата.
Буквально оцепенев от увиденного, я застывшим взглядом смотрел на то, как часто падавшие на снег бурые, иногда почти чёрные капли и тяжёлые сгустки вспыхивают под солнечными лучами сочным алым цветом. Рыхлый свежий снег под этими каплями и сгустками уже подтаял и через минуту-другую под головой тяжелораненого образовалось маленькое озерцо свежей дымящейся крови.
У пулемётчика был начисто снесён затылок и его чёрные волосы были вмяты непосредственно в тёмные мозговые ткани и характерные извилины.С некоторых слипшихся прядей уже стекали тоненькие струйки. Озерцо медленно увеличивалось...
Мне было как-то не по себе... То есть мне было очень трудно наблюдать за последними минутами девятнадцатилетней жизни. Этой угасающей на моих глазах молодой жизни... Я хотел встать и уйти на свою днёвку, но что-то удерживало меня на месте. Может быть,чувство некоторой вины или чисто звериное любопытство. А может, желание поучиться тому, как нужно правильно оказывать медицинскую помощь при таких вот тяжелейших ранениях.
Каких-то 15 - 20 минут назад этот солдат был цел и невредим: стрелял, переползал, менял свои огневые позиции. Перебегал из одного места в другое... А теперь он лежал на брезентовых носилках, весь искромсанный осколками противотанковой гранаты.
Несмотря на своё тяжелейшее ранение, солдат всё ещё был в сознании. Он не стонал и только спрашивал время от времени слабым голосом:
- А где вертолёт?.. Сука... Где вертолёт? Когда он прилетит? Сука...

Раненый едва дышал сквозь приоткрытые губы и эти его слова вырывались наружу при выдохе. Причём, со всё увеличивающимся интервалом... Обработанное врачом белое лицо солдата незаметно становилось красным от крови, постепенно выступающей на коже из небольших ранок. Веки его были полуприкрыты, а угасающий взгляд неподвижно смотрел куда-то далеко в небо. В уголке глаза быстро набухла тёмно-красная жидкость, которая вскоре скатилась по щеке тяжёлой кровавой слезой. По её следу стала медленно сочиться темнеющая кровь.
-А-а-а... Сука... Где вертолёт?
Командир второй группы придерживал кончиками пальцев его изувеченную голову за макушку и терпеливо отвечал вполголоса, что вертушку уже вызвали, что она уже вылетела и надо только немножко подождать...
- Ты чуть-чуть потерпи... Сейчас мы тебя в госпиталь отправим.

Голос Валеры Златозубова был твёрдым и обнадёживающим. Я быстро взглянул на небо и затем в ту сторону, откуда к нам прилетали вертолёты. Однако сейчас там летели неспешные белые облака... В небе не было слышно ни малейшего отзвука приближающегося борта.
- Вертолёт... Где... Сука... Вертолёт...
- Ты потерпи!.. Ещё чуток!.. Уже летит вертолёт!.. За тобой летит!.. Слышишь?!.. Ещё чуть-чуть!

Я опять смотрел на эти яркокрасные и иногда бурые капли, часто падавшие на поверхность озерца солдатской крови. Обстановка в небе была прежней... Облака да ветер... И оттого особенно резким казался сухой треск очередной разрываемой упаковки... Как оказалось, последней.
- Ну... Вот!..

Наш военный доктор наконец-то подготовил сразу 5 или 6 бинтов, часть которых держал контрактник. Быстро опустившись на колени, капитан Косачёв приступил к своим священнодействиям по спасению человеческой души... Начав с макушки, он стал умело и аккуратно перевязывать эту израненую голову ослепительно белым бинтом, который сразу набухал и темнел от крови.
- Вертолёт... Сука...

Через минуту я подумал, что теперь раненого бойца надо бы перевернуть... Однако этого не сделали. Солдат всё также лежал на носилках лицом вверх и его голова по-прежнему свисала над снегом... Так что под ней продолжало увеличиваться озерцо алой крови. Белый снег подтаял ещё больше... От этого маленького и тёплого озерца... Чёрные края которого резко выделялись на ослепительно белом и чистом фоне.
"Красная, красная кровь. Через час она просто земля... Через два на ней..."-вдруг вспомнились слова знакомой песни.
Я с трудом сглотнул комок в горле и перевёл взгляд в другую сторону... Хоть ненамного, но всё же подальше от этого чёрно-красно-белого зрелища.
- Вертолёт...
- Потерпи-потерпи!.. Слышишь?!

Кроме этой открытой черепно-мозговой травмы у пулемётчика были и другие раны. Я уже видел многочисленные следы осколков, буквально изрешетивших его лицо и шею. Теперь же я заметил ранения на запястьях, ладонях и пальцах... Судя по рваным отверстиям на одежде, у него также кровоточили посечённые осколками руки, ноги и тело... Однако рана на голове была самой тяжёлой.
- Весь затылок снесён!..-вздохнул кто-то за моей спиной.
- Тихо! - процедил доктор сквозь сжатые зубы.

Капитан Косачёв продолжал перевязывать голову и, когда у него заканчивался бинт, он не глядя протягивал руку за следующим. Контрактник подавал ему белоснежный бинт и всё продолжалось дальше... С каждым слоем перевязки кровавые пятна уменьшались и уменьшались. А врач всё работал и работал... Вскоре голова стала похожа на большой белый шар с редкими пятнышками алого цвета. Нам были видны только кончик носа и губы раненого пулемётчика.
- Ты потерпи ещё чуток!.. Слышишь меня?!.. Козлов!.. Скоро прилетит вертушка и тебя увезут в госпиталь!

Солдат молчал, не отзываясь... Он уже не говорил... Но дышал... По-прежнему тяжело и прерывисто.
- Он без сознания. -сказал вполголоса капитан Косачёв, заканчивая перевязку.
- Козлов!.. Ты слышишь меня?

Пулемётчик не отзывался и вообще никак не реагировал.
Доктор окончил перевязывать и встал со словами:
- Бедняга... Могут не довезти...

Я не стал смотреть дальше, молча встал, медленно повернулся, разминая затёкшие ноги... И зашагал обратно к своей днёвке. Ведь в моей группе тоже был раненый, такой же пулемётчик, которого нужно было подготовить к эвакуации.
По сравнению с только что увиденным... Мой пулемётчик пострадал намного меньше. Ведь у него были прострелены навылет оба колена. Хотя в общем... Судьба разведчика-пулемётчика не бывает лёгкой. Причём, почти всегда и практически везде. Это я знал точно и с пониманием своего дела. Тяжесть пулемёта и боекомплекта делали пулемётчиков неуклюжими и медлительными, что в свою очередь делало их хорошей мишенью для врага... "Вот и не повезло..."
Я шёл к своим, скользя и чавкая по каше из подтаявшего снега с грязью... И на ходу подбирал новую кандидатуру для замены выбывшего пулемётчика в своей разведгруппе. Ведь 7,62 мм пулемёт Калашникова - это самое эффективное и следовательно крайне необходимое в бою оружие.
Проходя мимо оборудованной для пулемёта ПКМ позиции на моём левом фланге,я почему-то замедлил шаг и даже остановился, внимательно оглядывая пустую огневую точку. При этом какое-то смутное и тревожное чувство охватило меня.Эту огневую точку в случае тревоги должен был занимать мой штатный пулемётчик, но утром он был ранен и теперь мне предстояло подыскать ему замену. Я уже в третий раз перебрал в уме весь личный состав моей группы, но из моих молодых солдат не умел обращаться с пулемётом так, как это требовалось в бою. Поэтому единственной достойной кандидатурой на замещение вакантной должности пулемётчика была только моя персона...
"Вот тут-то меня и шарахнет!" - вдруг чётко и осознанно подумал я.
Эта мысль была как молния!.. Ударившая в моё сознание из чёрных и гнетущих туч, которые опять сгустились в моей душе. Мои мрачные предчувствия столкнулись с моими же сегодняшними переживаниями... Столкнулись, да и ударили в меня внезапной, как молния, простой мыслью.
В моей жизни это было что-то новенькое!.. Я внутренне напрягся, захотел было коротко выругаться... Но не смог и только лишь махнул рукой...
"Вот ё-пэ-рэ-сэ-тэ!.. И чего только в бестолковку не полезет после такого штурма!.."
Я отогнал от себя тревогу и печаль и зашагал дальше. После всего пережитого сегодня, как-то не хотелось думать о завтрашнем дне.
До днёвки мне оставалось пройти десяток метров. Ярко светило солнце, потери в моей группе были минимальные, на сегодня война закончилась, меня уже поджидал вкусный обед, настроение стало опять отличное - красота!.. И я даже не подозревал о тех событиях, что произойдут через двое с половиной суток, по сравнению с которыми сегодняшний штурм покажется детской прогулкой.
Внезапно возникшее осознание того, что скоро я сам буду ранен именно на позиции своего левофлангового пулемёта... Оно уже было мной благополучно отогнано... И теперь ничто не предвещало мне того, что меня будут перевязывать именно на том самом месте, где только что забинтовывали голову раненого пулемётчика второй группы; того, что и я буду...
Но всего этого знать мне было не дано... И поэтому я с лёгким сердцем сбежал по склону к костру своей днёвки. Где меня уже ждали.
Солдаты уже успели и поесть, и пополнить боекомплект, и кое-кто даже завалился спать под навесом. У костра сидели Винокуров и Гарин. Они пили из жестянок наваристый чай. На ящике стояла ещё одна банка с горячим и пахучим чаем. С огня только что сняли котелок, где было наше первое и второе блюдо в одном исполнении.
- Идём поедим!.. - предложил мне Саша Винокуров.
- А то ждём тебя, ждём... -добавил Стас. - Мучаемся тут...
- Да вызвали... Непонятно зачем! - ответил я. - Так и пришлось... Уйти.
- И правильно! У нас тут получше! Да, Саш?.. О-о-о!..
- Конечно!.. А-ах!.. Горячо!..

Через 10 минут после окончания плотного обеда, состоявшего из гречневой каши с тушёнкой и крепкого чая с ржаными сухарями, мы полулежали на ящиках вокруг костра и, довольные жизнью, болтали о всякой ерунде.
- После этого Чернобыля в моей родной Брянской области... И так уже полным-полно этой радиации... А мне тут, в Дагестане приходится есть тушёнку из Семипалатинска... Где ядерный полигон. - пожаловался молодой лейтенант, лениво пихнув пустую банку в костёр. - Куда ни кинь... Везде радиация.
- Это мы ещё советские стратегические запасы доедаем.-ответил ему Стас, которого всегда интересовали вопросы тылового обеспечения наших войск. - На складах НЗ этой тушёнки и каши семипалатинской ещё хватает. Так что нам придётся ещё парочку лет их кушать.
- По вкусу вроде бы ничего... - сказал я. - Только к этой гречке лучка бы не помешало. Ну, или... Местная зелень-мелень какая-нибудь...

Тут сержант Яковлев установил на угли банку с водой и вкусовые предпочтения комсостава несколько видоизменились.
- А по мне, самый вкусный чай-это из сухпайка и приготовленный на костре. -заявил лейтенант. - Особенно из топлённого снега.
- А к этому чаю ещё и чёрные сухари.
- Ну, к такому чаю ещё и простая гречка с тушняком неплохо идёт!.. - еле выдавил я. - Как сейчас... Объелись тут...

Сейчас меня сильно тянуло ко сну и болтать было лень.
- А я на боевых ничего кроме чая и сухарей есть не могу. - пожаловался нам Стас.

Это его признание меня сильно удивило. Ведь каких-то 15 минут назад "кое-кто" так переживал и "мучался" при виде полного котелка каши с тушёнкой.
- Да-а!.. Что верно, то верно.-согласился я и всё же не удержался от сочувствующего совета. - Ты уж побереги себя. Больше двух банок за раз не ешь... А то или заворот кишок получишь... Или же просто не добежишь... до...
- Ой, как смешно!.. - невозмутимо ответил явно недокормленный горилкой и салом Стас. - Я как раз за один приём только две банки и съедаю. Это же каша. А её много не съешь.

Одной из самых "серьёзных" проблем на наших боевых выходах является нужда "до большого ветра". Если летом следует опасаться растяжек или снайперов... То зимой ещё надо поискать защищённое от стужи и ветра место, чтобы не отморозить случайно "кое-что полезное".
- У нас такой случай был... - начал я, чуть помолчал и всё же продолжил. - В прошлом январе нам отвели под жильё аэропортовскую гостиницу...
- А-а!.. -слегка оживился Гарин. - Ту недогорелую общагу!?

Я посмотрел на него озадаченно недоумевающим взглядом... Ведь Стас хоть и слышал эту историю, однако тогда, в конце января он находился уже в Моздоке.
- Ну, почти!.. То есть частично разбомблённое здание типа общаги. Так вот!.. Я и ротный, капитан Батолин пошли выбирать комнаты для групп. Поднялись на второй этаж и тихо идём по длинному закопчённому коридору. Темно, тихо... Вдруг видим, как из-за полуоткрытой двери поднимается пар от человеческого дыхания... Причём, снизу...
Не давая мне договорить, Стасюга оживляется ещё больше:
- Это я!.. Слышишь, Саня?!.. Это...
- Как будто там за дверью человек сидит! -продолжаю я. - Затаился, значит!
- То есть это сперва со мной!.. - упрямо талдычит своё Стасюга. - Такое было... Со мной!

Мы с Винокуровым негромко рассмеялись...
-Да что вы ржёте?! - возмущается Гарин. - Это я в начале января был в Грозном!.. Это я увидел пар и дал очередь через забор!.. Деревянный... А там душара прятался...
- Да-да-да!.. Первым был ты!.. - улыбаюсь я и продолжаю дальше. - Короче говоря, крадёмся мы по тёмному коридору и вдруг увидели пар от чьего-то дыхания! дело-то было в морозы. То есть в конце января!.. И шорох...
- Ну, вот!.. -торжествует наш "первопроходец". - А я был в самом начале!.. Когда там такое... Было...

Я опять смеюсь и рассказываю лейтенанту дальше:
- В общем... Он нам тогда все уши прожужжал!.. Перед нашим отъездом в Грозный!.. И про этот пар, и про сплошной деревянный забор, и про этот свой геройский подвиг... З-замучил там всех!..

Стасюга обиженно поджимает губы, но внезапно вспоминает "кое-что" и обращается к Винокурову с затаённым ехидством.
- Ты слушай его... Слушай! Про ихний "подвиг"!

Я понял его коварный замысел и рассмеялся ещё громче. Поскольку в моём рассказе присутствует больше случайной курьёзности, нежели эпического драматизма войны...
- Короче!.. Увидели мы этот пар от дыхания и сразу же вспомнили...

Я опять не успеваю договорить.
- Меня они вспомнили! -важным тоном заявляет Гарин.
- Ты мне дашь дорассказать или нет?!.. - упрекаю я своего оперативного офицера.
- Давай-давай! Рассказывай!
- А мы на всякий случай ещё внизу приготовили свои АПСБ для бесшумной стрельбы: всё-таки это наш первый день, аэропорт Северный только отбили и вроде бы снайперов там ещё хватало. И вдруг!.. Это дыхание затаившегося за дверью человека!..
- Северный заняли в начале января. - ворчливо говорит наш оперативный коллега. - А им... Снайпера там мерещатся!

Как я понял, Стасюга решил отомстить мне за свою недавнюю обиду.
- Не обращай на него внимания! Слушай дальше!.. - улыбаясь, говорю я лейтенанту Винокурову. - В общем... Это его сейчас жаба душит!..

Старший лейтенант Гарин ворчит что-то вполголоса и быстро замолкает...
- Слушай дальше! - продолжаю я, уже не отвлекаясь по таким мелочам. - В общем, мы сотню раз видели по телеку, как врываются в помещения с оружием. А чем мы хуже?!.. И вот!.. Распахнув пинком ноги дверь пошире, мы заскакиваем... В эту комнату...
- Во-во! -ехидно улыбаясь, вставляет Гарин. - "Заскакивают" они! "Заскаканцы"...
- Спас-сибо!.. На "добром" слове! - говорю ему я и продолжаю свой многострадальный рассказ. - В общем... Заскочили мы вовнутрь с пистолетами наготове. А там, в разгромленной и пустой комнате, у полуобгорелой стены сидит какой-то военный строитель и тужится с бо-о-ольшим таким усердием. А тут мы!..
- Заскаканцы!..
- Да ещё и с АПСами наперевес!.. Увидав нас, он от ужаса выпучивает огромные глаза и пытается прикрыть лицо своими растопыренными пальцами. И в тот же момент мы слышим, как у него срывает задвижку и он уделывается аж на неделю вперёд.
- Ф-фу!..
- А затем, даже не поднимая штанов, этот голожопый строитель стрелой бросается к выгоревшему оконно-дверному проёму!.. Куда угодно, но лишь бы подальше от нас.
- Ещ-щё бы!..
-А там малюсенький такой балкончик... И строитель уже полез через него... Но в этот момент капитан Батолин грозно кричит: "Стой! Стрелять буду!" И этот...
- Ой!.. Стрелять они там собрались!
- То ли этот окрик подействовал, то ли высота второго этажа, то ли что-то ещё... Ведь там внизу люди ходят!.. Но этот бедолага-строитель замирает с уже закинутой на перила ногой. И тишина... Батолин смотрит на этого вояку со спущенными штанами и так издевательски заботливо разрешает: "Оправляйся, оправляйся!.. Мы свои."
- Э-эх!.. -вздыхает Стас и всё же улыбается.
- Я первым выскакиваю в коридор, Батолин следом и мы начинаем умирать от смеха!.. Чуть ли не до истерики!.. Ржём и не можем остановиться!.. мы-то думали, что там снайпер сидит.

Вспоминая об этом "боевом" эпизоде, я смеюсь и вместе со мной смеются мои товарищи. Поэтому мы не слышим, как нам что-то кричит доктор, стоящий у днёвки второй группы. Но его заметил солдат, дежуривший на валу.
Дозорный быстро спускается вниз и говорит нам:
- Там доктор сказал, что вертолёт летит. Надо раненого приготовить.

Спящего пулемётчика вытаскивают из-под навеса и в полусонном состоянии поднимают на руках из канавы. Его так и держат четверо бойцов в ожидании команды на дальнейшее выдвижение. Вертолёт садится в полусотне метров и к нему сразу же идут люди от наших днёвок. Златозубов сопровождает носилки с тяжелораненым пулемётчиком. В кабине Ми-8-го я вижу знакомую мне бороду...
Внезапно слева над "восьмёркой" что-то разрывается и мы видим в воздухе белое облачко разрыва.
- Духи бьют по вертолёту!-кричит кто-то с днёвки комбата.

Я собирался подойти к вертушке, чтобы лично проводить своего пулемётчика и поздороваться с Александром Ивановичем. Но увидев второй разрыв уже на земле позади борта, разворачиваюсь к валу и бросаюсь к ближней позиции. Там стоит постоянно готовый пулемёт. Справа и слева по селу стреляют автоматы и я тоже начинаю выпускать по домам короткие очереди. Наша стрельба усиливается, когда Ми-8 начинает подниматься в воздух. И лишь после того, как вдали затих шум благополучно улетевшего вертолёта, наш огонь по Первомайскому стихает.
- Пристрелялись. - говорю я, спускаясь вниз. - Так они могут и нашу днёвку накрыть.
- Интересно, из чего это они долбанули?-озабоченно спрашивает Стас, тоже спускаясь с вала. - Для гранатомёта и подствольника далековато. Из АГСа нас они могут достать, но разрывы одиночные и первая ерунда сработала в воздухе от самоликвидатора. Для ПТУРа разрыв слабоват.
- Может, они вертолётным НУРСом выстрелили? Или гранатомётчик в камышах спрятался?!.. - предположил только что усевшийся у огня Сашка Винокуров.

В его словах конечно есть доля истины. Но только доля...
- Если бы стрелял гранатомётчик, то сперва мы услыхали бы выстрел. - возражает старший лейтенант Гарин. - А его не было. Наверное, они издаля НУРСом шарахнули. Но тогда им нужна одиночная пусковая труба, хороший прицел и батарейка.
- Если так?.. -говорит Винокуров. - Значит у них мастера есть хорошие, чтобы в кустарных условиях сделать пусковую установку для неуправляемого реактивного снаряда.
- А стрелки ещё лучше!.. - добавил я. - У чеченцев стрельба из гранатомёта - это сейчас навроде национального вида спорта.

Несколько минут мы молчим, думая о сегодняшних событиях.
- Да-а... -ворчит Стас. -Насчёт национального вида спорта - это наверное, так оно и есть!
- А как они точно долбанули по окну в ферме?!.. - говорит Саша. - Ведь прямо в серёдку попали!.. И чем они бээмпешку у десантников подбили?
- Эту БМП могли подбить ПТУРом. - сказал я, уже успев хорошенько подумать на эту тему. -Наверное, их расчёт сидел в крайних домах. Или же предварительно выдвинулся вперёд на бугор. Кстати, этот же расчёт мог подстрелить Филатова!.. Ну, и кого-нибудь из нас из автоматов!.. Когда мы бежали от канавы к этому сенохранилищу.
- Как раз сбоку получается! -поддержал меня лейтенант. - Вот гады!.. Исподтишка нас обстреляли, а потом и по БМПешке долбанули прямой наводкой! И что там стало с экипажем?!

Но о возможных потерях десантников мы ничего не знали. Во всяком случае пока.
- Зато я потом своей последней "мухой" попытался отомстить за эту БМПешку! - рассмеялся я. - Мне тогда так обидно стало... Когда я увидел чёрный дым у моста!.. И я запустил её прямо в бойницу блок-поста! Ведь справедливое возмездие должно было свершиться!
- Это да! - ответил мне Саша.

Однако нашёлся и критик, который отнюдь не разделял наши взгляды.
- Ну, это вы сейчас просто языками треплете! - заявил нам Гарин. - Вы же не знаете точно, чем же боевики подожгли эту БМПешку!
- ПТУРом! -сказал подошедший сзади невысокий скуластый майор. - у них в крайних домах сидел расчёт. Когда БМП начала бить из орудия по деревне, тогда они и выстрелили.

Это был тот самый майор-замполит... Вернее, наш боевой замкомбриг по воспитательной работе.
- И с первого раза попали? - спросил лейтенант Винокуров.

Товарищ майор посмотрел на Сашу:
- Ну, да!.. С первого выстрела! Перед БМП стоял бетонный блок, ПТУР попал в блок, расколол его пополам и своей кумулятивной струёй пробил снизу броню двигательного отделения. Экипаж еле успел выскочить из машины.
- А кто ходил к ним?-спросил Стас.

Он явно приревновал... Ведь всякие взаимодействия и взаимоотношения с соседними подразделениями входили в его компетенцию.
- Недавно командир десантников сам пришёл на доклад к начальнику разведки. - продолжал майор-замкомбриг, спустившись к нашему костру. - Главное, что экипаж видел, как боевики ПТУРом выстрелили, и видел, как ракета летит на них. За пару секунд до попадания они еле успели выскочить из БМП. Так и спаслись.
- Товарищ майор, а в село кто-нибудь ворвался? - спросил один из солдат.

Наши разведчики знали о сегодняшних планах командования и сейчас рядовых бойцов не могли не интересовать результаты их тяжёлого труда.
- Да!.. -ответил майор и пояснил поподробней. - Но не сразу!.. В 9 утра у них не получилось. Снаряды слишком близко рвались!.. А вот когда мы в час дня начали опять имитировать атаку, тогда наша артиллерия открыла огонь подальше и сделала "огневой вал" за 200 - 300 метров от восточной окраины села. Это когда снаряды ложатся на одной линии. Этот вал стал приближаться к Первомайскому. А за ним, то есть под таким прикрытием огня артиллерии, в атаку пошли 9 групп - это "Витязи" и бойцы других СОБРов. Снаряды проутюжили окраину села, прошли чуть дальше и артиллерийская поддержка закончилась. Но наши "витязи" успели захватить несколько домов на восточной окраине. С южной стороны села имитировали массированную атаку другие наши СОБРы, ОМОНы и другие спецназёры. С западной - десантники, которые на мосту стоят. Ну, а мы долбили по этой деревне с севера.
Пока замкомбриг всё это говорил, я поднялся на вал к своей фишке. В Первомайском пожары затихли и лишь обугленные остовы домов напоминали об утренней атаке. Где-то на обратной стороне села раздавалась вялая перестрелка.
- А сколько их там,наших-то? - спросил товарища майора другой солдат.
- Самих "Витязей" человек 30 - 40. - отвечал невысокий замкомбриг. - А боевиков там 300 - 350. Такие вот дела!
- Да.Несладко сейчас там нашим, - сказал гранатомётчик-пулемётчик и стал опять неумело снаряжать патронами очередную пулемётную ленту.

Мы ещё поболтали о всякой всячине и затем товарищ майор ушёл во вторую группу. Потом мы долго молчали, лёжа и сидя у костра... Не знаю как другие... Которые развернулись поудобней и теперь лежали на спине с закрытыми глазами... Но я размышлял о сегодняшнем штурме.
- Товарищ старшлейтнант!.. - обратился ко мне пулемётчик-гранатомётчик. - А тут у меня патроны обычные, БЗТ, снайперские и трассирующие. Их все подряд заряжать?

Я с полминуты смотрел на этого солдата, всё ещё продолжая в мыслях перебегать и стрелять... А затем быстро возвратился из утреннего штурма в текущий час.
- Ты снайперские и бронебойно-зажигательные пока не трогай.-сказал я бойцу. - А в ленту забивай два обычных патрона и потом один трассирующий. Понял? Снайперские патроны мы оставим для эсвэдэшника. Бронебойные - для следующего штурма, если он будет. Днём очень хорошо видно, куда попадают бронебойно-зажигательные пули. При попадании БЗТ дают маленькую вспышку. А трассерами хорошо ночью стрелять. Хоть видно будет, куда попадаешь. Пулемёт-то без ночного прицела.

Все эти нюансы хорошо знал Филатов. Который сейчас находился, наверняка, уже в госпитале на Северном.
- А стрелять из него я буду? - спросил солдат.
- Ну, конечно!.. - устало ответил я и добавил. - Но под конец боя. У одного пулемёта будет находиться старшлейтнант Гарин, а у другого, левофлангового буду я. Понял?!.. Ты будешь подавать мне ленты, а потом и сам постреляешь.
- А кто же тогда из РПГ-7 стрелять будет? - не унимался боец.

Я подумал-подумал, но ответ нашёлся не сразу. Однако всё-таки нашёлся.
- А к нему пока нету выстрелов.

Бывший гранатомётчик оказался более настырным, чем я предполагал.
- А если привезут выстрелы? -спросил он.
- Вот когда привезут, тогда и спрашивай!.. - разозлился я. - А пока снаряжай ленты к одному пулемету. Кстати, можешь и ко второму ПКМу ленты доснарядить.

Ведь развоевавшийся сегодня Стас израсходовал больше половины боекомплекта. Да и я выпустил почти 3 ленты, пока прикрывал вертушку с нашими ранеными.
- Товарищ старшлейтенант, у меня уже мозоли на руках.

Повернувшись ко мне, солдат показал свои красные ладони.
- Смотри, скоро и на языке мозоль появится. -проворчал я. - Говорун ты наш.
- В армии знаешь какое правило? - засмеялся Бычков, забираясь в спальный мешок. - Кто много разговаривает с начальством - тот потом много работает. Запомни это, сынок.

Это было действительно так. Особенно с учётом того, что это "военное начальство" сегодня встало раньше всех, потом штурмовало Первомайское вместе с остальными солдатами, прикрывало отход своего личного состава и поэтому выходило из боестолкновения самым последним... А потом ещё организовало пополнение боеприпасов и восстановление сил... Ходило к вышестоящему командованию и прикрывало пулемётным огнём уже эвакуацию раненых... И от усталости это начальство отчаянно клюёт носом... Стараясь не заснуть...
Ведь сейчас старший лейтенант Гарин и лейтенант Винокуров уже отдыхали. А время дежурства было именно моё.
"И солдаты моей группы тоже сейчас спят. - подумал я. - А моя служба идёт! Ничего не поделаешь."
И тут я не выдержал.
- Дай-ка мне одну пустую ленту! -приказал я своему пулемётчику-гранатомётчику. -И пять пачек патронов.

Ведь прагматизм войны всегда диктует свои условия: этот молодой солдат сейчас тоже дежурил, подбрасывая периодически дрова в костёр, и одновременно с этим снаряжал патронами пустые пулемётные ленты. Я же дежурил по группе, то есть контролировал обстановку на днёвке и на наблюдательном посту. А чтобы моё время не проходило с дополнительной пользой, я и решил заняться привычным трудом пулемётчика.
Воистину... Права старая пулемётчицкая пословица... "Любишь стрелять - люби и ленты заряжать!"

Глава 12. ПРОТИВОДЕЙСТВИЯ ВРАГОВ И НАШИ КОНТРМЕРЫ.

Нежданно-негаданно для всех нас... Но штурм небольшого дагестанского селения оказался мощным толчком к возникновению нового объекта международного права. Ведь эхо сегодняшнего боя в этот же день долетело не только до Грозного, но и до отдалённых берегов Чёрного моря. Турецкие террористы проконсультировались с "кем нужно" и, получив "добро", решили поддержать своих чеченских коллег...
Однако первыми "на очередное преступление кровожадной российской военщины" отреагировали сами дудаевцы и в этот же день 15 января раздались выстрелы в чеченской столице. Это местные боевики в качестве отвлекающего манёвра развязали бой в восточной части города Грозного. Им даже удалось взорвать пустующий кинотеатр "Космос". Который в качестве важнейшего стратегического объекта мог быть использован Москвой для ещё большей оккупации свободной Ичкерии!
Наши подразделения отразили эти нападения и командование федеральной группировки сразу же ввело в городе комендантский час, запретив всем жителям любые передвижения после 19 часов. Естественно, под угрозой открытия огня без предупреждения.
Активизировалась и радиовойна. Полевые радиокомандиры воинственно отдавали свои боевые приказания и чеченские отряды преодолевали в эфире десятки километров, чтобы в назначенный час, невзирая на шум, треск и всякие там другие помехи, обязательно осуществить запланированное нападение на новую радиоцель.
Всё это "колобродство" успешно перехватывалось нашими радиослухачами из Ставропольской бригады особого назначения. Затем содержание этих радиоперехватов распечатывалось, переводилось, изучалось и анализировалось... Ведь нашим референтам следовало как можно точнее определить, где тут имеет место быть откровенная дезинформация для отвлечения сил и средств... А также выяснить где здесь налицо пустопорожняя радиобутафория, предназначенная для нагнетания всеобщей тревожности. Само собой разумеется, что наиболее скурпулёзно изучалось то немногословное, подчас непонятное и зашифрованное, что могло быть настоящей передачей достоверной информации.
А вот боевая обстановка в самом Первомайском складывалась для нас не очень хорошо. Ведь мы наблюдали за селом с вала... С восточной окраины до нас всё ещё доносилась вялотекущая автоматная перестрелка. Иногда там длинными очередями тарахтели пулемёты и глухо бухали ручные гранаты. Более мощные взрывы звучали ещё реже. Вертолёты Ми-24 и артиллерия работали и того... Не чаще...
Всё это свидетельствовало о том, что ворвавшиеся на окраину "Витязи" и другие спецназовцы не смогли развить свой успех и поэтому они оставались на своих первоначальных позициях. Тогда как радуевцы не только оправились после сегодняшнего штурма, но теперь ещё и стремились восстановить свой контроль над всем селом. Именно для этого террористы раз за разом пытались выбить с восточной окраины прорвавшиеся туда российские подразделения.
Да и недавний обстрел вертолёта, приземлившегося для эвакуации раненых - это в лишний раз доказывало то, что радуевские волки зубасты, агрессивны и потому крайне опасны. То есть невзирая на сегодняшний штурм, артобстрелы и авиаудары они по-прежнему обладают не только достаточно эффективным вооружением, но и определённо высоким уровнем боевого потенциала.
Несколько наших офицеров, которые раньше служили в мотострелецких войсках, не поленились покинуть комбатовский костёр и сходили на обстрелянную площадку. Они изучили воронки, оставшиеся в мёрзлом грунте, и пришли к общему мнению, что скорей всего чеченские боевики обстреляли посадочную площадку из 82-хмиллиметрового миномёта. Ведь расстояние от Первомайского до наших днёвок составляло не больше километра, а батальонный 82-мм миномёт бьёт до 4,5 километра. Причём, сегодня это была пристрелочная "вилка". В следующий раз, то есть когда за нашими днёвками опять приземлится вертолёт, тогда-то вражеские мины посыпятся на нас намного интенсивней. А значит они будут рваться с куда большей эффективностью.
Потому-то начальник разведки и принял решение о переносе площадки приземления на 300 - 400 метров южнее. Теперь вертолёты должны были садиться на поле за кустарником. По мнению товарища полковника эта "зелёнка" могла более-менее скрыть от глазастых боевиков наш приземлившийся борт. Да и темневший за Тереком лес тоже "работал на нас". Правда, нам теперь нужно было идти намного дальше, да и через глубокие канавы... Но безопасность была гораздо важней!
Уже начинало темнеть, когда меня разбудили и сообщили, что командира первой группы срочно вызывает комбат. Оказалось, что позиции восьмого батальона, расположенные на самом крае левого фланга, подверглись нападению. Точнее говоря, наших коллег бесшумно обстреливает из камышовых зарослей какой-то "блуждающий снайпер", вооружённый АКМ с ПБСом. Так что теперь мне предстояло пойти и проверить эту информацию.
Я молча выслушал приказание, вернулся к днёвке за Бычковым и через несколько минут мы вдвоём нехотя поплелись за офицером из 8 бата. Это был тот самый старший лейтенант, который сфотографировал меня без моего на то разрешения. И вот теперь, то есть вдобавок к уже случившемуся "залёту" именно он оказался тем "пострадавшим", который лично видел и даже слышал то, как боевик стрелял по нему и его бойцам.
- Ну, что же вы?! - выговаривал я ему. - Сами что ли не можете справиться?
- Да мы конечно можем... - отвечал, не оборачиваясь, старлей. -Н о...

Тут он замолчал... Но продолжал уверенно идти вперёд.
- Ну, так сами бы и справились! - заявил я в сердцах.

Ведь его более-менее вразумительных объяснений так и не последовало. За сегодняшний день мы с Бычковым и так уже вымотались, как рабы на петербургских галерах... А потому идти в эдакую даль из-за какого-то мифического "блуждающего снайпера" нам было неохота. Тем более по такой грязной и скользкой тропинке.
Вскоре мы оказались на этих самых, то есть "коварно обстрелянных" позициях. Единственная наша радость сейчас заключалась в том, что земляной вал здесь был наполовину ниже и поэтому, карабкаясь на него по скользкому склону, мы затратили сил вдвое меньше.
"Чем это предполагалось... Неизвестно кем, когда и в каких еденицах измерения" -думал я, осторожно устраиваясь на сырой земле.
Как бы то ни было... В буйных ли фантазиях военных разведчиков 8-го батальона... Или же на самом деле... Но сейчас нам прежде всего следовало соблюсти маскировку и бдительность. Поэтому мы постарались как можно незаметнее залечь на валу. Затем с минуту мы прислушивались... И только потом осторожно выглянули наружу. Всё было тихо и спокойно. Лишь ветер шелестел в камышах позади нас.
- Тихо. - проворчал я вполголоса. - Что там у тебя?
- Да пока что ничего. - также негромко отвечал мне Бычков, не отрываясь от бинокля.

Мой оптический прицел был конечно послабей, чем его Б-12. Но зато я мог в любую секунду надавить на спусковой курок. Что сейчас было поважней.
- Тишина. - усмехнулся мой заместитель.

Обстановка действительно была спокойной и даже умиротворяющей. Если конечно же не обращать внимания на далёкие выстрелы в Первомайском.
- Ну, что?! - спросил я чуть погодя.
- Ничего.

Мы с Бычковым уже минут 10 наблюдали в оптику за полем и камышами. Всё было по-прежнему... Тихо и спокойно... Однако мы никуда не торопились... Даже невзирая на надвигающиеся сумерки...
"Как известно... Пуля вражеского снайпера конечно одинока... Но как редко она летит мимо цели!"
Так мы лежали и изучали обстановку. Приказ комбата Перебежкина конечно же следовало выполнить... Но и рисковать понапрасну... Мы не имели никакого права.
А вот лежавший рядом боец-наблюдатель стал заметно нервничать.
- Да там он! - заявил он, явно не выдержав.

Как нам пояснил товарищ старший лейтенант, именно этому наблюдателю довелось... "Многое тут пережить!"
- Где? - спросил я, не отрываясь от прицела. - Ты покажи на местности!

Наблюдатель сразу оживился.
- Вон его окопчик! - убеждённо восклицал боец восьмого батальона. - Он из окопчика стрельнул. Вон около дерева!.. И в эту щель убежал. Вон она!.. Видите? А пули прямо над головой просвистели.
- Сейчас посмотрим. - сказал я, переводя прицел. - Около дерева, говоришь?
- Что-то там есть. - подтвердил сержант Бычков. - Не совсем похоже... Конечно...

Перед нами сейчас лежало заснеженное поле, совершенно свободное от высокой травы и вообще какого-либо кустарника. В отличие от благоприятных утренних моментов, наблюдаемая здесь оголённость ландшафта явно осложняла передвижение вперёд. Росший посередине островок камыша тоже не мог скрыть наши бегущие фигуры от посторонних глаз.
За этим полем на расстоянии ста метров находился уже знакомый мне виадук, как и там проложенный вроде бы параллельно нашему валу. Только там, перед рубежом моей группы этот виадук возвышался на высоте полутора метров над землёй. Тогда как здесь, то есть на удалении около километра к северу, это "чудо-творение советской ирригации" представляло собой обычную канаву, заросшую камышом.
- Вижу. -сказал я. - И твой окопчик... И эту щель.

За виадуком камыш стоял высокой и густой стеной. В мощный бинокль мне было хорошо видно какое-то подозрительное углубление на ближнем крае канавы. Также хорошо просматривалась странная щель в камышовых зарослях. Как будто оставленная ломанувшимся туда человеком.
- Ну, шо?! -спросил я Бычкова. - Виталик к бою готов?

Это был его военно-полевой псевдоним.
- Виталик к бою готов всегда! - прозвучало в ответ.

По условному возгласу мы выскочили на внешнюю сторону вала и, пригнувшись, побежали зигзагами вперёд... Через десяток метров Бычков молча упал в снег... Не останавливаясь, я промчался дальше... Бежать по заснеженному полю было трудновато... А из-за отсутствия естественных укрытий вообще тоскливо.
Но мы бежали и падали... Потом опять бежали и снова падали в снег... Поочерёдно прикрывая друг друга при коротких перебежках, готовые каждую секунду выстрелить по любому подозрительному предмету... С каждым броском вперёд плотная камышовая стена становилась всё ближе и выше.
"Тихо!.." - подумал я перед крайним рывком.

Бежать по заснеженному полю без белого маскхалата... Это было очень "дискомфортно"... Лежать в снегу в тёмной одежде... Удовольствие тоже не из приятных. Однако же... По нам не стреляли... И это обстоятельство не могло не радовать!
Добежав до виадука и упав поодаль друг от друга на землю... Мы настороженно всматривались и вслушивались. Если не брать в расчёт учащенное дыхание и сильное сердцебиение... Всё было тихо и спокойно... В этих надвигающихся сумерках.
- Всё нормально?
- Так точно!

Потом мы внимательно осмотрели "окопчик". Это была небольшая и свежая воронка, скорее всего от подствольной гранаты ВОГ-25. "Подозрительная щель" в камышах оказалась затянутой частой прошлогодней паутиной. На всякий случай мы осмотрели здесь всё... Но стебли камыша нигде не были погнуты или повреждены, как это обычно оставляет после себя человек. Да и на сырой земле не было абсолютно никаких следов. Нам оставалось лишь матюкнуться и вызвать к себе этих "чудаков" из восьмого бата.
"Чудаки" прискакали почти сразу. Они недоверчиво выслушали мои доводы и так же недоверчиво осмотрели местность. Старлей и двое его бойцов конечно кивали головами и соглашались. Но было видно: в глубине души они оставались твёрдо убеждены, что этот боевик действительно существовал и стрелял по ним по-настоящему.
На обратном пути мы с Бычковым попытались поджечь осветительными ракетами небольшой островок камыша, росший посреди заснеженного поля. Мы достали по ракете и по сигналу выпустили их, направив в поваленный ветром камыш. Одна из ракет отрикошетила от земли и улетела в небо. Вторая же осталась лежать среди надломленных стеблей камыша, разбрасывая во все стороны красные искры. Мы подбежали к ней и быстро наложили поверх горящего заряда пучок камыша... Но стебли были сырые и камыш не загорался.В случае удачного завершения этого эксперимента мы попытались бы поджечь и остальные камышовые заросли, где возможно действительно укрывался боевик. Но... Увы...
- Может фальшфеером попробовать? - спросил Бычков.

Но зелёных спецпатронов сигнального огня у нас не имелось. Мы выложили их ещё утром перед штурмом. А быстроногие разведчики 8-го батальона уже скрылись за валом.
- Значит не судьба... Пусть растёт! - сказал я.

И мы побежали к валу. Ходить пешком по столь бесстыже оголённому пространству... Это было не совсем уж правильно!
Когда мы, еле волоча ноги, всё же вернулись на свою днёвку, уже совсем стемнело. Наш выспавшийся оперативный офицер сидел у костра и аппетитно прихлёбывал чай из консервной банки.
- Ночные бинокли плохо работают. - Сказал он, лениво потягиваясь. - Если духи попрутся, можем прозевать. Менял батареи в биноклях - всё без толку.

У меня сейчас была только одна мечта: упасть на покрытый козьей шкурой ящик у костра. И отвлекаться на другие дела я не хотел.
- Стас, попробуй все батареи. -попросил я Гарина. - Может какая-нибудь получше найдётся?!
- Я уже все перепробовал. - сказал мне Винокуров. - Нету свежих батарей.
- Ну... - пробормотал я.

И наконец-то осуществил свою заветную на данный момент мечту. Однако минут через 30 - 40 я почувствовал себя намного лучше. Да и мои ноги в тёплых валенках сейчас ощущали лишь блаженную негу.
- Ну! -воскликнул я, вставая с ящика. - Где тут ваши батарейки?!

Потом я стоял на валу с ночным биноклем и старательно менял один за другим источники питания. Стасюга был прав - батареи сильно разрядились. Надо полагать от холода и частого использования. Бинокль только первые десять-пятнадцать секунд работал в нормальном режиме, а вот потом его способность видеть в темноте катастрофически падала.
- Что будем делать? - спросил я, созвав у костра "совет в Филях".
- А что тут можно сделать? - переспросил меня Гарин. - Можно конечно осветительные ракеты запускать. Но их хватит только на пару часов.

Лейтенант Винокуров вспомнил про другие источники света:
- А "гирлянды" и осветительные мины? Их же часто выпускают!.. Пока они горят, то можно наши ракеты экономить.

Это конечно же было своеобразным выходом из сложившейся ситуации. Но очень уж слабоватым. Наша авиация вывешивала в небе осветительные "гирлянды", которые горели чуть ли не по полчаса. Но это случалось тогда, когда пожелает товарищ военный лётчик. А он пролетал над нами только один-два раза за ночь. Наши наземные коллеги выстреливали свои осветительные мины гораздо чаще, однако они повисали где-то в стороне. Их свет конечно достигал и наших позиций, но всё же этого было недостаточно.
Так и не справившись с проблемой бесперебойного ночного видения и актуальностью постоянного освещения местности, мы стали подыскивать другие варианты. Которые более-менее помогли бы нам своевременно обнаружить выдвижение боевиков.
- Может, перед валом гранаты на растяжку поставить? - предположил я. - Или мины?
- Не знаю. Надо у комбата спросить.-ответил Стас. - Пойдём?
- Скоро совещание. - сказал я, глянув на часы. - По окончанию и спросим.

В назначенный час командиры групп и их оперативные офицеры собрались у костра комбата. Там мы узнали неожиданную новость: наших подразделений в Первомайском уже нет. То ли их всё-таки выбили боевики, то ли наши коллеги сами ушли из Первомайского... Этого никто из нас пока не знал.
В связи с этим нам опять приказали ещё больше усилить бдительность в ночное время суток... А также повысить на новый уровень боеготовность своих разведгрупп... Ну, и заодно со всем этим ещё сильнее укрепить обороноспособность наших рубежей...
После совещания мы со Стасом подошли к майору Перебежкину со своим рационализаторским предложением и попросили его дать своё разрешение на создание минно-гранатных заграждений.
Комбат молча выслушал нас и отрицательно покачал головой:
- Нет!.. Если поставите мины, то кто их будет снимать? Завтра или послезавтра нам опять идти на штурм. Вдруг бойцы напорятся.
- Я мины поставлю, я их и сниму! - сказал командир первой группы.

Тут я хотел было добавить, что в прошлом году мне пришлось обезвреживать мину, к которой по всем инструкциям даже подходить запрещалось... Но благоразумно промолчал.
- Нет. - сказал комбат.

Обратно мы шли молча. Каждый думал о чём-то своём. А когда подошли к своему костру, то увидели поджидавшего нас лейтенанта Винокурова.
- Ну, что?!.. -спросил он.-Будем мины ставить?

Для него это было чем-то новым и потому крайне интересным.
- Посмотрим. - на ходу ответил я.

Я прошёл дальше к ящикам, где содержалось всё наше военно-инженерное хозяйство. Его привезли ещё тем, самым первым бортом и с того дня оно преспокойненько себе лежало в канаве за днёвкой. Теперь же настал момент его боевого применения. Однако сперва требовалось хорошенько всё проверить... И я, раскрыв замки-защёлки, поднял крышку ящика.
Я отлично помнил то, что нам тогда прислали 6 мин МОН-50, но к ним у меня сейчас имелось всего 3 детонатора МД-5 и 3 механических взрывателя МУВ-3. Вообще-то, когда мы со Златозубом стали по-братски делить привезённое первым бортом имущество, в этом ящике находилось 6 мин ОЗМ-72 и 6 мин МОН-50, а также 6 детонаторов МД-5 и 6 взрывателей МУВ-3. "Арифметика за первый класс!". То есть самих мин было в 2 раза больше, чем детонаторов и взрывателей. "Минно-подрывное дело, первый курс!". Ведь для установки одной мины нужны один детонатор и один взрыватель. Мне тогда сразу стало ясно, что мины к отправке в нашу группу готовил явно не командир первой роты. Пуданов бы не экономил и не поленился сходить на склад, чтобы дополучить недостающие детонаторы и взрыватели.
Однако рассуждать и горевать сейчас не было ни времени, ни нужды. И нам теперь следовало выкручиваться из сложившейся ситуации с тем минно-подрывным добром, которое мы здесь имели. То есть с 6 МОНками, тремя МД-пятыми и тремя МУВами. Кроме этого, мы ещё располагали детонирующим шнуром ДШ, сосредоточенными зарядами СЗ-1Э и СЗ-4П. Если конечно повозиться, то при помощи детонирующего шнура можно было бы соединить мины попарно между собой и тогда бы они точно сработали все. Но времени у меня сейчас не было и я взял только одну мину МОН-50, детонатор со взрывателем, один колышек и моток проволоки, именуемой в обиходе растяжкой.
Точно такое же минно-подрывное богатство было и во второй группе. Правда, с той лишь небольшой разницей, что у лейтенанта Златозубова сейчас имелось 6 мин ОЗМ-72. Всё остальное было точно таким же: 3 детонатора, 3 взрывателя, моток ДШ, четырёхметровая зелёная "колбаса" с пластидом и жёлтый рулон сосредоточенного заряда СЗ-1Э.
В случае острой необходимости, то есть когда у меня закончатся свои средства взрывания, то тогда можно было сходить к "рыжему собрату" и попросить у него взаймы пару механических взрывателей. Ведь он и эти 6 ОЗМок взял с тем расчётом, что ему потом пришлют электронакалыватели. Чтобы эти осколочно-заградительные мины можно было безбоязненно установить в управляемом варианте. А собственноручно возиться с ОЗМками, МУВами и растяжками - всего этого Валера не хотел.
"Я - тем более!.." - подумалось мне на обратном пути к днёвке.
Эти противопехотные осколочно-заградительные мины ОЗМ-72 имеют радиус сплошного поражения 13 метров. А МОНка, то есть "Мина Осколочная Направленная" способна гарантированно попасть в противника на гораздо большем расстоянии. Но в случае ошибки при установке или снятии... ОЗМка мгновенно разрывает человека на множество маленьких кусочков.
"Ну, уж нет!.. Лучше ставить и снимать МОНку!.. Шанс выжить... Не уцелеть конечно... А просто выжить... Этот шанс хоть и небольшой... Но всё-таки он есть!"
Потом при свете костра мы подготовили к установке одну гранату Ф-1. Сперва к метровой палке белым медицинским пластырем прикрепили корпус гранаты. Сходив к нашим связистам, сержант Бычков взял у них метров 10 электрического провода в белой оплётке. Причём, это было сделано втихаря от их связистского начальства и тем более комбата. Всё это требовалось для негласной установки не только одной мины МОН-50, но ещё и мощной осколочной гранаты.
Если верить тактико-техническим данным, то от разрыва оборонительной гранаты Ф-1 её чугунные осколки разлетаются в радиусе до 200 метров. Правда, по моему скромному убеждению такое расстояние могли осилить лишь отдельные фрагменты чугунного корпуса эФки. Основная же масса осколков имела гораздо меньшую дальность разлёта. Но если они покроют радиус в сто метров, то такой результат тоже можно назвать великолепным. В общем, боевикам мало не покажется!
- Со мной идут Винокуров и Бычков.-сказал я Гарину. - Если комбат будет спрашивать, где мы?.. Скажи: пошли проверять тыловой дозор. Если что-то за валом произойдёт... Прикрой нас у пулемёта. Хорошо?
- Ну, давайте!.. - сказал нам напоследок Стас.

И мы втроём быстро перескочили через вал. Это было неподалёку от того места, где моя группа побежала в атаку в 9 утра.
Ночь была тёмная, ещё вечером небо затянули сплошные мрачные тучи. Но и в этой темени можно было без труда разглядеть многочисленные кусты, густо покрывавшие поле за валом. Между этими разрозненными кустами была высокая сухая трава, которая сейчас тихо шуршала под нашими ногами. Мы уже рассредоточились и теперь медленно шли вперёд, осторожно обходя кустарник. Оружие сейчас было наготове. Мы напрягали всё своё зрение и слух, чтобы выйти туда, куда и было нужно.
Приблизительное место установки мне уже было известно. Ещё утром, когда группа бежала по направлению к сенохранилищу, в десятке метров перед виадуком я заметил неширокую и вытянутую прогалину, совершенно свободную от каких-либо кустов и кустиков. Там-то я и собирался установить свою мину.
Мы прошли уже больше половины поля и здесь кустарник рос пореже. Теперь нам следовало быть ещё осторожней. Я уже увидел нужную мне прогалину, но на виадуке могли быть радуевцы, отправившиеся на доразведку местности. А то и для установки своих мин на направлении нашей завтрашней атаки. Нельзя было исключать и такой вариант их коварного противодействия.
Но обстановка вокруг нас была тихой и спокойной. "Затаившиеся" на виадуке радуевцы по нам пока что не стреляли. Сзади, на валу тоже было тихо. Оттуда не обстреливали из стрелкового вооружения три замершие среди кустов фигуры. Даже комбат Перебежкин не ругался оттуда матом в мой персональный адрес... За это моё самоуправство!
Подобравшись к прогалине, мы опять посидели в зарослях, выжидая время и осматриваясь по сторонам. Всё вокруг было по-прежнему спокойным. Даже осветительные ракеты не взлетали в тёмное небо... Не говоря уж про выстрелы в Первомайском... Все отдыхали...
Затем я приказал Винокурову и Бычкову отойти вправо-влево на 30 метров и уже с этих позиций наблюдать за обстановкой. Две тёмные фигуры стали осторожно удаляться прочь.
Через несколько минут я остался один. Моё прикрытие отошло на более-менее безопасное для них расстояние. Воткнув в землю заранее приготовленную палку и привязав к ней на уровне пояса конец провода, я отошёл на десяток метров, пока не закончился взятый у связистов провод. Здесь я воткнул в сырой грунт метровый кол с примотанной гранатой и разогнул усики на запале. Я постарался сделать это так, чтобы усики как можно прямее прижались друг к другу. Но в темноте и на холодном ветру это было непросто...
Затем, чтобы проверить лёгкость хода, я осторожно потянул кольцо. Но усики сквозь отверстия запала перемещались туго и один из них мне пришлось попросту отломить. Я не стал ещё раз проверять лёгкость их хода и привязал к кольцу запала свободный конец провода. Теперь граната Ф-1 была готова к действию. Ползущий по земле человек конечно смог бы беспрепятственно проползти под растяжкой, но идущий в полный рост или пригнувшийся враг обязательно бы напоролся на натянутый на уровне пояса провод. Тем самым он вырвет из запала гранаты предохранительное кольцо. А через 3 - 4 секунды взорвётся эФка и предупредит нас, сонных, о вражеском нападении.
Однако кроме сигнальной функции эта граната выполняла и своё непосредственно боевое предназначение. Ведь её осколки могли поразить не только того человека, который наткнулся на провод, но и других... Оказавшихся в зоне поражения её осколков.
"Ну, 200 - не 200... А метров 20 - 30 точно накроет!.. Так, теперь МОНка..."
Осмотрев напоследок гранату, я осторожно направился вправо. Было слышно, как в ту же сторону уходит и охранявший меня справа Бычков. Вскоре я добрался до другого края прогалины. Теперь можно было приступать и к установке самой мины.
У большого, то есть хорошо так выделявшегося куста я достал из-за пазухи мину и присел на корточки. Алгоритм дальнейших действий мне уже был знаком: вывернул предохранительную заглушку из запального гнезда, расправил металлические ножки и выбрал место для установки. Направив мину вдоль виадука, я воткнул ножки в грунт и проверил направленность МОНки. Затем, привязав конец проволоки к правой передней ножке, я стал осторожно пятиться от мины и разматывать на ходу катушку с растяжкой.
"Вот!.. Зар-раза!.. Как назло!"
Когда катушка внезапно закончилась, я упустил кончик проволоки из замёрзших рук. Поэтому мне пришлось возвращаться к мине и снова тянуть тонкую стальную проволоку. Она легко скользила в моих задубевших пальцах и я боялся её опять прозевать. Но всё обошлось... Наконец-то вытянув растяжку на всю её длину, я вытащил из-за своего голенища и воткнул в землю штатный металлический колышек, к которому сразу же привязал свободный конец проволоки. Теперь можно было идти к мине, чтобы заняться самым главным.
Вернувшись к МОНке и присев возле неё на корточки, я первым делом положил свой Винторез на траву и подышал на пальцы, чтобы восстановить их нормальную работоспособность. Через минуту-другую я глубоко вздохнул и вкрутил в гнездо детонатор. Достав из другого кармана взрыватель, я ещё раз убедился в наличии металлоэлемента, который мог случайно выпасть по дороге. Мой ноготь меня не подвёл и не обманул - металлоэлемент был на своём месте. Облегчённо вздохнув, я осторожно накрутил на минный детонатор механический универсальный взрыватель МУВ-3.
Мне ещё в Афгане доводилось участвовать в установке мин МОН-50. Правда, в качестве боевого охранения. Затем я уже сам устанавливал мины и это были опять МОН-50. Но тогда, то есть в первом и удачном случае... Тогда я использовал относительно безопасный способ взрывания: электрический и управляемый. А сейчас мне приходилось устанавливать МОНку ночью и зимой, на промозглом ветру и в мороз, а также при наличии клыкастого неприятеля спереди и зубастого командования сзади...
"да ещё и на эту... Неуправляемую растяжку!.."
Этот способ взрывания действительно назывался "механическим и неуправляемым". Полгода назад я как-то установил МОНку на точно такой же механический взрыватель МУВ-3, но мина тогда не сработала и потом мне пришлось собственноручно подрывать её накладным зарядом. То есть своей ручной гранатой!.. То есть подходить к лежащей мине и "накладывать" на её пластмассовый корпус свою РГДешку!.. А потом осторожно разжимать руку и вместе с щелчком запала быстренько удирать со всех ног!.. И так два раза!
Но тогда было "мирное" лето 95-го года и ту вторую установку с её неудачным результатом я в счёт не брал. Мало ли что может произойти на войне?!
"А если подумать?!.. Ведь здесь... Здесь может случиться такое... Что потом мало не покажется!"
Может из-за этих неприятных воспоминаний... Вернее, вследствии впечатавшегося в моё сознание и подсознание негативного опыта... Или по причине сегодняшней усталости и этого ночного холода... Но всё-таки нервы мои сейчас были напряжены до предела. Возможно именно от этого напряжения и подрагивали мои руки. Приходилось действовать очень осторожно. Ведь в этой темноте можно было легко ошибиться.
Проверив ещё раз всю мину, я тихонечко развернул взрыватель так, чтобы его боевая чека была направлена в сторону колышка. Затем я отвязал конец проволоки от ножки мины и привязал его к боевой чеке. После этого мои замёрзшие пальцы осторожно вытянули из корпуса взрывателя предохранительную Т-образную чеку. Одной ступенью безопасности стало меньше, но ещё оставалась самая последняя. Если бы сейчас я случайно выдернул и боевую Р-образную чеку, то мина взорвалась бы только через 5 - 10 минут, когда резак МУВа перережет металлоэлемент. Но этого я никак не мог допустить и боевая чека осталась на своём месте.
"Ну, наконец-то!.."
Наконец-то установка мины была благополучно закончена и я медленно отошёл на метр от МОНки. Под действием боевой пружины резак взрывателя уже начал перерезать металлоэлемент и через определённый срок мягкая свинцовая пластина будет полностью перерезана, ударник взрывателя упрётся в боевую чеку и мина встанет на боевой взвод. После этого стоит кому-нибудь натолкнуться на растяжку и тем самым вырвать боевую чеку, как освобождённый ударник с силой врежется в капсюль детонатора, мина взорвётся и пошлёт в сторону противника град металлических шариков или цилиндриков, которых в её корпусе насчитывается более 2000 штук. Причём, зона сплошного поражения МОНки такова, что на расстоянии 50 метров будет поражено осколками буквально всё: трава, кусты и естественно люди...
"Если у эФки дальность указана приблизительно, то здесь 50 метров сплошного поражения гарантированы заводом-изготовителем и самим министром обороны... Всё!.. Пора обратно..."
Когда мы втроём вернулись обратно, на наших позициях и днёвках было тихо. Почти все наши солдаты и офицеры спали мёртвым сном. Лишь на валу дежурили дозорные... Да Стас Гарин встретил нас у пулемёта. Мы показали ему, где поставлены мина с гранатой и я с Винокуровым отправились спать. Контрактник Бычков пошёл проверять наш второй дозор.
На днёвке я увидал бойца-калмыка и пулемётчика-гранатомётчика, которые пытались устроиться на ночлег на ящиках у костра.
- Да мы и так уже под навесом спали. - оправдывались они вполголоса. - Но пришёл товарищ майор, нас двоих оттуда согнал и сам спать лёг. На наши места.

Мне сейчас только и оставалось негромко выругаться: мои солдаты были важнее и с этим нужно было что-то делать. Ведь под нашим навесом не было места даже для меня и Винокурова. Пока я раздумывал, дежурный боец-костровой подсказал, что через 10 минут он должен разбудить очередную смену на фишки. Пришлось нам с лейтенантом подождать и затем улечься спать на освободившихся местах. Но потом пришли отдежурившие солдаты, которые умудрились втиснуться среди спящих...
-А ты рыбкой! -посоветовал первый своему товарищу. - Найди щель пошире и ныряй в неё!

Почувствовав, что от тесноты стало тяжело даже дышать, я приказал этим "рыбкам" снять с себя бушлаты и накинуть их поверх спальников. Только после этого под навесом стало полегче и я сразу уснул.
"Это не днёвка, а какая-то гостиница получается. Лежим тут, как селёдки в бочке. Ладно, завтра что-нибудь придумаю."-успел подумать я, проваливаясь в сладкий и долгожданный сон.
В три часа ночи меня разбудили - подошла очередь моего дежурства. Ведь помимо наблюдателей на фишках, во всех группах в ночное время по-прежнему дежурили и офицеры. От усталости и постоянного недосыпания солдаты могли ненароком уснуть на своих постах. Поэтому дежурный офицер должен был каждые полчаса проверять свои дозоры и лично наблюдать в ночной бинокль за местностью перед нашими позициями. Ну, а нас: офицеров и солдат разведгрупп, контролировали комбат и его заместители.
Я с большой неохотой вылез из тёплого спального мешка и мы с Сашкой Винокуровым попили кипятка вместо чая. Заварки и сахара не хватило на ночь. Поэтому мы просто побаловались горячей водичкой. Потом лейтенант залез в освободившийся спальник, а я пошёл проверять посты.
Ночь выдалась морозная и тихая. Мрачные тучи уплыли куда-то вдаль и на освободившемся от их плена небе сейчас ярко светили звёзды. И, если бы не доносившиеся издалека одиночные выстрелы да перекличка радуевских часовых - "Аллах Акбар!"... То можно было запросто принять эту ночь на боевых позициях за обычную ночь во время плановых зимних учений разведгрупп специального назначения.
Когда вдали на востоке еле-еле забрезжил рассвет, я разбудил Винокурова с Бычковым и подождал несколько минут, пока они оденутся и соберутся. Затем мы неслышно перескочили через вал. Мы шли снимать установленные накануне мину и гранату. Ведь было ещё неизвестно, какую новую боевую задачу могли нам нарезать проснувшиеся в штабе воители. Но мина была установлена без ведома начальства и на ней могли подорваться солдаты как из моей, так и из соседних групп.
В заросшей кустарником низине было темно как в погребе. За ночь трава и кусты покрылись серебристым инеем, только в ямках и кое-где под поваленными пучками травы белел нерастаявший снег. Приблизительно за полсотни метров до предполагаемого места установки мины я оставил своё охранение, предварительно отдав Бычкову свой Винторез. Дальше мне следовало действовать самостоятельно. Я сел на корточки и начал осторожно продвигаться вперёд. Метр за метром... И шажочек за шажочком...
На дальнем крае кустарника мне пришлось передвигаться ещё осторожнее, поскольку я уже выдвинулся на вроде бы открытое пространство... Возможно это была та самая прогалина, но в проклятой темноте не просматривалось ничего такого, что могло бы послужить мне надёжным ориентиром... Того самого куста... То есть "облюбованного" мной вчера большого куста не было видно. И теперь я изо всех сил старался не упустить в высокой траве стальную проволочку. Именно для этого я и передвигался сейчас буквально наощупь... То есть сидя на корточках и регулярно вытягивая перед собой обе руки с растопыренными по вертикали пальцами.
Всё было "элементарно просто!.." Сначала мой правый мизинец нащупывал большой палец левой руки, после чего все остальные пальцы как можно сильнее растопыривались вверх-вниз по одной вертикальной линии. Получалась своеобразная "гребёнка". Затем мои соединённые руки осторожно и медленно вытягивались вперёд, как бы протыкая растопыренными пальцами попадающуюся сухую траву и непроглядную пустоту... При повторном заходе мои "грабельки" разъединялись... То есть мои ладони с по-прежнему растопыренными пальцами совершали по вертикали плавные движения вверх и вниз... Причём, левая шла от точки соприкосновения вниз, а правая поднималась вверх. Затем они возвращались обратно и встречались кончиками мизинца и большого пальца. Потом совершался третий заход... Четвёртый... Когда пространство передо мной оказывалось тщательно изученным, Тогда я перебирался на корточках вперёд, то есть на уже общупанный участок местности длиной в полметра... А потом всё повторялось снова и снова.
Только так и можно было обнаружить без лишнего шума противопехотку, установленную на растяжку. Мои пальцы должны были осторожно дотронуться до тонкой стальной нити, причём желательно не натягивая её, чтобы случайно не выдернуть боевую чеку из взрывателя. затем следовало прощупать обнаруженную сталь и убедиться в том, что это именно она - смертоносная проволочка. Ну, а потом мне оставалось пройти вправо вдоль растяжки и обезвредить мину. Теоретически всё это выглядело легко и просто, но на практике оно как всегда оказалось гораздо сложнее и намного хуже...
Уж не помню, сколько метров я "прошёл", но первыми обнаружили эту растяжку всё-таки не пальцы, а мои глаза. В предрассветной мгле я скорее даже почувствовал нутром и лишь затем увидел еле различимую тоненькую стальную нить. Она была в десятке сантиметров от пальцев. Теперь мне можно было слегка перевести дух. Я повернулся направо, и осторожно двинулся параллельно растяжке и через 3 - 4 метра увидел белёсый от инея прямоугольник мины, который практически не выделялся на таком же серебристом ландшафте. Более чётко просматривались лишь корпус с ножками и палочка МУВа, в которую упиралась тонкая нить.
Остальное было делом техники: аккуратно прижал боевую чеку к корпусу взрывателя, размотал конец проволоки и вытянул её из ушка чеки, открутил взрыватель и положил его в карман. Сунув под мышку мину, я медленно пошёл к колышку, на ходу наматывая растяжку на ладонь. Спрятав получившийся моток в карман и выдернув из земли колышек, я обтряхнул его и засунул за голенище валенка. На этом процесс обезвреживания мины был закончен.
Обнаружить и обезвредить гранату было намного легче. Ведь теперь мне следовало "плясать" от места установки МОНки. К тому же граната Ф-1 торчала на уровне пояса и я сразу же нашёл её. Мои пальцы быстро открутили провод от кольца запала и загнули оставшийся один усик. По сигналу подошёл Бычков, мы собрали всё имущество и отправились обратно.
Уже на днёвке я выкрутил из мины детонатор и бросил его со взрывателем в специальную коробочку. Мину положили в ящик, а кол с гранатой на шифер навеса. И только сев к костру, я почувствовал, как у меня замёрзла спина... Которая совсем недавно была мокрой от пота.
У костра сидел Гарин и кипятил для нас чай в большой банке.
- Ну, как, всё нормально? - спросил он. - А я проснулся, смотрю-вас нет.
- Нормально.-ответил я. - Но в следующую ночь поставлю только гранату. Или две. А снимать и ставить мины по ночам... Ну, его на фиг.
- Я тоже так думаю! -сказал Стасюга и тихо рассмеялся.

Глава 13. ТАКОЕ МНОГООБРАЗИЕ ЭТАКИХ БЕЗОБРАЗИЙ.

День 16 января начался для нас почти спокойно. А в Первомайском возобновились интенсивные боевые действия. Поскольку вчера наши 2 разведгруппы понесли самые тяжёлые по сравнению с другими потери, то поэтому сегодня мы оставались на своих позициях на валу. Тогда как отряд "Витязь" и другие спецподразделения опять пошли на штурм радуевских укреплений. Причём, в меньшем составе и со своих изначальных рубежей, находившихся в километре от села.
Оказалось, что прорвавшиеся вчера в Первомайское "витязи" и СОБРовцы хоть и закрепились в нескольких крайних домах, но развить свой боевой успех им не удалось. "Радуевские волки" сражались с отчаянием обречённых и хладнокровием уже привыкших к смерти. Наши же "волкодавы" не смогли углубиться дальше в село, остановленные террористами на втором внутреннем рубеже обороны. Но и крайние дома, то есть эти с трудом захваченные позиции наши эМВэДешники удерживали всего несколько часов. С наступлением тёмного времени суток бойцы элитных спецподразделений были вынуждены уйти из села. У них и так уже было несколько раненых. А ночью, то есть без авиационного прикрытия и точной артиллерийской поддержки наши боевые коллеги могли понести ещё большие потери.
Так первый день штурма села оказался безрезультатным и Первомайское осталось под полным контролем боевиков. И они ещё вчерашним вечером смогли восстановить свои укрепления по всему периметру обороны. Так что сегодня радуевцы проявляли свою активность с самого рассвета, как бы демонстрируя нам свой "фирменно-чеченский" высокий боевой дух и свою готовность к отражению нового штурма. Террористы обстреливали нас короткими очередями из автоматов. Иногда в воздухе свистели одиночные пули, вероятно, их снайперов. Изредка из села в нашу сторону выпускались и показательно длинные пулемётные очереди. Мы отвечали им тем же. Но конечно же в разумных пределах.
Наша гаубичная артиллерия тоже не сидела без дела. Она хорошо потрудилась вчера и сегодняшним утром продолжила обстреливать восточную окраину села. Сейчас там ярко вспыхивали разрывы снарядов и в небо взметались фонтаны земли. Наши гаубицы вели беглый огонь...
Но в один момент артиллерия изменила и темп стрельбы, и дальность... А несколько минут спустя под прикрытием внезапно выставленного "огневого вала" штурмовые группы опять побежали в атаку.
Как и вчера... Так и сегодня утром... "Витязи" и СОБРовцы бежали в атаку!.. Они бежали вперёд в тяжёлых бронежилетах и шлемах... Бежали с оружием, радиостанциями и увеличенным боекомплектом... Бежали к селу по сырой пашне... Бежали под свист осколков рвущихся снарядов... Бежали вперёд под встречным огнём радуевцев... Бежали с наспех сколоченными лестницами.
Самым главным препятствием для них сейчас являлись крутые и скользкие склоны канав, на преодоление которых штурмующие затратили вчера много времени и ещё больше своих физических сил. Ведь оросительные канавы покрывали поле вдоль и поперёк. Но наиболее глубоким препятствием являлся глубокий канал вблизи Первомайского... И именно из-за этих склонов, по которым вчера так было трудно взбираться наверх... Да под огнём террористов... Именно из-за этого бегущие сегодня в атаку "Витязи" и СОБРовцы были вынуждены вместе со своим тяжёлым боевым грузом нести ещё и эти самодельные лестницы. Чтобы как можно быстрее преодолеть препятствия, сблизиться с врагом и вступить с ним в бой.
Впереди штурмовых групп на расстоянии в 150 - 200 метров разрывались снаряды - это наши гаубичные батареи медленно отодвигали "огневой вал" к селу. Вскоре эти чёрные фонтаны достигли восточной окраины Первомайского... Там опять засверкали яркие вспышки разрывов и в небо вновь полетели тонны земли... Чёрный дым... Обломки строений...
Наблюдать за разгоревшимся в селе сражением мы опасались. В камышовых зарослях действительно появился боевик-одиночка с автоматом с ПБС. Причём, этот бесшумный "блуждающий снайпер" теперь орудовал перед позициями златозубовской группы. Радуевец уже несколько раз обстрелял дозорных на валу, после чего он тут же скрывался в камышах. Возможно всё это было больше попыткой устрашения... Ведь если бы мы тоже пошли сейчас в атаку, то этот бесшумный снайпер получил бы очень хорошую возможность стрелять нам в спину.
Мы связались по радио с экипажами "двадцатьчетвёрок" и попытались было навести боевые вертолёты на этого "блуждающего снайпера". Но вертушки сделали всего пару заходов, да и то безрезультатных. Они так быстро проносились над густыми зарослями, что никого в них не обнаружили. Правда, после этого авиапоиска бесшумный снайпер затаился.
Зато наши "крокодилы" и "серые волки" (Так МЫ иногда называли боевые вертолёты Ми-24 за их длинное и вытянутое тело с хищным профилем) много и часто заходили на штурмовку, буквально поливая крайние дома то из скорострельных пулемётов, то из пусковых установок с НУРСами. Однако над самим селом наши вертолёты не летали.
У боевиков в центре Первомайского действительно находилась зенитная установка ЗУ-23-2. Эти две спаренные автоматические пушки калибром в 23 миллиметра стояли между домов, которые конечно же не позволяли радуевцам напрямую ударить по "работающим" вертолётам. Однако эти же дома прикрывали зенитчиков от мощного вооружения "двадцатьчетвёрок", особенно от их управляемых ракет...
Однако эта зенитная установка радуевцев наверняка не упустила бы свой шанс, если бы вертолёт летел уже над селом, то есть над ними... Ведь Ми-24 уже не мог ударить по зенитчикам, тогда как им становилось проще простого... Либо врезать снизу двумя длинными очередями по "крокодилу"... Распоров ему самое брюхо. Либо влупить такими же длинными очередями вдогонку "серому волку"... Под самый его хвост...
Поэтому наши "двадцатьчетвёрки" берегли и свои "крокодильи подбрюшия", и свои "волчьи подхвостия"... То есть боевые наши вертолёты заходили на село издалека и на сверхмалой высоте. Выпуская за полминуты град железа, наши "крокодилы" не долетали до окраины каких-то двести метров и резко сворачивали в сторону. На боевой курс сразу же ложилась следующая вертолётная пара... На этот раз это были не менее хищные "серые волки"... И авиационная "карусель" продолжалась.
Заменив на время бойца-наблюдателя, лейтенант Винокуров сидел в окопе на валу и, пригнувшись пониже, внимательно слушал по 853-ей радиостанции переговоры вертолётчиков. На село он посматривал лишь тогда, когда оттуда доносились особенно звучные разрывы. "Карусель" была в самом разгаре и в эфире, наверняка, творилось нечто интересное. В антенном гнезде радиостанции торчал обычный шомпол от автомата АКМС.
- Ну, как станция ловит? - спросил я снизу.

Вчера мои бойцы потеряли у каменных развалин штатную штыревую антенну, которую сейчас подменял короткий автоматный шомпол.
- Да нормально принимает. - ответил мне лейтенант. - Хоть шомпол и покороче, чем своя родная антенна, но ловит все хорошо.

В своё время, то есть за несколько минут до восхождения лейтенанта Винокурова на вал, я успел заварить на нас двоих крепкий ароматный чай. Который уже настоялся и даже подостыл до нужной температуры. А тут в воздухе и на земле разгорелось настоящее сражение. И именно поэтому, то есть не выдержав муки информационного голода... Ну, и не допив свою порцию чуть обжигающего напитка, я прямо с банкой чая взобрался на вал, чтобы заменить его и послушать эфир самому.
- Ну, что там такое творится? - спросил я лейтенанта, осторожно обустраиваясь на лежащей на склоне подстилке от спальника.
- Только что НУРСами и из пулемётов долбили село, а сейчас ракетами собираются стрелять! - ответил мне Винокуров и сбежал вниз к костру.

Воздушная обстановка действительно изменилась. Если раньше боевые вертолёты заходили на село с западной окраины, то есть со стороны полуразрушенного моста с десантниками... Когда в воздухе раздавались характерные завывания вылетающих НУРСов и резкий треск пулемётных очередей... То сейчас командиры МИ-24-ых решили изменить свою тактику и обстреливать Первомайское управляемыми ракетами с северо-запада. То есть со стороны наших позиций.
Это меня очень даже увлекло. Ведь в отличие от вчерашнего дня,когда я находился между стреляющими вертолётами и селом, ну, и под пролетающими "Штурмами"... То сегодня я сидел позади выпускающих ракеты "двадцатьчетвёрок" и получал двойное удовольствие, отхлебывая горячий сладкий чай и наблюдая за картиной ракетного обстрела.
Вот первая пара "крокодилов" уже пролетела над нами и, хищно нацелившись на село, зависла на высоте 50 метров. У меня невольно всё замерло внутри!.. Ведь они сейчас находились передо мной на расстоянии всего-то около сотни метров. И у меня было такое ощущение, что я будто бы и сам нахожусь внутри кабины...
- Бах!
От этого звонкого и оглушительного выстрела вертолёт чуть качнуло. А из чёрного дыма к селу летел яркий огонёк.
- Вот это да! - вырвалось у меня.
- Впечатляет! - откликнулся от костра лейтенант Винокуров.

Картина действительно была впечатляющая!.. Боевые вертолёты выпускали по целям в селе управляемые ракеты. "Крокодилы" работали поочерёдно... И с какой-то неотвратимой размеренностью смертоносного механизма. Сначала под каким-нибудь крылом появлялось яркое пламя и небольшое облачко дыма, отчего вертолёт заметно встряхивало в воздухе. Мгновенье спустя до нашего слуха доносился звонкий хлопок выстрела и к селу уже неслась длинная чёрная сигара с ярким огоньком в сопле маршевого двигателя. Через две-три секунды этот огонёк достигал своей цели в домах Первомайского и мгновенно превращался там в яркую вспышку взрыва. Грохочущий отзвук доносился до наших позиций и теперь можно было переводить взгляд обратно на вертолёт... Опять затаивая дыхание в ожидании нового пуска.
Уже отстрелялось две пары "двадцатьчетвёрок" и на боевой курс легла следующая двойка... В динамик радиостанции было слышно, как командиры бортов докладывают в свой центр о занятии боевых позиций и готовности открыть огонь. Разрешение было дано и в воздухе послышались размеренные пуски... Правый "серый волк" быстро отстрелялся по своим целям и теперь настала очередь левого вертолёта. Но первая же его ракета почему-то пошла на большой высоте и пролетела над всем селом... Она так и исчезла где-то далеко на юго-востоке.
- Некондиция. - недовольно буркнул в эфир вертолётчик.

Раздался второй выстрел. Я ожидал увидеть хоть какую-то корректировку стрельбы... Но и вторая ракета пронеслась над Первомайским... Так и исчезнув вдали.
- Что, опять некондиция? - спросил я в тонгенту своей радиостанции.

Мой чай уже давным-давно закончился и теперь мне оставалось только одно удовольствие - наблюдать за стрельбой вертолётов. Причём, не только за пусками, но и за попаданиями тоже.
В ответ на мой насмешливо-саркастический вопрос невидимый мне вертолётчик проговорил в радиоэфир что-то невнятное. И выпустил уже третью ракету. Как и первые две, третья чёрная сигара улетела в темнеющие дали Дагестана.
- Вы что, поправку взять не можете? - почти закричал я в радиостанцию, не выдержав такого "зрелища".

Моё внезапное возмущение было оправданным - ведь вчера такая вот "некондиция" могла запросто шарахнуть и по моему укрытию. Причём, отнюдь не со стороны врага.
- Борт такой-то! Что там у вас?

Это в эфире послышался далёкий голос дежурного из центра полётов.
- Некондиционное изделие. - доложил ему вертолётчик.

Я хотел было что-то сказать в радиостанцию, но сзади послышался близкий шум. Это ко мне на вал поднимался майор-замкомбриг. Он проходил мимо, но услыхал что-то неладное и решил понаблюдать за обстановкой самостоятельно. Уже с ним вдвоём мы увидели запуск четвёртой ракеты. По высоте её траектории я сразу же понял, что и она улетит в никуда... Поэтому я зло выругался. Майор-замкомбриг сразу же взял у меня тонгенту радиостанции и быстро доложил на КДП о неточности стрельбы.
- Скорее всего, нарушен или сбит прицел. - Сказал он заключительную фразу и выключил клавишу передачи.
- Борт такой-то! - Услыхали мы голос дежурного по полётам. - Прекратить огонь! Возвращайтесь на базу!

2 вертушки быстро свернули в сторону и улетели прочь. Я опять выругался и повернулся к товарищу майору.
- Я же вчера сидел за этой стенкой, а ракеты в метре над головой пролетали!.. Хорошо, что у них только сегодня некондиция пошла!.. А не вчера.

У меня сейчас конечно же и в мыслях не было "жаловаться замполиту бригады". Однако этот неказистый на вид майор был действительно... Настоящим профессионалом своего дела, отлично разбирающимся во многих моментах ведения боевых действий. Лично мне и в голову бы не пришло то, что он сделал минуту назад... То есть связался с дежурным по полётам, максимально точно обрисовал ему сложившуюся здесь обстановку и даже назвал возможную причину неоднократных промахов.
- Вчера... Было много всякого... - отвечал майор. - Из-за общей неразберихи... Поначалу даже "витязи" говорили, что их... То есть чуть было... Нашей артиллерией не накрыло.

Заместитель командира 22-ой бригады по воспитательной работе говорил слегка отстранённым тоном, продолжая неотрывно наблюдать в бинокль за селом. Сейчас на западной стороне не взрывались управляемые "Штурмы", поскольку следующая вертолётная пара ещё не прилетела. на противоположной, то есть восточной окраине Первомайского не рвались снаряды. Однако именно оттуда до нашего слуха доносилась автоматная и пулемётная стрельба. Иногда там взрывались гранаты, отзвук которых был намного тише чем артиллерийские разрывы.
- А сколько их там было вчера? - спросил я товарища майора. - Нас было две группы...
- Их там было 9 групп. - ответил мне замкомбриг. - "Витязи", СОБРовцы и ОМОНовцы... Дагестанские... Это вчера... А сейчас...

Товарищ майор с прежним вниманием разглядывал Первомайское.
- Я вчера тоже об этом думал... - сказал я, опять посмотрев на село. - Ну, что наша артиллерия может их случайно зацепить. Стволы-то старые, изношенные.

Невысокий майор наконец-то оторвался от бинокля и заговорил, повернувшись ко мне.
- Ну, "Витязи" поначалу так и подумали, когда в первый раз побежали в атаку за этим "огневым валом". Снаряды тогда рвались всего в 50 метрах от них и поэтому "Витязям" показалось, что артиллеристы их накрыли. Первая атака не получилась. Потом всем эМВэДешникам объяснили, что огонь по ним не вёлся. На всякий случай артиллеристы увеличили дальность разрыва снарядов до ста метров. Когда сделали второй "огневой вал", то всё пошло более-менее нормально и бойцы "Витязя" смогли ворваться в Первомайское.
Но у меня все эти сведения вызвали вполне объяснимую реакцию.
- Ну, да!.. Ворвались, а потом всё равно отошли... - сказал я с немалой долей сожаления. - Мы тут вчера полдня рисковали... В 30 метрах от села... Столько раненых... Получили...
- Это конечно так!.. - ответил мне замкомбриг. - Но на войне... Как на войне!

Мы ещё раз посмотрели на Первомайское и затем без лишних разговоров спустились вниз к днёвке. Гревшийся у огня разведчик сразу же полез занимать освободившийся окоп, где постоянно сидела наша фишка. А над головой пролетела следующая вертолётная пара: один "крокодил" и его брат-близнец... То есть "серый волк"...
- Наблюдай за вертолётами! - приказал ему товарищ майор. - Если будут промахиваться - сразу зови меня или своего командира.
- Понял! - сказал боец и взялся за полевой бинокль.

Ведь прилетевшие вертушки ещё не заняли свои огневые позиции и солдату-наблюдателю сейчас надо было сперва осмотреть окружающую местность. Пока начальство следило за ракетными промахами и болтало по радио с вертолётчиками... А потом перемывало косточки незадачливым эМВэДэшникам... На подступах к нашему валу могли произойти любые изменения... Ведь боевики были способны на что угодно.
Но окружающая обстановка оставалась прежней. Коварные радуевцы отсиживались в селе. На восточной окраине с ними сражались наши милицейские "братишки". Схоронившийся в камышовых зарослях боевик-ПБСник пока что не объявлялся. Вертолёты начали долбить Первомайское своими управляемыми ракетами, которые разрывались в крайних домах с западной стороны.
Вскоре с позиций слева послышались гулкие выстрелы. Во второй группе имелась небольшая видеокамера, которую златозубовские "ренджеры" купили вскладчину несколько недель назад. Захватив её с собой на боевые действия, они при первом же удобном случае стремились повысить свои личные видеорейтинги в частности, ну, и видеокрутизну второй группы вообще!.. Чтобы потом весь наш третий батальон и вся 22-ая бригада уяснили одну бесспорную истину: "Что круче них..." (Только первая рота 3-го бата!.. Ну, и так далее!)
Однако во время вчерашнего штурма эта видеокамера спокойно так себе пролежала в ящике на днёвке... Зато сегодня утром златозубовские контрактники-хроники... То есть видеохроникёры второй разведгруппы ещё утром пытались заснять на плёнку интересные моменты вертолётных атак. Ближе к обеду планы рыжего сценариста изменились и теперь эта камера снимала уже стрельбу из огнемётов. Мишенями для отважных стрелков служили заброшенная ферма, в которой вчера был ранен пулемётчик, и маленькое здание из красного кирпича, стоявшее чуть левее. По замыслу видеодокументалистов именно в этих сооружениях смог затаиться вражеский снайпер, которому удалось ускользнуть от зоркого взгляда вертолётчиков.
Теперь же за уничтожение стреляющего исподтишка подлеца-радуевца взялись "ребята покруче!". И с небольшими интервалами 4 толстеньких "шмеля" гулко вылетели наружу. Описав пологую траекторию, они умчались куда-то за виадук. Разрывы их были очень даже звучными... Но железобетонная ферма и кирпичный домик не пострадали. Затем стоявшие на валу в полный рост огнеметатели решили попытать счастье и по другой цели, то есть Выстрелили пару раз по камышовым зарослям. Они надеялись поджечь их и уже оттуда успешно выкурить снайпера-одиночку. Но камыш был сырой и не загорался. На этом все видеосъёмки были прекращены. Во второй группе закончились все их 6 огнемётов РПО.
К этому моменту бравый расчёт АГС-17 тоже захотел войти во всеобщую историю войн и быстро развернул за валом свою 30-миллиметровую пушечку. Когда незадачливые огнемётчики сошли вниз, капитан-антиллерист начал "работать по площадям" короткими очередями, старательно нацеливаясь всё по тем же камышовым зарослям. Первые ВОГ-17 прорезали маленьким пунктиром зимний воздух и удачно разорвались...
- Где-то там, за виадуком! - сказал с фишки мой наблюдатель.

Затем... То есть когда антиллеристы второй группы научились корректировать свой же собственный огонь... В том смысле, что товарищу капитану с каждым разом удавалось перемещать на местности разрывы своих гранаток в прямой зависимости от его же собственных манипуляций с АГСом... Когда он, прикусив нижнюю губу, азартно подкручивал ручку подъёма ствола или менял направление вправо-влево...
- Да что ты там мучаешься?!.. - весело кричал своему антиллеристу лейтенант Златозубов. - Ты сперва выстрели очередь подлиннее! А потом беги на вал!.. Слышишь?!.. И сразу увидишь, куда ты попал.

Однако упрямый капитан не слушал ничьих советов и обходился своими собственными силами. Выстрелив одну, 2 или даже целых 3 гранаты, он дожидался реплик "вправо-влево" и "ближе-дальше", которые кричал ему с вала артиллерийский корректировщик Минулин. После этого направление и дальность стрельбы менялись в нужную сторону.
-Есть! - наконец-то выкрикнул корректировщик. - В красный домик.

Бесспорно... Это был их первый сегодняшний успех! Ведь вчера АГСчикам второй группы приходилось стрелять с намного меньших расстояний. Причём, прямой наводкой!.. Тогда как сегодня дальность их более-менее точной стрельбы уже превысила сотню метров. Да ещё и с закрытой позиции!.. Так что теперь АГСчики второй группы могли взяться за цель поважнее... И они развернули станок гранатомёта вправо!.. То есть по направлению к селу.
Однако когда ствол АГСа был задран настолько, что его мелкие гранатки стали взрываться на северной окраине Первомайского... Когда капитан-антиллерист выпустил уже целую ленту, всякий раз переводя огонь то вправо, то влево... Что сопровождалось удовлетворительными возгласами корректировщика... Тогда-то в это дело вмешался лейтенант Златозубов.
- Хватит отсюда стрелять! -заявил он своему чересчур уж развоевавшемуся расчёту. - А то боевики засекут вас и потом сами начнут долбить в ответ!
- Ну, я щас ещё одну коробку выстрелю! - сказал капитан, вытирая рукавом свой красный лоб. - Только одну и всё!

Но командир второй группы был неумолим:
- Нет!.. Уйдите в сторону на километр и оттуда стреляйте, сколько хотите!.. Понятно?!.. А то боевики начнут поливать из своего АГСа нашу днёвку!

"Антиллеристы" не стали спорить и начали разбирать свою пушчонку. Командир группы был безусловно прав. Ведь у радуевцев имелся точно такой же автоматический гранатомёт АГС-17, который достался им от новосибирских ОМОНовцев. Так что мстительные террористы могли запросто вступить в артиллерийскую дуэль с расчётом второй группы. Конечно же, можно было и не сомневаться в том, кому же из них достанется окончательная победа... Ведь на подмогу нашим антиллеристам могли прийти наши же вертолётчики... Но тем не менее... Рисковать понапрасну было нельзя. Как мы уже поняли, в отряде Радуева также имелся 82-миллиметровый миномёт. Вполне возможно, что и не один.
Так на соседних слева позициях наступила тишина. Вслед за грозными огнемётчиками и удачливыми видеохроникёрами на заслуженный отдых отправились бравые ребята-АГСчики.
Сейчас в моей группе не было ни видеокамеры, ни огнемётов, ни АГСа.. Отправляясь 5 дней назад на штурм колонны автобусов, я посчитал лишним брать с собой этот тяжеленный гранатомёт. Видеокамера вообще являлась здесь, то есть на войне очень уж дорогостоящей игрушкой. К тому же она была способна с лёгкостью ввести бойцов в коварное искушение покрасоваться там, где этого не следовало делать. А огнемётов у нас не осталось после вчерашнего штурма. Поэтому сейчас мы были лишь сторонними наблюдателями "боевых будней" второй группы.
Зато у нас появилась возможность утешить слегка уязвлённое самолюбие несколько иным способом. Ведь мы могли насобирать за валом сколько угодно парашютиков.
Минувшей ночью на наши позиции принесло ветром несколько десятков небольших парашютов, оставшихся от догоревших осветительных мин. Что стало для нас приятным сюрпризом. Ведь мы служили в спецназе, а потому ещё с Афгана почти все наши солдаты и даже офицеры с удовольствием брали такие сувениры себе на память. Правда, тогда это были в основном парашютики от 40-миллиметровых ракет СХТ. На их белой ткани дембеля писали друг другу свои домашние адреса. Так что иметь хоть и небольшой, но всё-таки парашют - это было достойно уважения среди старых солдат. Взял один такой символ парашютных прыжков и я.
Для этого мне пришлось выскочить за наш вал, где их было в несколько раз больше. Там принесённые ветром парашютики качались на кустах и попросту лежали на траве. Вместе со мной за военными сувенирами отправилось трое бойцов. Они быстро насобирали по несколько парашютиков. Можно было набрать их намного больше... Но вскоре нас обстреляли из села. Пули хоть и просвистели поверху... Но я сразу же приказал всем возвращаться и мы без проблем вернулись на свою днёвку.
И всё же... Когда все сувениры были розданы... Оказалось, что на всех бойцов парашютиков не хватило. Больше всего это огорчило одного оперативного офицера... Который вообще не любил, когда военная судьба его хоть в чём-то, но всё-таки обделяла.
- Вот когда вертушки прилетят и начнут стрелять по селу... Тогда можно будет опять выскочить!.. Сбегай и ты за вал!

Однако "бегать средь бела дня за какой-то вал"... Этому оперативному офицеру страсть как не захотелось. Но от дальнейших душевных терзаний его спасли сперва 2 "крокодила"... А затем и сержант Бычков... Который удачно выбрался за вал и столь же успешно возвратился обратно с "бохатой добычей".
- Завтра надо будет ещё набрать! - заявил нам "ничуть не жадный, но просто домовитый".

Я посмотрел на этого счастливого обладателя парашютика и всё же возразил ему:
- А если ветер переменится?!.. Тогда их унесёт в другую сторону.
- Я ему переменюсь!.. - прозвучало в ответ.- Я ему унесу!

Так холодный дагестанский ветер был в угрожающей форме предупреждён... Что ему явно несдобровать, если он изменит своё направление и тем самым унесёт драгоценные парашютики в другую сторону, а уж тем паче в чужие руки!
- А если осветительных мин вообще не будет?! - поддразнил я любителя дефицитных презентов. -Что тогда?
- Будут-будут!.. -жизнеутверждающе прозвучало в ответ. - Как же мы без них?!

Прошедшей ночью над селом также стали подолгу висеть осветительные гирлянды, почти что регулярно сбрасываемые нашими самолётами. Видать, с началом боевых действий российское авиакомандование решило больше не экономить... Ночью где-то на большой высоте пролетит истребитель-бомбардировщик или штурмовик, звук его двигателей уже стихнет вдали, а высоко над облаками появляется множество мерцающих огоньков. Это свечение выглядело как северное сияние, правда, намного сконцентрированное и более яркое. Всю местность заливает тусклым матовым светом и глаза могут различать ландшафт на расстоянии до ста метров... А если везде лежит снег, то даже и до всех двухсот метров.
Всё это было конечно хорошо. Но при висящих гирляндах нельзя пользоваться ночным биноклем, так как при такой дополнительной освещённости местности в нём срабатывает защитное устройство, из-за чего зеленоватый экран начинает моргать и затухать. В первой половине этой ночи какой-то мой боец всё-таки включал БН при горящих гирляндах и тем самым окончательно вывел его из строя. В три часа ночи, когда я заступил на своё дежурство, тогда-то и обнаружилась неработоспособность одного из двух наших ночных биноклей. Поэтому мне пришлось выдать дозорным на дежурство ночной прицел от своей снайперской винтовки.
Когда за 30 минут до наступления заветного часа "14:00" на нашу днёвку пришёл молодой боец-винторезчик, временно откомандированный в тыловой дозор, тогда я поинтересовался у этого своего бесшумного снайпера насчёт боеготовности его штатного ночного прицела.
- Всё нормально, товарищ старшнант! -отвечал солдат. - Как вы сказали, так я и делаю!.. Запасные батарейки держу в кармане, ночью прицел часто не включаю, после дежурства сразу убираю в чехол. Спасибо!

Сержант Бычков только что выдал ему 2 коробки сухого пайка, то есть на этого Винторезчика и его боевого напарника. Ведь в тыловом дозоре сейчас опять находилось 2 бойца первой группы. Позавчера вечером разведчик-автоматчик вернулся к нам и также участвовал в "имитации атаки". Но после окончания штурма наш комбат Перебежкин решил на всякий случай вновь усилить оборону с тыла. Что опять за счёт моей группы увеличило боевое могущество тылового дозора.
Однако, получив свои законные 2 коробки, молодой солдат не спешил обратно... Явно дожидаясь удобного момента, чтобы задать командиру какой-то важный вопрос.
- Что ты там мнёшься?! - спросил его сержант Бычков. - Завтра придёшь снова! Это вам на обед, ужин и завтрак.
Солдат всё-таки собрался с духом и обратился уже ко мне.
- Товарищ старшнант, а эти 2 коробки только на нас двоих?
- Ну, да! -ответил я. - Ты что, в первый раз сухпай получаешь?

В этот момент я весело болтал со Стасом и Сашей Винокуровым... Поэтому мне не сразу стало понятно скованное поведение молодого снайпера.
- Подожди-ка! -окликнул я его, когда он уже собрался уходить. - Выкладывай, что там у вас такое?!..
- Да нет... -отвечал солдат. - Всё в порядке.

Но я уже догадался:
- У вас там сухпай забирают? Кто?

В тыловом дозоре дежурило только двое молодых солдат и это были мои бойцы. Поэтому отправляя их под чужое командование, я заранее проинструктировал своих подчинённых обо всём, что может их там подстерегать. Ведь в тыловом дозоре находились солдаты второй группы, которые прослужили на полгода дольше чем мои молодые бойцы.
- Быстрей выкладывай! -приказал я своему застеснявшемуся снайперу. - Кто там у вас сухпай забирает?

Видимо, моё выражение лица сейчас не предвещало ничего хорошего... Поэтому дознание закончилось очень быстро.
- Это товарищ прапорщик. - сказал боец и густо покраснел.
- Такой длинный и чёрный?! - спросил я. -Его Гамлетом зовут?

Допрашиваемый молча кивнул головой. Моё искреннее изумление быстро сменилось возмущением.
- У него своего сухпайка что ли нету? Может это кто-то из фАзанов? - допытывался я у своего Винторезчика.

Однако тот стоял на своём... А когда правда раскрылась во всей своей "красе"... Тогда я был всерьёз озадачен.
- Ему вообще сухпай не дают. - рассказывал мой молодой снайпер. - Как мы туда пришли, так ни разу не видели... Чтобы ему сухпай выдали. Он иногда мясо приносит... Ну, когда вторая группа корову пристрелит. И всё!

Картина суровых будней тылового дозора складывалась весьма удручающая.
- Нда! -вздохнул Гарин и поскрёб свой затылок.

Лейтенант Винокуров вообще промолчал. Наверняка, всё "это" было для него не только впервые... Но и вовсе в диковинку!
- И что он у вас забрал? - продолжил я свой допрос. - Только честно!
- Вчера... - начал было боец, но сразу же запротестовал. - Товарищ старшнант! Но он не забрал!.. Он просто попросил!
- Да знаю я это "просто попросил"! - возразил я солдату. - Говори, что именно!

Как оказалось, вчера вечером суточный рацион моего Винторезчика уменьшился на одну банку каши. А сегодня утром товарищ прапорщик "попросил" у моего второго солдата точно такую же банку каши. Потери были не очень-то и великие... Но тем не менее... Это было нехорошо!
- В общем, делайте так! -начал я свой очередной инструктаж. - Этот сухой паёк выдан только вам двоим! Ясно?!.. По одной полной коробке на каждого!.. И все остальные... Пусть идут...
- На фиг! -подсказал мне Стасюга.

Но я даже не посмотрел в его сторону.
- А все остальные пусть идут к своему командиру группы! Понял?!.. Если этот Гамлет ещё раз что-то "попросит"... Так ему и скажите!.. Что это я вам приказал ни с кем не делиться! А то... Блин!.. Только начали бойцам по полному рациону выдавать... Как другие... Появились! Вперёд! И никого там не бойтесь!.. Я к вам туда скоро приду! И проверю!

Молодой солдат отправился в свой тыловой дозор. А я пошёл разбираться с командиром второй группы.
- Ты чего своего прапора не кормишь?! - обратился я к Златозубову.
- Кого? - тут же переспросил Валера и показал на своего рыжего собрата. - Это его что ли? Да он тут...

Огненноголовый прапорщик и сам был удивлён не меньше своего командира. Он как раз поджаривал на костре военный шашлык.
- Да не этого! - возразил я, невольно задержав свой взгляд на таких здоровенных кусках говядинки. - А второго! Гамлета!
- А-а-а! - воскликнул Златозубов и рассмеялся. - Гамлет у меня состоит на подножном корму!
- Да он моих бойцов объедает! - заявил я, глядя на продовольственное изобилие второй группы.

Здесь действительно было... Отнюдь не голодно!
- Это я его проверяю на профпригодность! - проворчал Валера, усаживаясь к своему костру. - Мне его совсем недавно дали. Поэтому...
- Ты его проверяй каким-нибудь другим способом! - предложил я своему коллеге. - По стрельбе или физо!
- Как хочу, так и проверяю! - начал злиться рыжебородый лейтенант. - И вообще!.. Твои бойцы сами виноваты!.. Не надо было ему что-то давать!

Мне оставалось только вздохнуть и развести руками.
- Он же пра-пор-щик! Ну, как они могут ему отказать?!
- Молча! - заявил Златозубов и опять рассмеялся. - Нету ничего и всё!

Так ничего и не добившись, я отправился, как говорится, восвояси... То есть к тыловому дозору!
Там двое моих молодых бойцов только-только сняли с костра свои разогретые банки. Напротив них сидел тот самый Гамлет, который тоскливо кипятил воду. Окинув сверху всю эту "замечательную" картину, я начал спускаться вниз... И за это время успел отказаться от своего намерения навести здесь должный порядок.
- Как дела? - спросил я, оказавшись у костра.
- Нормально! - ответило мне трое дозорных.

Четвёртый в это время дежурил наверху.
- Где ночной прицел? - спросил я своего снайпера.

Тот оторвался от аппетитно пахнущей каши и достал брезентовый чехол с прицелом. Слова конечно словами... Но дело есть дело!.. И командиру надо осуществлять свой контроль постоянно и самолично.
Я быстро проверил работоспособность ночного прицела и убрал его обратно в чехол. Молчаливый прапорщик продолжал сидеть у костра, не обращая никакого внимания на двух бойцов, вовсю орудующих своими ложками. Глядя на заросшее щетиной и осунувшееся лицо Гамлета, мне даже стало его искренне жаль.
- Тебе что, Златозубов совсем сухпай не даёт? - поинтересовался я у него как бы мимоходом.

Прапорщик посмотрел на меня своими чёрными глазищами, в которых застарелая тоскливая грусть соседствовала со свежевымученной горькой обидой.
- Ну... Это...
Я перебил его:
- Я только что был у Златозубова и сказал ему, чтобы он тебе сухпай выдал! Ты уж не обижайся!
- Я не обижаюсь. - сказал Гамлет. - Спасибо!

Возвращаясь на свою днёвку, я всю дорогу думал о несправедливости нашего нынешнего бытия. Этот Гамлет был армянином по национальности, однако он родился и вырос где-то на самом юге Азербайджана. По причине всем известных событий ему пришлось оттуда уехать. Сперва в Армению, а потом уже и в Россию. В нашем 3-ем батальоне Гамлет прослужил около месяца и сейчас этот прапорщик находился на своём первом боевом задании. Вот тут-то судьба-злодейка подкинула ему новое испытание. Испытание холодом и голодом, командирским самодурством и мучениями внутренней обиды, а также полевой неустроенностью и прочими "прелестями" чеченской войны.
Минут через 30 этот прапорщик пропутешествовал от своего тылового дозора до днёвки второй группы. Возможно он тоже понадеялся на то, что у лейтенанта Златозубова наконец-то проснётся чувство стыда или хотя бы совести. Но мы с Гамлетом жестоко ошиблись! И когда он направился обратно в тыл... То в его руках не было ни белой коробки с сухпайком, ни куска мяса... Не говоря уж о половинке хлебной буханки.
- Испытание голодом продолжилось! - подвёл неутешительный итог Стас Гарин, усаживаясь обратно на ящик. - Надо будет Шекспира почитать... Что там с его Гамлетом произошло...

Мы с лейтенантом Винокуровым промолчали. Говорить на эту тему было нечего. Каждый строевой командир по своему работает с подчинённым ему личным составом. Правда, по большей части общепринятыми и общегуманными методами. Однако для некоторых, как мы уже успели убедиться, всё же существовали исключения.
После обеда мимо нашей днёвки проходил ещё один... "Голодный и холодный..." Это был майор из штаба 8-го батальона, которого мне довелось увидеть вчера в той самой канаве у села. Я тогда ещё с явным таким неудовольствием подумал про его желание повоевать, но затем изменил своё мнение о нём. Однако всё это было вчера, а сейчас я пригласил его в гости.
- Марат! -позвал я майора. - Идём погреемся у огня и чайком побалуемся!

Он не стал отказываться и, неспешно спустившись в канаву, присоединился к нам.
- У вас тут дворец! - сказал он, оглядываясь вокруг. - Особенно по сравнению с нашими днёвками.
- Да знаем мы ваши днёвки! - проворчал Стас.- Еле-еле горит костёрчик в чистом поле, а вокруг толпа народу жмётся!.. Уже четвёртый день здесь находитесь, могли бы что-нибудь приличное оборудовать!
- Мы только первую ночь так провели. - сказал Винокуров. - А потом обустроились.

Майор в ответ предпочёл отшутиться:
-Ну, да!.. Разве после вас что-нибудь останется из подручных материалов?!.. Разобрали домик лесника - одни стены только стоят.
- Там ещё крыша, потолок, пол и двери остались! - сразу же уточнил мой сержант-контрактник. - На ваш батальон хватит...

Тем временем закипела вода в котелке, Саша бросил туда заварку и через несколько минут мы разлили по своим банкам ароматный чай. Зашуршали бумажные упаковки дорожного рафинада... Захрустели вприкуску сахар и ржаные сухари. После первых глотков по телу разлилось тепло и приятная усталость. А потом потеплело и на душе...
Пока пили чай, мы немного поболтали "за жисть". Затем наш разговор снизошёл с заоблачно-житейских высот до нашего военного костра на земле Дагестана.
- Откуда приехали в нашу бригаду? - поинтересовался Стас как бы мимоходом.

Старший лейтенант Гарин раньше не встречался с этим рослым майором и поэтому наш оперативный офицер решил познакомиться со своим штабным коллегой чуточку поближе.
- Из Казахстана. - ответил Марат, отпив немного чая.

Об этом мне ничего не было известно. Но только я успел подумать о том, что майор Марат лишь отчасти похож на казаха... Как Стасюга уже затянул свою привычную песню.
- А-а-а!.. Рыбак рыбака видит издалека!.. Всё с вами тут ясно!..
- А что ясно-то?

Майор непонимающе посмотрел на обнаглевшего старлея... Который продолжал "петь" своё...
- Ну, как же!.. Наш Маратыч - татарин из Узбекистана!.. Вы приехали из Казахстана! Да и зовут вас Маратом!
- А ты конечно же хочешь, чтобы всех звали только Станиславами?!

Однако эта моя "простодушная наивность" была моментально встречена в штыки. Причём, очень ловко... И даже можно сказать, профессионально!
- Ты мне тут зубы не заговаривай! -заявил Стасюга. -И в сторону не увиливай! Знаю я вас!.. То есть тебя!.. Лично. И вообще!..

Я лишь рассмеялся в ответ... Потому что Гарин внезапно прекратил свои выкрутасы и нападки, принявшись шумно дуть на свой чай. Мне вобщем-то было чем ему возразить... Но всё же...
- А что тут такого? - спросил пока ещё ничего не понимающий майор. - По национальности я - русский. Приехал в Россию из Казахстана. И что дальше?

И всё же мне хотелось услышать от Гарина что-нибудь новенькое. А чтобы это произошло как можно скорей, да ещё и во всём своём "великолепии"... Я стал терпеливо объяснять Марату некоторую суть происходящего...
- Да вот наш Станислав Анатольевич прямо-таки болеет душой за Россию! Просто-таки жить без этого не может! Чтобы не поболеть за неё каждую свободную минутку! Так сказать... За чистоту российского населения!
- Ну, вот что ты тут разоряешься?! - заговорил Стас более официальным тоном. - Болтаешь здесь всякую ерунду.

Первомайка. Зарипов - часть 3

Это было действительно что-то новенькое. Как я понял... Старший лейтенант Гарин почему-то решил прекратить своё любимое песнопение... Причём, очень уж быстро... То есть исполнив всего лишь вступительную часть.
- Это он наверное не хочет катить бочку на товарища майора! - догадался я. - А то мало ли что?!.. Или ты уже в штаб 8-го батальона собрался улизнуть?!
- Да никуда я не собрался. - отнекивался Стасюга. - И вообще! Кому какая разница, кто откуда приехал?!

Я хотел было поинтересоваться у Марата, а не появились ли случаем свободные вакансии в штабе 8-го бата?.. Но, услыхав столь примирительные речи Станислава Анатольевича, тоже решил пойти на некоторые уступки.
-"Действительно!" -поддакнул ему я. -"Подумаешь!"
И всё же... Я не удержался... И через несколько минут мы стали дружненько выяснять истинные реалии нашего нынешнего житья-бытья. То есть сколько здесь собралось представителей разных национальностей и уроженцев разных земель. В моей первой группе большинство разведчиков были конечно же русскими, но также в ней имелись несколько обладателей украинских фамилий, а также один калмык из Калмыкии и один татарин из Узбекистана.
Во второй группе, как мы уже знали, служили прапорщик-армянин из Азербайджана и юный солдатик-грузин, а также боец с татарской фамилией Минулин. . Тяжелораненый пулемётчик Козлов был наполовину мордвином, а его боевой напарник - рыжий прапорщик Миша родился и вырос в городке Кизляр. Захваченных жителей которого мы здесь пытались освободить.
С информацией по 8-му батальону было несколько победнее. Кроме майора Марата из Казахстана, там присутствовал один командир группы по имени Валера и с чисто татарским отчеством Ринатович. Кстати, уроженец одной из среднеазиатских республик. Кажется, это был Таджикистан. Здоровенный разведчик Зимин родился в туркменском городке Небит-Даг и по отцу он был туркменом. Естественно в этих группах находились и украинцы, а также представители других национальностей, о которых нам пока ещё ничего не было известно.
А вот невысокий и чуть скуластый майор, то есть замкомбриг по воспитательной работе - он был башкиром из соответственно Башкортостана. На нём наши познания по национальному составу всех присутствующих здесь спецназовцев полностью исчерпывались.
-Вот и получается, что сейчас здесь собрались русские, украинцы, татары, один армянин, один башкир, один калмык...
Увлёкшись общим подсчётом, я быстро загнул один за другим все пальцы на левой руке, однако тут меня бесцеремонно перебили.
-Слышь, Маратыч!.. Ты ещё тут занятие по политинформации проведи! -порекомендовал мне Станислав Анатольевич. -Про нерушимую дружбу народов и всё такое прочее!
Я постоял несколько секунд, стараясь побыстрей переключиться на эту... Вечно исподтишка говорившую под мою руку... Личность... Однако не нашёл ничего более лучшего, как продемонстрировать Стасюге мой сжатый левый кулак... После чего моя правая ладонь хлопнула по внутреннему сгибу левого локтя.
- Вот тебе! -сказал ему я. -Чтобы не мешал нам!.. И это только левый кулак!.. А если ещё и на правой руке... Согнуть все пальцы...
Тут я, не обращая никакого внимания на недовольные возгласы Гарина, повернулся к молодому лейтенанту:
- Так!.. Сбили меня со счёта!.. Сколько там получается?! А-а, Саня?!
- Русские, украинцы, татары, армянин и башкир - это уже пять пальцев на одной руке! -говорил мне лейтенант Винокуров. - А на другой... Калмык, Мордвин, туркмен...
Нам не хватало всего две национальности... Чтобы и вторая рука сжалась в крепкий кулак. Чтобы быть по-настоящему боеготовым к встрече с любым врагом...
- Стас, ты кто по нации будешь? - спросил я своего оперативного.
- Вот фиг вам! -заявил он с лёгким смешком. -Я на вас обиделся! И ничего не скажу!

Я опять развернулся к лейтенанту Винокурову:
-Ну, что?!.. Будем считать одного ворошиловградского еврея?! А то он нам тут "фиг-вамы"...
Меня опять перебили самым беспардонным образом.
-Сам ты еврей! - почти выкрикнул Стас. - Бухарский!

Его внезапная нервозность вызвала ещё больший смех.
- Ну, что?! - смеясь, спросил я лейтенанта. - Считаем?!
- Не знаю. -ответил мне Саша.

Он явно застеснялся, ведь Стасюга мог действительно обидеться.
На этом наши арифметические подсчёты закончились. Однако к днёвке комбата шёл лейтенант Златозубов и он уже услышал наши слова.
- Что там у вас такое? - поинтересовался Валера, проходя мимо нас. - Стас не хочет записываться в "гусские"?!
Он так натурально изобразил характерную картавость... Что мы заулыбались.
- Валера!.. -вскинулся Гарин с самым возмущённым видом.
Однако его голос тутже потонул во всеобщем хохоте.
- Ну, почему же "не хочет"?! - отвечал я своему боевому коллеге-группнику. - Он уже... Кстати!.. У тебя в группе какие национальности есть?
Златозубов остановился, немного подумал и затем стал загибать пальцы.
- Русские, один грузин... Один удмурт... Мордвин... Был... Ну, и этот твой... Гамлет!.. Сираж-оглы!
-Он не мой, а твой! - возразил я Златозубову. - А почему у него отчество азербайджанское?
- Иди и сам спроси у него! -предложил мне рыжий лейтенант. - Как будто мне делать нечего?! Он же в Азербайджане родился. Может там только так записывали отчество?!..
- А может его отец был азербайджанцем. - предположил я. - Но... Ладно!.. Выяснили ещё одну национальность! Про удмурта мы не знали.

Так наше боевое братство увеличилось ещё на одну национальность. Правда, в общем количестве нас стало девять... Поэтому двух крепких кулаков у нас пока что не получалось. А нервировать Стасюгу и дальше... Нам не хотелось.
Лейтенант Златозубов ушёл к комбату. А мы помолчали пару минут и затем решили "ещё раз побаловаться вкусняцким чайком". На огонь водрузили банки с водой и мы стали ждать того благословенного момента, когда в них закипит-забурлит речная водичка.
А пока этого не произошло... Я встал в полный рост и, лениво потягиваясь, посмотрел по сторонам. Вокруг было тихо и спокойно. Наблюдатель смотрел с вала на раскинувшуюся перед ним местность. На днёвке комбата царило умиротворение. В тылу было также... Не тревожно... Больше половины разведчиков сейчас отдыхало под навесом... Сморённые не сколько усталостью, а сколько сытным обедом.
Это уже было давным давно известно... Что в нашей армии все солдаты страдают от двух с половиной проблем. Первая - это вечное желание поесть. Вторая - это постоянное их стремление поспать! Оставшаяся проблемная половинка заключена в том, что каждому солдату в армии либо жарко, либо холодно.
"Так что... Они плотно поели и сейчас спят в относительно тёплых условиях."
Однако не все наши солдаты пребывали сейчас в столь комфортном состоянии. Что было подтверждено наисвежайшим примером. Поскольку проходившие мимо нас трое бойцов из ростовских групп с нескрываемой завистью посмотрели на наши блага цивилизации.
Одного из них и окликнул штабной майор:
- Ну, что, Ерёменко?!.. Будем здесь песни петь?
- Гитары нету, товарищ майор!.. - нехотя отозвался этот разведчик и ускорил свой шаг.
Я знал этого сержанта Ерёменко, который был каптёрщиком в моей бывшей первой роте. Я допил оставшийся в моей банке холодный чай и только потом обратился к майору Марату.
- А что такое?
- Да понимаешь... - начал рассказывать майор. - Там в казарме мой кабинетик находится по соседству с их каптёркой. А стенка-то фанерная и они меня уже вконец достали своими песнями. Соберутся вдвоём-втроём и пробуют сочинять. Как будто готовятся к конкурсу солдатской песни. Поют и поют!
- Про комбата и солдата?-засмеялся я.
-А ты тоже их слыхал? -широко улыбнулся он и чуть оживлённей продолжил далее.Ах, да!.. Ты ведь в первой роте служил. Так вот... Ведь у них только одна рифма получается и вот мучают эту гитару указательным пальцем и всё одним и тем же...
Привет, комбат!
Я - молодой солдат!
Майор Марат пропел этот куплетик и почему-то сконфузился.
-Это из раннего их периода! -заявил я тоном знающего своё дело музыкального критика.-Так они про свою духанку поют! это я уже давным-давно слыхал.
Майор закивал головой:
-Ну а теперь они ведь дембелями стали и поют уже по другому.
Прощай, комбат!
Теперь я больше не солдат!
А вот этот куплетик был бесспорно их недавним творением.
- Это как в "Двенадцати стульях"! Где один поэт всё время писал стихи про Гаврилу!-со смехом вставил Винокуров.-Там Гаврилиада была... А здесь... Даже и придумать ничего нельзя...
- А что, кроме этих двух строчек у них больше ничего не получается?-спросил Стас.
- Самыми удачными у них были эти два куплета! - заявил Марат. -А ничего другого у них не получается! Зато потом... Когда они целую неделю!.. Пытались к этому измученному комбату... Приделать рифму "брат"!.. То тогда у меня через эту неделю появилось желание им помочь! Честное слово!.. И я подсказываю этим поэтам-песенникам уже другие куплеты.
Привет, комбат!
Я - старый опытный солдат!
Хочу пойти в большой наряд
И отстоять три дня подряд!

Мы рассмеялись.
- Товарищ майор, а их в наряды кто ставит? - смеясь, спрашивает Бычков. - Не вы случайно?
- Ну, а кто же ещё?! - довольным тоном говорит майор. - Это с офицерами сложновато. А их, сержантов, распределяю я. Причём, на раз-два. Вот они и попритихли немного, а потом опять затянули свои дембельские страдания. Правда, теперь уже поскладнее... Но попечальнее...
Эх, ты... Комбат!
Ты мне не брат!

Вокруг нашего костра опять послышался недружный смех.
- А у меня ведь своего постоянного жилья пока что нет. - продолжал рассказывать многострадальный штабной майор. - Поэтому мне приходится и работать, и жить в своём кабинетике. Когда они от тоски и горя попытались присобачить к своему комбату... Правда, тихонечко... Но всё-таки рифмочку "гад"... Тогда всё это мне окончательно надоело и на следующий же день я ставлю их всех в сержантский наряд на дальнее КПП, где в чистом поле стоит одинокий вагончик-КУНГ... В котором печка на ладан дышит.
- Знаю-знаю!.. -вспомнил свою молодость Бычков.- Там ветер со всех щелей дует и холод собачий. Здесь и то теплее!
- Вот-вот!.. Эти певцы после наряда потом целые сутки отогревались и на меня волками косились. Я им в шутку предложил срифмовать такие слова, как "медсанбат" и даже "дисбат"! Так они сначала посмеялись, но потом помолчали и пообещали по вечерам больше не петь. И надо же!.. Своё слово сдержали!.. Такая благодать настала...
Мы опять рассмеялись и, наконец-то дождавшись того самого момента... Стали чаёвничать.
- Это они сдерживают свои таланты... -говорит Стас. - То есть пока ещё на боевых не побывали. А теперь, после Первомайского...
- Это да! - торопливо перебиваю я Гарина.- Теперь у них столько творческого материала, что они не удержатся и будут дальше репетировать свои песнопения!

Затем, быстро допив свой чай, я взял бинокль и поднялся на тропинку, чтобы взобраться на вал.
-Они будут петь такие куплеты. -говорю я, повернувшись к костру.
Кричит израненый солдат:
В бою я спас тебя, комбат.
Не надо мне твоих наград
Отправь меня домой назад...
- Бедный наш Маратыч! -картинно вздыхает Стас. - И он туда же!
Но я уже лезу вверх по валу и не обращаю внимания на их смех.
- Товарищ старшлейтенант, они будут петь покруче!..- подал голос дозорный, уже предвкушающий внеплановую замену на фишке. - Вот так!..
Прощай, солдат
Сказал комбат.
Поцеловал холодный лоб
И родокам отправил гроб

Это было уже слишком! Мне вот только здесь не хватало этой военно-приблатнённой заразы... Ибо военных песен нам и так уже хватало.
- Вот я тебя сейчас отправлю! Одного за дровами в лес или на речку за водой! - беззлобно пообещал я, уже взобравшись на самый верх. - Ты куда-то собрался? Правильно, что никуда. Ну-ка, прикрывай командира группы, пока он осматривает поле грандиознейшей битвы.
Обескураженный такой неудачей дозорный опять занял своё место на фишке. Однако его старания не остались незамеченными.
- Вот это находка!.. - сказал Стас, вставая со своего места. - И в нашей группе объявился солдатский поэт-песенник!.. Прямо-таки самородок какой-то!.. Так что... Теперь и у нас покоя не будет...

Его последняя фраза показалась всем довольно справедливой. Но ненадолго...
-Да ладно! Пусть тренируются! - махнул рукой штабной майор. - Не зарывать же талант в землю!.. Выделим им днём какое-то время и пускай себе наяривают про своего "комбата-солдата". Может чего и получится. Вот только как сам командир батальона отреагирует на эти частушки?

Сейчас все эти высказывания были для меня чем-то второстепенным. Я уже занял наблюдательный пост и стал осторожно осматривать местность в мощную двенадцатикратную оптику, стараясь не пропустить на прилегающей местности ни одной мелочи. Сперва мой взгляд обшарил быстрой змейкой поле между валом и виадуком. Здесь среди кустов ничего подозрительного не наблюдалось. Затем я принялся изучать камышовые заросли, красный домик, ферму, силосохранилище и остатки каменных стен.
Затем я постарался разыскать бронетранспортёр с квадратным раструбом на башне. Я хорошо слышал, что где-то там вдалеке опять работает наша агитационная установка. Однако мне так и не удалось её обнаружить. Наверное, она остановилась в камышовых джунглях на довольно большом расстоянии от боевиков. Поэтому в этом отдалённом бормотанье было довольно тяжело разобрать какие-либо слова. Но, скорее всего, наши агитаторы опять предлагали Радуеву сдаться и обещали боевикам супергуманное отношение в плену. Село Первомайское на эти щедрые посулы ничем не отвечало. И только редкие автоматные очереди боевиков изредка заглушали еле слышную речь диктора.
Сейчас, то есть практически на исходе этого дня обстановка вокруг села успокоилась до уровня тревожного ожидания. На восточной окраине, которую вчера и сегодня атаковали наши эМВеДешные коллеги-спецназовцы... Увы, но там сейчас не рвались гранаты, не стреляли пулемёты и автоматы.
"Значит... Э-эх!.. Наши опять отошли!" -думал я, разглядывая левую оконечность села.
Мне тогда ещё не было точно известно: отошли ли наши коллеги на свои прежние позиции, или же продолжают оставаться в селе. Сейчас я мог констатировать только то, что на восточной окраине Первомайского не стреляют и не бросают гранаты. Всё это означало только одно - наших в селе опять нет.
А ещё я не знал истинной причины того, что заставило наших коллег опять отойти... То есть всё то, что произошло на этой восточной окраине... Когда туда с большим трудом прорвались СОБРовцы и бойцы отряда "Витязь".
Они без потерь преодолели все канавы и встречный огонь радуевских боевиков, ворвались на окраину Первомайского и захватили там несколько домов. Но милицейские радиостанции не работали на тех частотах, которые используют вертолёты армейской авиации. И поэтому когда очередная пара "крокодилов" совершала боевой заход на село... Ведя огонь прежде всего по тем крайним домам, где виднелись людские фигурки... То находившиеся на земле спецназовцы не могли связаться с вертолётчиками, чтобы обозначить своё местоположение.
Всё это и привело к тому... Что управляемая ракета "штурм" попала в крайний дом... Где в это время находились прорвавшиеся в село спецназовцы... Где от мощного взрыва погибло сразу три СОБРовца... Командир СпецОтдела Быстрого Реагирования подполковник Крестьянинов... И двое его подчинённых.
Так в один миг погибли три СОБРовца. Ещё двоих спецназовцев поразили насмерть боевики. Потеряв убитыми пятерых товарищей... И наскоро перевязав своих раненых... "Витязи" и СОБРовцы спустя час-полтора приняли решение отойти. Они забрали с собой тела всех погибших товарищей. спецназовцы МВД также вынесли на руках всех своих раненых. Они отходили под плотным огнём радуевцев... И никого при этом не потеряли... Ни убитыми... Ни ранеными.
Однако обо всём этом я тогда ничего не знал. В мощный бинокль мне было видно только то, что на восточной окраине не вспыхивают огоньки выстрелов. Что там не взрываются ручные гранаты. И тем более не рвутся артиллерийские снаряды.
Так что... В Первомайском сейчас не сражались. Боевые вертолёты вообще куда-то улетели. И в зимнем небе сейчас можно было увидеть только облака да тучи.
После этих двух дней беспрерывного штурма улетучилось и совсем ещё недавнее радостное настроение боевиков. Их предвкушение скорого и победоносного возвращения домой сменилось отчаянной озлобленностью и ещё большей ненавистью к России. До границы с Чечнёй им оставался всего один километр... Но именно на таком расстоянии всем радуевцам стало очевидно то, что федеральная власть не даст боевикам безнаказанно уйти из села.
"Радуевские волки" уже расплачивались за свои зверские поступки. Во время вчерашнего штурма погибло около 30 боевиков и теперь их свежие могилы чернели на заснеженном сельском кладбище маленькими земляными холмиками. Ночью заложники вырыли для них отдельные могилы и сегодня к этим холмикам должны были прибавиться новые. А если и завтра будет очередной штурм Первомайского, то потери боевиков увеличатся ещё больше.
Однако все понесённые ими потери практически не отразились на боеготовности чеченских террористов. Ведь они отбили и сегодняшний штурм. Уже к вечеру 16 января радуевцы, используя заложников и свои собственные силы, опять восстановили повреждённые укрепления. Боевики вновь были готовы сражаться до последнего своего патрона и до последнего своего шехида.
Наши группы тоже готовились к новому штурму. Солдаты, насколько позволяла обстановка, отсыпались и отъедались, набираясь свежих сил. Ещё они чистили оружие и готовили боеприпасы. Поздним-препоздним вечером, направляясь на негласное минирование местности, мы взяли с собой только 2 гранаты Ф-1. Хлопот с ними было намного меньше. Мы быстро установили эФки на прежнем месте и отправились обратно.
Когда стало совсем темно, меня вызвали к комбату и майор Перебежкин приказал выслать на виадук двух разведчиков понадёжней. Им следовало просидеть там всю ночь в качестве выдвижного передового дозора. Я выслушал приказ, сказал "Есть!" и пошёл к себе на днёвку. Делиться с комбатом служебной информацией о недавно установленных гранатах... Это было лишнее.
- Бычков! -позвал я своего заместителя. - Поступило новое задание!

Контрактник "Виталик" подошёл ко мне и я стал разъяснять всё то, что ему предстояло сделать. То есть уйти по нашему валу вправо метров на сто и пересечь поле, оказавшись на виадуке - переместиться уже влево.
- То есть делаешь такой обход и устраиваешь дозор на виадуке напротив костра комбата. Он будет слева самый крайний.
- А как же эФки? - сразу же спросил Бычков.
- Они будут за вами. - ответил я и вздохнул. - То есть почти за вами! Ближайшая к костру комбата растяжка заканчивается метрах в двадцати. Так что... Главный ориентир - это костёр комбата! Его чуть-чуть видно!.. Но если что... Докладываешь мне по радиостанции. Если нет возможности... То просто открываете огонь и убегаете с вала под углом влево! Чтобы обогнуть растяжки как можно сильнее.

На этом постановка боевой задачи была закончена. Проблемы начались через несколько минут.
- Кого возьмёшь с собой? - спросил я Бычкова. - Только понадёжней!

Сержант оглянулся на сидевших у костра разведчиков:
- А можно я возьму Яковлева?
Я слегка даже усмехнулся:
- А его-то зачем? Чтобы он... Потом нам все уши прожужжал?!.. Как он по ночам ходил... Собирая все растяжки?!
- Товарищ старшнант! - отозвался от костра сержант Яковлев. - Ну, зачем вы так?! Я буду нем! Как рыба.

Скрепя все свои сердечные мышцы... Я всё-таки дал своё разрешение на столь неоднозначную кандидатуру второго дозорного. О чём пожалел очень быстро.
Ведь война богата своими сюрпризами. И комбат Перебежкин неожиданно внёс дополнительное уточнение: эти двое разведчиков должны сидеть на виадуке не вместе, а на удалении ста метров друг от друга. То есть чтобы увеличить шансы обнаружить подкрадывающихся боевиков, каждый из них должен был нести дозорную службу самостоятельно!
Хоть это и являлось грубейшим нарушением Боевой Инструкции, поскольку Дозорных в выносном передовом дозоре не может быть меньше двух человек... Тем более что комбат Перебежкин не разрешил добавить по одному разведчику в эти два отдельных дозора... Я всё же согласился. Ведь на виадук отправлялись два контрактника, да ещё и с радиостанцией у каждого.
Вот тут-то и начались самые настоящие испытания на прочность моих нервов. Ибо контрактник Яковлев продолжал оставаться самим собой.
- Ты меня понимаешь или нет? - говорил я, уже начиная злиться. - Мой радиопозывной - "Заря"! У Бычкова - "Зорька-один"! А у тебя - "Зорька-два"! Понятно или нет?
- А можно я оставлю себе свой старый позывной? - спросил контрактник Яковлев подозрительно будничным тоном.

Стоявший рядом Бычков еле слышно прыснул коротеньким смешком.
- Ты свою казарменную погремуху... Оставишь для других случаев! - говорил я, злясь ещё больше. -А то если радуевцы услышат твоё... "Я - Якорь!"
- Корабельный тормоз! - не выдержав, со смехом воскликнул сержант Бычков. - Да они все сюда сбегутся!

Я покосился на своего заместителя, который так мне "удружил" с этим дозорным Яковлевым... Но отступать и отменять своё решение было поздно.
- Твой позывной "Зорька-два!" Понял?
- Так точно, понял! - тут же ответил Яковлев.

Почему-то я ему не поверил.
- Повтори! -приказал я самому понятливому контрактнику.
- "Заря-заря!" -заталдычил он, изображая радиообмен первыми фразами. - Я - "Зорюшка-два!" Как меня слышишь? Приём!

Мне тут показалось... Что та... Та незабвенная и уже легендарная "пытка контрактником Яковлевым"... Которая имела место быть всего лишь один месяц назад... Она восстала из пепла памяти как птица Феникс!
- Не "Зорюшка-два!" А просто "Зорька-два!"

Я говорил всё это почти равнодушным голосом. Ну, чтобы не будить более тяжких воспоминаний. Однако это военное лихо уже проснулось.
- "Заря-Заря" Я - "Зоренька-два!" Как слышишь? Приём!

И мне оставалось лишь констатировать мысленно то... Что эта "пытка контрактником Яковлевым" продолжила своё торжествующее шествие буквально по всем моим извилинам.
- Яковлев! - начал было я.

Но тут мне на ум пришло неожиданное решение.
-Ну, ладно! Если у тебя не получается запомнить такую мелочь... То так тебе и надо!.. Бычков!.. Выходить на связь голосом - только в экстренных случаях! А в остальном... Работаем тонами! Ясно?
- Так точно! -ответили мне.
- Уточняю!.. Один мой длинный тон - это "Как дела?" Такой же длинный тон от вас - "Всё нормально!" Но первым отвечает Бычков, а потом... Все остальные! "Зореньки, Зорюшки..." И так далее. Вопросы есть?

Вопросов не было и мы отправились втроём вправо по валу. По дороге я ещё раз продумал алгоритм действий дозорных и на всякий случай решил его упростить. Два контрактника пересекают поле перпендикулярно виадуку, а когда они наконец-то доберутся до этого земляного сооружения, то в данном благословенном месте должен остаться контрактник Яковлев. Тут-то ему и следовало просидеть всю ночь. Тогда как Бычкову было доверено чуть большее, то есть выдвинуться влево до уровня костра комбата и организовать там свой отдельный дозор. Возвращаться обратно им следовало по этому же маршруту.
- Бычков, старшим являешься ты! - напомнил я своему заместителю.
- Есть! -отозвался Бычков.

Мы выждали на валу несколько минут, чтобы дозорные привыкли к окружающей обстановке. Так было нужно перед тем как отправится в ночную мглу. Когда настал момент выдвижения, я не выдержал и отправился за вал вместе с ними. А то потом... Я наверное просто не смог бы уснуть.
Приблизительно в 22:00 и антиллеристы второй группы отправились на "свободную охоту". Они обустроились на нашем валу в ста метрах дальше моего правого фланга. Установив на гранатомёт штатный оптический прицел с подсветкой и вооружившись ночным биноклем, капитан надеялся обнаружить на сельском кладбище боевиков в тот момент, когда они будут хоронить тела своих товарищей, погибших сегодня. После обнаружения врагов главный АГСчик собирался выпустить одну за другой две коробки ВОГ-17-ых, чтобы эдаким "ковровым гранатометанием" накрыть всё кладбище и тем самым поразить кого-нибудь из боевиков.
Лично мне не понравилась эта затея, поскольку кладбище есть кладбище и нарушать его покой было большим грехом. Кроме того, тела погибших чеченцев будут хоронить наверняка заложники-дагестанцы. К тому же под присмотром одного-двух боевиков. И в случае массированного обстрела могли погибнуть прежде всего именно заложники. Но мои доводы не остановили артиллерийский расчёт второй группы и они прошли мимо нашей днёвки далеко вправо. Ночью они никого на кладбище так и не засекли.
Мой дозор меня не подвёл. Бычков с Яковлевым добросовестно просидели всю ночь на виадуке и их дежурство прошло спокойно. Они сразу же отозвались на мой свистяще-шипящий зов, когда я под утро пошёл снимать эФки. Правда, ночью им стало так холодно, что они объединились в один дозор. Да так и просидели спина к спине... Так что при моём появлении оба дозорных были покрыты таким же серебристым инеем, как и вся окружающая их местность. Обратно они шли очень замёрзшие, но ужасно довольные собой. Контрактники первой группы справились и с заданием, и с ночной мглой, и с январской стужей.
- Если б вы знали?! - говорил потом у костра "один контрактник". - Как я ждал эту зорьку!.. Зореньку... Зорюшку... Зарю!

Лёжа в спальнике, я всё это хорошо слышал, но отзываться не стал. Мне было вполне достаточно того, что я лично отправился на виадук, чтобы снять с него замёрзших дозорных. Одного из них потом всю дорогу распирало желание рассказать о ночных кошмарах и ужасах.
"Как говорит Стасюга... -думал я, уже лёжа в тепле. - Вот... "Фиг вам!" Контрактник Яковлев!"

Глава 14. МЕЖДУ НЕБОМ И ВОДОЙ... ПОД ОГНЁМ И У ЗЕМЛИ.

Этот январский день был шестнадцатым по счёту и он уже медленно угасал... Неотвратимо уступая прохладному вечеру все свои меркнущие права на недавние, то есть освещяемые ярким солнцем владения... Свои дневные права на это по-зимнему голубоватое небо и неспешные редкие облачка... На всю эту уснувшую до весны природу и свинцово-тёмную поверхность Чёрного моря... На этот свежий солёный ветерок и пёстрое многоообразие корабельных флагов... На весь этот колоритнейший турецкий пейзаж с медленными волнами, оголёнными деревьями и оживлённым прибрежным городком... На всё это благополучное сочетание старинных улочек и суперсовременных многоэтажных зданий... На весь этот быстрорастущий порт Трабзон.
Этим прохладным январским вечером по причалу шли турецкие таможенники и пограничники. Обсуждая на ходу местные новости и сплетни, они направлялись уже привычным маршрутом к старому автомобильному парому. Это судно уже давным-давно было им знакомо и предстоящая сейчас процедура стала для них порядком поднадоевшей рутиной. Но их немаловажное местоположение в государственной организации Турецкой Республики налагало на лица портовых чиновников печать многозначительной важности и строжайшей неподкупности.
Когда официальные представители государственных интересов Турции взошли по трапу на борт парома, то они привычно разошлись по разным палубам и помещениям, где и занялись своими непосредственными обязанностями. На капитанском мостике в наипервейшую очередь были проверены судовые документы и вахтенный журнал. Как того требовали служебные инструкции и государственные интересы Турции!
В судовых документах всё оставалось по-прежнему безупречно. Автомобильный паром "Аврасия" был построен на такой-то верфи в 1953 году и по своим параметрам это судно всё ещё могло принять на борт 500 пассажиров и 50 автомобилей. Вместительный паром был по-прежнему приписан к одному из панамских портов и поэтому "Аврасия" ходила по морям и океанам под растиражированным флагом Панамы. Другие лениво перелистываемые страницы опять повторяли одно и то же - что данное торгово-пассажирское судно является частной собственностью турецкой кампании "Кыр-тур", которая всё также специализируется на организации шоп-туров. От всевозможных катаклизмов и морских катастроф "Аврасия" была застрахована Британской Страховой Компанией "Ллойд". Впрочем, как и прежде...
В судовом журнале турецких чиновников заинтересовала только последняя запись. Она сообщала им, что 13 января 1996 года автопаром "Аврасия" принял в порту Сочи 184 пассажира, в основном российских челноков. После чего судно благополучно убрало трап и отошло от причала, затем всё также без происшествий вышло в открытое море и направилось в порт Трабзон.
Тут турецкий чиновник еле заметно вздохнул и быстро прикинул тот материальный ущерб, который несколько дней назад понесла его национальная экономика. Ведь если бы 13 января на борт "Аврасии" взошло 500 российских пассажиров, то такой вариант был бы наиболее благоприятным для его родной Турции. Ведь эти 500 туристов и мелких коммивояжёров сами бы привезли в порт Трабзон никак не меньше одного миллиона американских долларов!.. Чтобы закупить здесь всякую всячину... Эту местную "Шуру-буру"... Начиная от дешёвого медного золота и кожаной одежды... Заканчивая хозяйственным мылом и сиденьями для унитазов.
Но, к огромнейшему его сожалению, 13 января на этот автопаром загрузилось всего-навсего... Турецкий чиновник даже не стал опять смотреть на эту явно недостойную его внимания трёхзначную цифру. Поскольку здесь и так всё было ясно!.. Что все эти почти четыреста вконец обленившихся граждан России остались у себя дома. Они не захотели сесть 13 января на этот благословенный автопаром "Аврасия", чтобы в конечном итоге привезти в его порт Трабзон... Здесь благочестивый патриот-турок опять ужаснулся... От страшной величины понесённых его государством убытков...
Правда, главной причиной случившегося тут можно было назвать и зимнее межсезонье. Однако вместо этих чересчур уж раскапризничавшихся "туристов"... Которые больше бегают по дешёвым базарным лавкам, чем по действительно хорошим магазинам...
В этот момент уважаемый всеми чиновник ещё раз вздохнул и беспечно махнул пухлой рукой на все эти переживания. Ведь их жизнь шла в правильном направлении. Ведь теперь уже не было Советского Союза и вместо него появилась Российская Федерация. Ведь именно с этого благословенного момента началось настоящее процветание всей Турции... Именно с того самого момента его провинциальный городишко Трабзон стал быстро расти и богатеть. Ведь в России, как оказалось, нет своей экономики, но зато имеются деньги!.. Ведь все эти туристы и коммивояжёры в прошлом году привезли в Турцию 7 миллиардов долларов США. Что уже было сопоставимо с кредитами Международного Валютного Фонда... (Который дрожит и трясётся буквально над каждым своим центом!..) И можно было не сомневаться в том... Что очень скоро граждане России будут привозить на его турецкую землю свыше десяти миллиардов зелёных долларов.
И тут снаружи раздались выстрелы! Часы показывали 18:45. Автоматически посмотрев на них и отметив время, чиновник почему-то подумал... Что эти курдские сепаратисты-террористы окончательно сошли с ума! Открыть стрельбу средь белого дня!..
Турецкий чиновник выглянул из капитанской рубки наружу и ужаснулся ещё сильнее!.. Сумашедших курдов оказалось намного больше!.. Что естественно вызвало на мостике "Аврасии" ещё большее возмущение. Напасть за 15 минут до отплытия на автомобильный паром!.. То есть на торговое судно, на котором в подавляющем большинстве находятся граждане другой страны! Да ещё и здесь!.. В трабзонском порту!.. Во время его смены!..
Однако то были не курды!.. Несколько минут назад на причале появился грузовик, который резко затормозил у трапа "Аврасии". Из кузова стали выпрыгивать вооружённые автоматами люди в масках, которые сразу же принялись стрелять в воздух и кричать "Аллах Акбар!"...
Турецкий чиновник понял, что ошибался. Так курдские сепаратисты не действовали. То есть не стреляли впустую в воздух!.. И не прикрывались истошными религиозными криками.
Правда, несколько выпущенных террористами пуль попали в стоявший рядом с "Аврасией" российский катер на подводных крыльях. Пули пробили стёкла рубки "Кометы" и повредили радиостанцию. И тем не менее!.. Так "случайно" и профессионально точно уничтожить средство связи стоявшего по соседству российского судна!.. Для курдских повстанцев это было слишком грамотно и даже чересчур умело!
Тем временем вооружённые люди в масках быстро взбежали по трапу на борт "Аврасии" и без малейшей задержки рассредоточились по разным направлениям. Ведь они уже заранее знали внутреннее устройство парома и поэтому безошибочно разбежались по ранее обговорённым коридорам и палубам. Угрожая оружием, террористы кричали на турецком и русском языках... Они быстро выгоняли из кают перепуганных пассажиров и заставляли всех без разбору людей бежать вперёд. Вооружённые автоматами мужчины в масках гнали всех своих заложников на верхнюю палубу.
Снаружи от трапа донеслись новые выстрелы. Несколько минут назад на причал с "Аврасией" прибежал сам начальник полиции порта Трабзон. Он решил лично выяснить причины стрельбы и все остальные обстоятельства произошедшего. Однако стоявший наверху террорист не стал вступать с ним в словесные дискуссии и без лишних разговоров выпустил из своего автомата ещё одну очередь!.. Причём непосредственно по раскричавшемуся начальнику полиции. Тот сразу же замолчал и упал... Но пули не сразили его насмерть. И двое мужчин в масках быстро втащили раненого полицейского на борт парома. К этому времени "Аврасия" была захвачена ими полностью.
Больше террористы не стреляли. После того как все пассажиры и все члены экипажа оказались согнанными на верхнюю палубу, там их быстро разделили на две части. Всего в заложниках оказалось 223 человека, из которых свыше ста были гражданами России. Именно поэтому их целенаправленно отделили от остальных заложников. Ведь сейчас именно россияне являлись для террористов главными мишенями и при этом самой ценной добычей. Вернее... Их беззащитные жизни. Именно они и были сейчас главной ценностью на борту "Аврасии"!
Незадолго до всего этого на паром поднялись практически все российские граждане, купившие билеты на этот рейс. Ведь судно должно было вернуться в Россию вечером 16 января. И это нападение произошло в тот момент, когда погрузка уже заканчивалась. На борту "Аврасии" находилось 10 грузовиков и около 150 пассажиров.
Однако, отделив россиян от остальных заложников, террористы на этом не остановились. Во время захвата парома они и так уже стреляли по беззащитным людям, ранив 16 человек. Теперь мужчины в масках открыто угрожали убивать только российских граждан. Причём террористами было особо подчёркнуто то, что всем захваченным туркам не надо бояться. Поскольку гражданам Турции здесь ничего не угрожает.
Террористы конечно же "лукавили". Ведь через 5 - 6 минут после захвата парома на его борт поднялось несколько человек с тяжёлыми чемоданами и большими полиэтиленовыми пакетами. Это были их сообщники, которые беспрепятственно пронесли на "Аврасию" взрывчатку. Чемоданы и пакеты сразу спустили в трюм. После чего все сообщники террористов благополучно скрылись в неизвестном направлении. Ведь трабзонская полиция ещё не пришла в себя и потому совершенно не спешила блокировать этот злополучный причал.
Сложившаяся ситуация стала проясняться только тогда, когда спустя 15 - 20 минут после начала захвата "Аврасии" на связь с турецкими властями вышел главарь террористов. Для этого им была использована радиостанция парома, с которой он обращался достаточно грамотно. Главный террорист представился как гражданин Турции Мухаммед Тохчан. Он сразу же объявил себя ближайшим помощником командира чеченского отряда Шамиля Басаева со всеми вытекающими из этого последствиями. Затем Тохчан заявил благословенным турецким властям, что весь экипаж судна и все пассажиры захвачены в заложники. После этого главарь террористов предупредил своих собеседников о том, что в трюмы "Аврасии" уже заложены пятьдесят килограмм взрывчатки и судно обязательно взлетит на воздух, если не будут выполнены все его условия.
Так в переговорном процессе настал самый важный момент. Ультиматум трабзонских террористов властям Турецкой Республики оказался простым: все российские войска должны уйти со всего Северного Кавказа и все кавказские республики должны стать полностью независимыми от России!
Официальные представители Турции ничему не удивились и сразу же пообещали трабзонским террористам, что министерство иностранных дел Турецкой Республики незамедлительно свяжется с руководством Российской Федерации и передаст ему все условия Мухаммеда Тохчана.
Затем главный трабзонский террорист передумал и "слегка" изменил свои требования: российские войска должны уйти только из села Первомайское, а весь отряд Салмана Радуева должен беспрепятственно выехать в Чечню.
Представители Турецкой Республики опять не выразили никакого удивления и тут же пообещали Мухаммеду Тохчану то, что они немедленно передадут Президенту России Ельцину новый ультиматум помощника самого Шамиля Басаева.
Заметно воодушевившись от всего происходящего, главарь террористов Мухаммед Тохчан потребовал также и то, чтобы капитана захваченной им "Аврасии" заменили русским моряком. Ведь штатный капитан автопарома является турком! Поэтому его следовало непременно заменить. Например, взяв кого-нибудь со стоявшего в трабзонском порту российского судна "Александр Кучин".
Но тут турецкие власти внезапно заупрямились и категорически отказались выполнить это "незаконное требование". Наверное, потому что турецкий капитан ничем не хуже других!.. То есть, если следовать нормам международного морского права, настоящий турецкий капитан не должен спасаться первым со своего захваченного корабля.
Главарь террористов неожиданно быстро согласился. Тем более, что от "этих русских капитанов" можно ожидать чего угодно!.. А вдруг он вздумает выброситься на берег!.. И тогда паром "Аврасия" попросту распорет о камни своё благословенное днище, тогда как все заложники смогут добраться до земли и быстро разбегутся... Или же вдруг русский капитан поднимет бунт?!.. Или же от отчаянья откроет ночью все кингстоны?!.. Тогда паром вообще уйдёт под воду!..
Поняв, что с турецким капитаном им всем будет намного спокойней... Мухаммед Тохчан не стал далее настаивать на обязательном выполнении данного требования. После этого в трабзонском радиоэфире стало тихо. Переговоры временно были приостановлены до тех пор, пока политическое руководство России не выразит своё полнейшее согласие.
На пароме "Аврасия" тоже наступила тишина. Но это была напряжённая и тревожная тишина. Молчали напуганные российские заложники. Безмолствовали и захваченные турки.
Все пленники "Аврасии" опасались даже разговаривать между собой. На то имелись серьёзные основания. Ведь во время захвата судна все террористы кричали на членов экипажа на чистом турецком языке. Причём, без малейшего акцента. Однако некоторые из этих мужчин в масках свободно владели не только турецким языком. Они легко использовали и разговорную лексику России... То есть турецкие террористы орали на заложников-славян на нашем "великом и могучем"... Поэтому любая неосторожно высказанная фраза могла быть не только услышана охранниками, но и отлично ими понята.
Некоторое время молчали и сами террористы. На захваченном пароме их было всего семеро. С турецкими властями общалось только трое из них: сам Мухаммед Тохчан, его коллега помладше по имени Экрам и человек, не называвший своего имени. Остальные террористы охраняли заложников.
Ожидание ответа России затягивалось. Время от времени террористы поодиночке выходили на открытую палубу и громко кричали своё "Аллах Акбар!". Это чтобы полиция и общественность Трабзона не забывала про семерых отважных "шехидов".
Однако сейчас о трабзонских террористах помнили не только в самой Турции, но и в столице Российской Федерации. Уже проинформированное Анкарой и потому своевременно подготовившееся Посольство Турецкой Республики быстро уполномочило одного своего сотрудника связаться "с кем нужно" и далее очень словоохотливо сообщить "кому следует" о том... Что Во время переговоров террористы не причислили себя к чеченцам. Что они представились в качестве северокавказцев. Что по данным турецких спецслужб, захватчики судна являются турками чеченского происхождения и членами боевой организации "Внуки Шамиля", названной так в честь Имама Шамиля, воевавшего с Россией в прошлом веке.
Специальные службы Турции говорили чистую правду. Эта боевая организация была создана активной частью местной турецко-чеченской диаспоры изначально для оказания финансовой поддержки Джохару Дудаеву. Однако помимо этого сугубо денежного аспекта многочисленные родственники Имама Шамиля занялись вполне конкретными делами. Так чеченская диаспора Турции организовала учебно-тренировочные лагеря для подготовки боевиков и лечения раненых в боях чеченцев.
Пока представители спецслужб Турции обменивались служебной информацией с представителями спецслужб России... Пока Москва и Анкара старательно-деловито уточняли содержание и смысл межгосударственных соглашений... Пока официальные власти Турецкой Республики и официальные власти Российской Федерации согласовывали свои действия... В порту Трабзон произошли некоторые подвижки.
Сперва стало известно об обстановке на "Аврасии". Информация была, как говорят журналисты, из первых уст. Воспользовавшись удачно подвернувшимся моментом, одна российская заложница смогла в темноте сбежать с парома. Надежда Носкова сообщила полиции, что террористы ранили более десятка пассажиров и периодически избивают своих пленников. (Правда, потом Российское Консульство в Трабзоне "на всякий случай" опровергло эту информацию.)
Затем началось движение на "Аврасии". Турецкие террористы посовещались и поняли, что их переговоры с властями ни к чему не привели. Поэтому им теперь пора действовать более энергично. Они приказали капитану судна запустить главный двигатель и отвести паром от причала. Члены экипажа тутже приступили к выполнению приказания террористов.
Когда "Аврасия" отошла от причала, тогда Мухаммед Тохчан опять вышел на связь с местными властями. Он заявил им, что их недавние переговоры продолжались несколько часов, однако руководство России никак не отреагировало на все его ультиматумы. Поэтому группа террористов вынуждена предпринять более радикальные меры.
После этого заявления "Аврасия" вышла из порта Трабзон в открытое море и взяла курс на Стамбул. Именно там, то есть на самом оживлённом перепутье морских маршрутов... Да ещё и в присутствии многотысячных толп зрителей с обоих берегов Босфора... А тем более под прицелом многих сотен телекамер практически со всех телеканалов мира... Именно там террористы и собирались взорвать захваченное судно. Естественно со всеми заложниками на борту... И конечно же в том случае, если Россия не выполнит их требования... Причём, немедленно!..
В Стамбуле "Аврасию" уже ждали. О только что свершившемся в порту Трабзон теракте сразу же сообщили все местные телеканалы. Спустя час об этом происшествии бодро говорили дикторы уже международных служб новостей. Поэтому когда захваченный паром "Аврасия" вышел в море и направился в Стамбул... Тут мгновенно всколыхнулось практически всё турецко-чеченское сообщество!.. После чего поднялось и всё остальное антироссийское национально-освободительное движение.
Многочисленные внуки и правнуки Имама Шамиля, невзирая на тёмную январскую ночь, уже развернули активные общественно-политические действия. Ведь любой террористический акт, совершённый в отношении мирных людей, всегда нуждается в идеологическом прикрытии. Ведь внезапное нападение вооружённых террористов на беззащитных пассажиров необходимо обосновать и обосновать прежде всего в моральном плане... Ведь чтобы заблаговременно оправдать возможную гибель ни в чём неповинных заложников, крайне важно вспомнить всё то негативное и шокирующее до сих пор... Что произошло в многострадальной Чечне в прошлом девятнадцатом веке... И тем более факт геноцида чеченского народа 1944-го года. А также всё то, что сейчас совершают в Ичкерии кровожадные российские войска.
А поскольку в Стамбуле проживали не только этнические чеченцы, но и другие потомки иных народов... Которые также пострадали от военных кампаний России... То на подмогу чеченским "Внукам Шамиля" пришли этнические "северокавказцы", чьи предки также были вынуждены уйти с Северного Кавказа в прошлом веке. А также потомки других кавказских народов...
Также антироссийскую солидарность проявили бывшие жители Афганистана и их рано повзрослевшие дети. Ведь именно Советский Союз, а значит и Россия, совершили вооружённую оккупацию их древней страны Арианы. Которую все они были вынуждены покинуть из-за непрекращающихся боевых действий. То есть из-за артиллерийских обстрелов их мирных селений и авиационных бомбёжек беззащитных афганских кишлаков.
Даже местные турецкие марокканцы!.. То есть бывшие обитатели Магриба, когда-то принесённые сюда знойными ветрами пустыни Сахары... Из песков Африканского рога да на берега бухты Золотой Рог!.. В общем, даже эти бывшие "африканорожие", а ныне "золоторогие" марокканцы!.. И те решили поддержать местные антироссийские выступления. Причём, очень даже активно!..
Эти марокканцы хоть и проживали сейчас на берегах Босфора, к тому же не один десяток лет... Однако и в них взыграли гены борцов с российскими оккупантами! Ведь в далёкой Испании полузабытых 1936-37 годов именно марокканские части сражались вместе с испано-итало-германскими фашистами-"освободителями" против правительственных войск и военных добровольцев из Советской России. Возможно именно по этой причине... Или же в силу новомодных панарабских тенденций... А то и из-за местного патриотизма, который, как это часто бывает, горит в сердцах приезжих чужеземцев с особой и просто-"таки" негасимой силой... Как бы то ни было, однако в один строй с воинственными "Внуками Шамиля", обиженными "северокавказцами", непокорёнными афганистанцами встали и бывшие жители пустыни Сахары.
Не остались в стороне и сами турки!.. То есть потомки отважных османских воинов!.. Уж кто-кто... Но именно их предки сражались с Россией аж на семи войнах! Когда-то турецкие владения простирались далеко на север, по-хозяйски огибая Чёрное море и с запада, и с востока. Ведь это именно Россия стала теснить миролюбивых османцев к югу. Поочерёдно захватывая то Бесарабию с Молдавией... То турецкую крепость Азов... А также Болгарию... Грузию... И даже вторгаясь на исконно турецкие земли!.. Населённые в основном курдами, армянами, греками.
Теперь же настало долгожданное время воздать России всё то, чего она и заслуживала за свои многочисленные преступления!.. Совершённые российскими войсками против их народов в разное время и практически повсюду!.. Начиная от горячих песков Магриба и заканчивая гордой горной Арианой... И поэтому многие сотни членов этого антироссийского интернационала двинулись в Стамбульский порт.
Однако вопреки их ожиданиям "Аврасия" не показывалась ни в Стамбульском порту, ни на обозримых невооружённым глазом морских просторах. Что впрочем не мешало сотням демонстрантов поддерживать в своих душах нужную температуру горения антирусских настроений.
Вот прошло уже несколько часов... Автомобильный паром с террористами и заложниками на борту всё не появлялся. Тем самым задерживая осуществление долгожданного возмездия.
Всё объяснялось очень просто. Паром сейчас беспомощно болтался в Чёрном море, находясь во власти волн и течений. Ведь его горючего хватило только до Синопа. Захваченную "Аврасию" не заправили в Трабзоне.
Турецкий капитан сделал всё, что мог!.. Он добросовестно довёл своё судно до той точки на карте, до которой ему и хватило горючего, после чего дрейфующей "Аврасии" пришлось встать на якорь. Так террористы получили ещё одну возможность возобновить переговоры с властями, дополнительно выдвинув новое условие - заправить паром горючим.
Официальные власти Турции также сделали всё то, что они смогли совершить на этот исторический момент. Турецкая полиция арестовала родственников террористов. Это конечно же было негуманно и совершенно не соответствовало нормам законодательства Турецкой Республики. Однако эти аресты ближайших родственников могли заставить террористов изменить свои планы. Например, устыдиться своих действий, да и отпустить всех заложников разом!
Однако газетчики и прочие журналисты принялись активно муссировать более кровожадные варианты развития событий. Ведь узнав об арестах своих родственников трабзонские террористы могли озлобиться и даже ожесточиться. А поскольку в их руках сейчас находилось свыше двух сотен человеческих жизней... То семеро вооружённых автоматами бандитов могли совершить с беззащитными людьми всё что угодно!
В свежих газетных публикациях и в утренних теленовостях не исключалось, что турецкие спецслужбы попытаются взять судно штурмом. Что было очень даже вероятно!.. Ведь на счету турецкого спецназа имеются десятки успешных операций по освобождению заложников и ликвидации курдских террористов. Боевой подготовкой турецких спецназовцев уже долгое время занимаются американские инструкторы, которые "также являются ярыми сторонниками силового метода решения подобных проблем".
Однако задержавшиеся у берегов Синопа террористы были начеку. Чтобы предотвратить возможный штурм парома, Мухаммед Тохчан неоднократно заявлял по радиосвязи о своём великодушном намерении освободить в Стамбуле всех заложников родного турецкого происхождения. Поэтому репортёры и телекомментаторы убедительно подчёркивали, что власти Турции врядли согласятся проводить на море столь рискованную спецоперацию по освобождению своих сограждан.
Всё это информационное многословие буквально подлило масла в огонь, старательно разожжённый "Внуками Шамиля". в Стамбуле сразу же прошла массовая антироссийская демонстрация, в ходе которой несколько тысяч турецких чеченцев и другие выходцы с Кавказа вместе с афганцами, марокканцами и местными радикально-настроенными мусульманами вышли на улицы с лозунгами протеста и поддержки. Все они выражали своё недовольство действиями России в Чечне. Демонстранты поддерживали террористов громкими криками и лозунгами: "Аллах Велик", "Долой Россию!", "Чечня станет могилой России".
Эта массовая акция протеста могла легко привести к негативным последствиям в национальной экономике. Ведь российские граждане уже давно облюбовали Турцию... Однако усиленные подразделения стамбульской полиции не допустили проникновения агрессивно настроенных демонстрантов в туристические кварталы их благословенного города.
И всё же антироссийская демонстрация на том не закончилась. Несколько сотен протестующих совершили неспешный двухчасовой марш в порт, где они устроили другие показательные акции. Одни, дружно хлопали в ладоши и громко пели кавказские песни... Другие энергично танцевали чеченские народные танцы... Особенно популярным был военный танец "зикр"!.. "Внуки Шамиля" скакали друг за другом по большому кругу, час за часом демонстрируя свою готовность к новым сражениям с Россией... Затем все присутствующие вновь и вновь поддержали террористов громкими скандированиями уже известных лозунгов.
Через несколько часов в местных теленовостях сообщили о том, что по решению властей Турции захваченный паром "Аврасия" был заправлен горючим, после чего он продолжил свой путь в Стамбул. При этом дополнительно уточнялось, что всего при захвате парома "Аврасия" было ранено 16 человек. Погибших нет.
А пока паром "Аврасия" направлялся в Стамбул, газеты и телеканалы рассуждали о новых вариантах развития событий. При этом абсолютно не исключалось и то, что террористы могут изменить маршрут движения "Аврасии" и спустя несколько часов прибыть в один из российских портов. Чтобы уже там оказывать давление на Москву. Ведь большинство заложников являлись жителями Краснодарского края и уже их встревоженные родственники обязательно приедут в порт.
Российские власти действительно стали готовиться к появлению захваченного парома у наших берегов. Ведь террористы не добились желаемого эффекта в порту Трабзона. Международная общественность безмолвствовала. Такими же безрезультатными оказались информационно-пропагандистские потуги главаря Мухаммеда Тохчана у легендарных берегов Синопа. Ленивые телезрители и любители газет по-прежнему не спешили в поход на Москву. Следовательно... То есть чтобы по-настоящему шокировать всю эту пресыщенную зрелищами публику, террористы могли решиться на нечто сверхциничное и супернаглое... Например, действительно взорвать захваченное судно на глазах многих тысяч россиян, которые непременно выйдут на набережную, например, города-курорта Сочи... Чтобы поглазеть на всё это "действо".
Таким образом реальный взрыв на "Аврасии" мог бы показаться хлопком детской хлопушки... Тогда как ударная волна от детонации этой информационной супербомбы неизбежно облетела бы весь земной шар. Причём, не один раз и на протяжении нескольких недель. Такой крайне невыгодный для Москвы вариант следовало уничтожать в самом его зародыше. То есть в самой сердцевине террористической группы.
Чтобы заблаговременно отпугнуть Мухаммеда Тохчана и его коллег от наших берегов, перед журналистами выступил уполномоченный Представитель УФСБ по Краснодарскому краю. Он лаконично и сухо сообщил, что правоохранительные органы России готовы предпринять любые адекватные меры в случае прибытия парома в какой-либо наш порт. Правда, Уполномоченный сотрудник пресс-службы не стал уточнять, о каких адекватных мероприятиях шла речь. Ведь единственное антитеррористическое подразделение, которое действительно могло осуществить спецоперацию по силовому освобождению захваченного судна, то есть Краснодарская "Альфа"... Это подразделение сейчас находилось под Первомайским.
Тем временем закончили свою работу сотрудники аналитических отделов. Скурпулёзно обдумав всё произошедшее, они пришли к соответствующему ВЫВОДУ: что угрожая расстрелом заложников-россиян и последующим взрывом парома, террористы в качестве истинных приоритетов требовали остановить штурм села Первомайское и предоставить отряду Радуева выход на территорию Чечни. СЛЕДОВАТЕЛЬНО: таким образом турецкие чеченцы решили помочь президенту ЧРИ Джохару Дудаеву использовать шанс, полученный ими в результате затянувшегося штурма села Первомайское. РЕКОМЕНДАЦИЯ была простой и лаконичной: в кратчайшие сроки уничтожить отряд С. Радуева.
Этой заключительной фразой Руководству указали один эффективный метод, как одним махом избавиться от двух головных болей. В отличие от турецких чиновников, которые всего лишь навсего арестовали ближайших родственников террористов... Наши российские власти не стали размениваться по мелочам и предприняли по-настоящему действенные ответные меры. Так наше вышестоящее командование получило политически обоснованное распоряжение - начать обстреливать окружённое село Первомайское из установок Град.
"Вот так!.. Понимаешь... Мы не только... "Одним махом семерых побивахом!" Понимаешь... Мы им ещё... Ого-го! Покажем, понимаешь, как нам угрожать!.. Так что... Наливай!"
Финальная развязка приближалась с каждым часом. А пока...
А пока на боевую позицию выдвигалась батарея РСЗО Град. В небе над Первомайским сгущались мрачные тучи. В селе всё явственней ощущалась предгрозовая напряжённость. Даже установившаяся вокруг тишина и та казалась пугающе гнетущей...
А пока... За тысячи километров от Первомайского на стамбульских улицах опять собиралась демонстрация в поддержку отряда Салмана Радуева и группы Мухаммеда Тохчана. В это же время захваченная "Аврасия" приближалась к порту Стамбула. В капитанской рубке находились рулевой и капитан-турок. Здесь же стоял и главарь террористов Мухаммед Тохчан. Он внимательно следил за действиями обоих моряков и окружающей обстановкой. Тохчан продолжал старательно выполнять отведённую ему роль главного террориста.
Об этом знали лишь немногие на берегу... А уж тем более далеко не все террористы "Аврасии"... Что на самом-то деле захватом парома руководит не "Мухаммед Тохчан". А тот третий, кто во время переговоров всегда молчал и вообще держался в стороне... То есть сам начальник центра подготовки спецназа "Силибри" Национальной Разведывательной Организации Турции МИТ Эргюн Кылыч-Арслан. Именно он организовал всё это "мероприятие", а затем обеспечил проход террористов на паром и дальнейшую доставку взрывчатки на борт "Аврасии". Ведь даже курдским сепаратистам не удавалось проникнуть на охраняемые территории турецких портов.
Господин Кылыч-Арслан не был сумашедшим фанатиком, решившим пожертвовать собой и заложниками ради какой-нибудь "священной идеи". Все эти действия на "Аврасии" он осуществлял во исполнение сверхсекретного приказания своего вышесидящего начальства... Которое в свою очередь руководствовалось целесообразностью дальнейшего повышения экономической мощи Турецкой Республики.
Ведь благословенный нефтепровод Баку-Джейхан способен принести Турции десятки миллиардов долларов! И чем дольше будет продолжаться война на Северном Кавказе, из-за которой международный нефтяной консорциум не может приступить к перекачке "чёрного золота" по нефтепроводу Баку-Новороссийск... Тем быстрее международные магнаты выделят деньги для строительства нефтепровода Баку-Джейхан.
Сейчас на "Аврасии" находился ещё один сотрудник МИТ... Обладатель боевого псевдонима "Шюкрю" контролировал обстановку на палубе с заложниками. Он отслеживал действия остальных террористов, был постоянно на радиосвязи с Кылыч-Арсланом, докладывал ему обо всём происходящем и был готов выполнить любое приказание своего начальника. В данную минуту сотрудник "Шюкрю" держал под прицелом российских женщин... И палец его лежал на спусковом крючке автомата.
Того требовали интересы Турции. Вернее, экономические приоритеты турецкой бизнес-элиты. То есть алчные вожделения и без того уж богатейших граждан Турецкой Республики...
"Да продлятся их благословенные дни!"

Глава 15. СРЕДА ВЫЖИВАНИЯ.

Как и в некоторые предыдущие дни... В среду 17 января взошло яркое солнышко. Пронзительно чистое голубое небо вновь поражало своей глубиной и необъятностью... Лишь где-то далеко на юго-западе, практически над самым горизонтом сейчас можно было увидеть пелену облаков... То ли уже удалявшихся от нас... То ли неотвратимо надвигающихся.
Утром 17 января прилетел вертолёт Ми-8 и до нас довели обновлённую директиву командования: штурм села начнётся завтра с артиллерийской подготовки в девять ноль-ноль. По Первомайскому будут бить 122 миллиметровые гаубицы и реактивные установки Град. Поскольку стволы этих "Гвоздик" и РСЗО были сильно изношены, то разлёт снарядов предполагался большой. Поэтому нашим группам было приказано штурмовать село только после окончания артподготовки.
Боевая задача была нам уже знакома. Мы должны были вновь добраться до остатков развалин и имитировать "мощную" атаку. Вот только людей в наших двух группах стало меньше: у меня отсутствовал раненый пулемётчик и был готов к эвакуации боец Дарьин, у которого загноилась и распухла правая рука; а у Златозубова в госпиталь были отправлены один тяжелораненый боец и двое солдат с ранениями средней степени. Поэтому утром мы с Валерой подошли к комбату с просьбой вызвать из батальона несколько разведчиков для усиления групп. Нам было дано "добро" и через полчаса мы по радио передали дежурному по ЦБУ фамилии солдат, которые должны были пополнить наши атакующие подгруппы.
- Неу поуф аваус... Поувау... Мауау...

В этих квакающих и булькающих звуках я, а затем и Валера... Как мы ни старались... Но нам так и не удалось уловить смысл ответов дежурного по ЦБУ.
Всё стало на свои места, когда к радиостанции подсел Костя Козлов. Он сразу перевёл это радиопохрюкиванье и эфирное мяуканье на нормальный русский язык.
- Он говорит: Не понял вас! Повторите фамилии бойцов! Давайте мне данные, которые нужно передать!

Наш главный связист включил клавишу передачи и стал профессионально нараспев произносить фамилии вызываемых нами разведчиков. Мы с Валерой терпеливо ждали окончания сеанса радиосвязи.
Наконец-то старший лейтенант Козлов стянул с головы наушники:
- Всё принято нормально! Ждите вертолёт!
- А кто там принимал? - спросил я.
- Отто-Брутто-Нетто! -ответил Костя.

Таким вот образом майор Отто, то есть наш бессменный дежурный по Центру Боевого Управления батальона внимательно нас выслушал и торжественно пообещал сразу же передать информацию кому следует. То есть, надо полагать, мудрому командованию первой и второй рот. Это нас немного порадовало.
Ну, Костя, спасибо! -сказал Златозубов, вставая с корточек. - А то бы мы в этом кваканье так ничего не поняли!.. Такой звук... Похуже чем в телефоне ЗАС будет!
- Это дешифратор? - спросил я связиста и показал рукой на плоскую зелёную коробочку.

Она была прикреплена двумя металлическими хомутами к корпусу радиостанции, что говорило о разном возрасте их происхождения и следовательно об отличающемся предназначении.
- Почти! -ответил Костя. - Это блок засекречивания. Он здесь зашифровывает выходящий сигнал и расшифровывает поступающий. А там, на узле связи стоит такой же блок. Называется "Историк".
- А нас никто не перехватит? - спрашивает Валера.
- Пусть перехватывают! -рассмеялся связист. - Если уж вы слышали мяуканье... То они услышат в эфире какой-то непонятный свист, скрип и скрежет. А чтобы расшифровать этот сигнал, им понадобится суперкомпьютер.
- Оу, йес! - воскликнул я. - Один такой суперкомпьютер стоит в Пентагоне, второй - в Аннаполисе, в штабе ВМС США. Ну, а третий "Крей" где-то у них рассчитывает ядерные взрывы!

Это я блеснул своими познаниями в области американских военных супер-ЭВМ. Услышав всё "это", лейтенант Златозубов даже покосился на меня...
- Я недавно книгу читал. - пояснил я своему не в меру подозрительному коллеге. - Том Кленси "Охота за Красным Октябрём". Там-то и было написано про эти суперкомпьютеры!
- Вот-вот! -говорит Костя. - Им понадобится года 2 - 3, чтобы расшифровать фамилии ваших бойцов-солдатиков.
- Ну, и пусть расшифровывают! - сказал Златозубов. - Через год наши куканы уйдут на дембель. Так что не жалко!
- А наши духи? - спросил я Костю, показав рукой в сторону Первомайского. - Если им дать простые персональные компьютеры?

Начальник связи нашего батальона опять рассмеялся:
- Ну, если каждому из них выдать не 286-ые, а более новые модели, то есть Ай-Би-Эм Пи-Си 386... То им всем понадобится лет так 50, чтобы нас расшифровать!.. Ну, что?!.. Может к костру пойдём?!

Костя Козлов показал на свою днёвку. Однако рядом с нею располагался наш комбат со своей свитой... И мы с Валерой вежливо отказались.
Костры на наших днёвках горели сильнее и жарче. Да и командиров разведгрупп там уважали намного больше. А ещё нас там ценили и даже заботились, предоставляя возможность отогреться, поспать и попить вволю горячего чаю.
- Ну, что, передали фамилии? - спросил меня лейтенант Винокуров, когда я сбежал вниз, к костру.
- Передали. -ответил я. - Правда, не сразу всё получилось... Но всё-таки... Скоро отправят... Первым же вертолётом.
- Это хорошо! - сказал лейтенант. - Надо было побольше бойцов вызвать! Не двух, а четырёх...
- Ладно! Пусть хотя бы двоих пришлют... И то хорошо!

На мой взгляд, нам сейчас вполне хватило бы двоих... Хотя и четверо разведчиков здесь бы ничуть не помешали. Скорее наоборот!.. Потому что недостаток в личном составе сильно отражался как на боевых возможностях разведгруппы, так и в повседневной жизни. Это только в кино одинокий Шварценеггер может надеть красивую безрукавку "коммандос" и потом быстро управиться с целым отрядом отлично вооружённых "ваннючих ублюдков". Не говоря уж про Рэмбо с его Въетнамом, Афганистаном...
В отличие от всех этих киноперсонажей... Мы были намного проще... То есть гораздо реалистичней. Наши солдаты не только воевали, но ещё дежурили на фишке, грызли мёрзлую кашу с сухарями, ходили на Терек за водой и в лес за дровами, таскали ящики с боеприпасами...
"Ну, и так далее, и тому подобное. То есть просто тянули свою нелёгкую солдатскую службу!.. Война!.. Понимаете ли!"
Помимо доведения завтрашней боевой задачи командование группировки опять предупредило нас о высокой вероятности нападения других отрядов боевиков со стороны Чечни. Поэтому утренний борт привёз и одного пехотного солдата-связиста с соответственно большой радиостанцией, посредством которой начальник разведки или наш комбат в случае тревоги могли связаться с другими подразделениями МинОбороны и прочими отрядами федеральной группировки.
Мотострелецкий связист и двое наших радиотелеграфистов дружно развернули этот пехотный "приёмопередатчик" неподалёку от нашей спецназовской радиостанции с "Историком" на боку. Затем Костя Козлов проверил работоспособность дополнительной линии связи и признал её вполне нормальной. После чего все связисты пошли греться у своего отдельного костра.
Пока они возились с новой радиостанцией, наше командование тоже не бездействовало!.. Оно подумало-подумало... Потом опять поразмыслило... Затем подраскинуло уже дополнительными мозгами... И наш доблестный тыловой дозор был ещё раз отодвинут подальше!.. А минут через 5 вновь усилен!.. Правда, теперь это знаменательнейшее событие произошло не за счёт наших двух боевых групп. Комбат восьмого батальона тоже решил повоевать, то есть отличиться... И потому выделил для достойного отпора атакующим с тыла чеченцам одного офицера, ручного пулемётчика Зимина и ещё четверых своих бойцов.
Но потом на комбатовскую днёвку прибежал майор Мороз, который с ходу принялся возмущаться и даже жаловаться на тяжёлую жизнь тыловых дозорных. Ведь их теперь стало в два раза больше!.. И потому им стало ужасно тесно находиться в одной-единственной канаве.
- Она конечно глубокая... - доносилось от днёвки комбата. - Но ведь не резиновая! Это не Москва!.. И даже не Ближнее Подмосковье!

Наше командование вновь призадумалось... Ведь майор Мороз никогда ещё так не возмущался... Но и коварство чеченских боевиков уже было хорошо всем известно... А потому ослаблять только что усиленный тыловой дозор... Это было не совсем правильно.
- Тогда нам надо разделиться! - предложил майор Мороз. - Пусть один тыловой дозор прикрывает подходы к дюкеру... А второй - деревянный мост!

Это было самым достойным выходом из столь непростой ситуации. И просветлённые умы наших военачальников дали своё "добро" на раздвоение разросшейся "гидры".
- Это не гидра! - возразил я подсмеивающемуся Стасу. - Это дракон с двумя головами!
- Скорее с двумя хвостами! - заявил мне Гарин. - Головы-то здесь находятся!.. Раз!.. Два! Ну, и три... То есть я!
- А первые две ? -уточнил молодой лейтенант. - Это кто?

Ничуть не смутившись и даже не покраснев, наш оперативный офицер тутже пояснил...
- Первая - это комбат нашего 3-го батальона!.. Вторая - это командир 8-го батальона! Ну, и... Сами понимаете... Кто третий...

Мы с лейтенантом Винокуровым сразу же переглянулись... После чего я загадочно улыбнулся...
- Ты у нас конечно личность знаменитая... Однако же... На отдельную голову ты никак не тянешь!.. Вот на... "Кое-что"... Гораздо меньшее!

И я невольно рассмеялся... Сашка меня тоже понял...
- Вот чего вы тут ржёте? - выговаривал нам вполне так невозмутимый Стас. - Вы какие-то странные! Что вам ни скажи... Так вы всё с ног на голову... Перевернёте!

Мы рассмеялись ещё громче.
- И не на голову... А на... Головку!

Старший лейтенант Гарин наконец-то... Всё понял, тут же обиделся и сразу же ушёл...
- Пойду-ка я... -важным тоном заявил он нам на прощанье. -Проконтролирую... Где там тыловые дозоры разместятся.

И быстренько так потопал в наш тыл.
Когда я взобрался на вал, чтобы осмотреть окружающую местность, то естественно уделил особое внимание произошедшим переменам в нашем тылу. Увеличившийся до размеров небольшой разведгруппы тыловой дозор действительно перенацелился, разделившись на две половины. Мороз, Гамлет и 4 бойцов остались на новой позиции. Тогда как второй тыловой дозор "отпочковался" метров на сорок-пятьдесят правее.
Немного поколебавшись... Я всё-таки решился и тоже пошёл в наш тыл.
- Товарищ старший лейтенант, а можно мне один вопрос задать?
Мой бывший солдат Зимин обратился ко мне, когда я уже собрался идти обратно к днёвке. Новые позиции обоих тыловых дозоров уже были мной осмотрены и теперь следовало заняться другими делами.
- Чего тебе? -спросил я, остановившись буквально на несколько секунд.
- А вот за что вы тогда меня от прыжков отстранили? - спросил Зимин, глядя на меня бесхитростными глазами. - Я до сих пор не пойму!

Я сразу же вспомнил тот случай и нехотя стал объяснять.
- Во-первых: не от прыжков, а только от первого прыжка! Понятно? Во-вторых... Что ты тогда отказался делать?
- Прыгать на месте. - честно признался Зимин. - Ну, смешно же!..

Вспомнив чуть больше, я закивал головой с нескрываемым сочувствием.
- Это тебе тогда было смешно... Вначале!.. А когда солдат в первый раз одевает свой парашют, то ему надо обязательно подогнать подвесную систему! То есть выяснить, какие ремни не подтянуты плотно к телу...
- Так я же их подтянул!
- А как проверить? - полюбопытствовал я, уже заранее зная свою правоту. - Вдруг ты ремни подтянул недостаточно плотно?!.. Или затянул слишком сильно?!.. Поэтому и нужно попрыгать на месте с надетым парашютом!
- Но все остальные!.. - воскликнул Зимин. - Они же не прыгали на месте!..
- А ты на "всех остальных" не смотри! - заявил ему я. -Ты старайся всегда думать своей головой!.. И отвечай за свои дела!.. Понятно?!.. У других солдат парашюты были надеты более-менее правильно! То есть верхний торец ранца был на уровне плеча!.. А ты?!..
- А что я? - спросил Зимин чуть обиженным тоном.

Тут мне вспомнилось его солдатское прозвище.
- Ты же у нас Большой!.. Правильно?!.. И парашют на твоей фигуре сидит не совсем обычно... Короче говоря!.. Ты побоялся насмешек и отказался прыгать на месте!.. Я распустил твой парашют и отправил тебя в наряд!.. Чтобы я не тратил впустую своё время и нервы!.. Вас тогда была целая рота, а я - один офицер!.. Который отвечает за всех вас по-отдельности и за прыжки всего подразделения!.. Чтобы рота отпрыгала свою норму! Ясно?! Ещё вопросы есть?
- Никак нет! -ответил Зимин и вздохнул.

Я так и не понял этот вздох: то ли сожаления, то ли облегчения... Мне следовало поторопиться. Поэтому я зашагал дальше.
- А ты потом сколько прыжков сделал? - крикнул я Зимину, уже отойдя метров на двадцать.
- Уже не помню точно! - отвечал мне обладатель ручного пулемёта. - Прыжков 12... А может 13 или 14!

Я усмехнулся и окончательно расставил всё по своим местам.
- Ну, вот! А норма прыжков на один год, знаешь сколько?.. Это 6 прыжков! Слышишь?
- Так точно! -отозвался мой бывший солдат.

Этот случай с Зиминым произошёл летом незабвенного 94-го года. Тогда он конечно же обижался на меня... Ведь все его сверстники уже прыгнули с парашютом, тогда как ему пришлось тащить наряд... Однако потом рядовой Зимин подтянулся... И больше таких хлопот мне не доставлял. Как, впрочем, и все остальные солдаты... И тогда моя первая рота по результатам прыжков стала первой в бригаде.
"А всё-таки не забыл!" - подумал я, шагая по снежному насту. - "Впрочем... Это неудивительно! Каждый солдат помнит любую неприятность... А тем более несправедливость!.. Которую совершили в отношении его... Любимого!.. Ну, да ладно!.. Вроде бы разобрались с этим случаем!"
Затем мы сидели втроём у костра и в ожидании нового штурма обсуждали всё то, что могло помочь нам выполнить поставленную задачу, возвратиться обратно и при этом избежать потерь личного состава. Прежде всего это была такая простая военная банальность, как дымовая завеса!.. Которая могла в достаточной мере скрыть наши передвижения от глаз радуевцев. А значит и от их прицелов, стволов... Ну, и естественно пуль...
Мы не знали точно о дымопостановочных возможностях российской авиации. Тактические ракеты нами вообще в расчёт не принимались. Однако ведь в Российской Армии существовали и другие альтернативы. Более-менее надёжную и, главное, "долгоиграющую" дымовую завесу наши войска могли бы выставить с помощью миномётов и артиллерии. Такие боеприпасы были приняты на вооружение ещё при царе Горохе. Правда, если нынешние господа артначальники догадались получить на складах эти "специфические изделия".
С этой задачей мы могли бы управиться силами нашего 3-го батальона спецназа. Ведь имевшаяся в ротах боевая бронетехника умела не только ездить и стрелять из пулемётов! На ней, то есть по обоим сторонам башен БМП и БТРов имелись по три коротеньких направляющих. Это были "дымзавесы", то есть специально для того и предназначенные системы постановки дымовых завес. Я, правда, никогда не видел их в действии... Но точно знал, что эти дымшашки могут выстреливаться в нужную сторону на несколько сот метров. "Однако... Здесь и сейчас..."
Однако здесь и сейчас у нас не было ни БМПешек, ни БТРов, ни даже этих дымовых шашек. Похожих по форме на удлинённые и чуть утолщённые банки с тушёнкой.
- Э-эх!.. -воскликнул я. - Вот если бы!?..
Даже 2 наши разведгруппы... Мы и сами могли бы справиться с этой задачей, если б нам прислали дымовые шашки. Причём, не только самые простейшие... Эти картонные цилиндры... Которые сам поджигаешь и сам же бросаешь в нужную сторону, то есть откуда ветер дует. Но и те, которые состоят на вооружении экипажей вертолётов. Ведь эти усовершенствованные дымшашки можно использовать как обычным способом, так и более эффективным. То есть дёрнуть за колечко с верёвочкой, как это делается с 40-миллиметровыми ракетами СХТешками... Зажав её как можно крепче... Да так и выстрелить эту дымшашку метров на пятьдесят. Там она и загорится! (Как оказалось, эти дымовые завесы можно ставить посредством РПО-а "Шмель", снабжённых специальным дымсоставом.)
- Но лучше конечно артиллерийские дымснаряды. Ну, или мины... Их можно издалека выстрелить, да и дымить они будут намного дольше. Правда... Ни хрена нам это не светит!
Мои военные фантазии на этом и заканчиваются. Ведь суровые условия окружающей нас действительности очень быстро отрезвляют любую размечтавшуюся головушку.
- А почему "не светит"? - спрашивает меня лейтенант Винокуров. - Ведь в армии всё это есть!
Старший лейтенант Гарин криво усмехается... Но всё же помалкивает. (А вдруг начальство услышит?!)
- Всё это барахло конечно же в армии есть! -говорю я. -Да только не про нашу честь!
- Это почему же?! -упрямо допытывается мой стажёр.
- Да потому что!.. Да потому что!.. -пропел я своим чуть охрипшим голосом, потом рассмеялся и продолжил обычными словами. -Потому что мы не умеем добиваться всего того, что было бы нам очень полезно! Начиная от этих сраных дымшашек... И заканчивая... Всем остальным!
Я не договорил свою мысль. Ведь рядом с нами находились молодые солдаты, а подрывать в их присутствии авторитет Верховного Главнокомандования... Это было не совсем правильно! Если конечно повзрослеют, то и сами обо всём догадаются... А если не прозреют... То так и будут жить всю жизнь... Как слепые кутята.
В январе прошлого 1995 года мы уже подавали вышестоящему командованию списки всего того имущества, которое действительно помогло бы нашим разведгруппам воевать с достаточной эффективностью. Причём, эти списки составлялись по приказанию нашего начальства. Мол, вы там пишите, ребята!.. И мы вам всё это пришлём...
Но, увы... Ничего нам не прислали... Ни в феврале, ни в марте... Ни даже в июне с июлем... И мы воевали тем, что имели. То есть, как говорится нашими начальниками... Успешно обходились своими силами и средствами.
Здесь, под Первомайским нам здорово бы помогли боевые машины пехоты БМП-2. Особенно те, которые состояли на вооружении третьей роты нашего батальона. Ведь помимо систем постановки дымовых завес на каждой БМПешке имелась 30-миллиметровая скорострельная пушка 2А42. Дальность её прицельного выстрела составляла 4 километра. И если б одну такую БМП-2 загнать на наш вал, а её автоматическую пушку установить на прямую наводку... Да ещё и с нашими наводчиками!..
- То это была бы такая красота! - говорил я с неоправданным восхищением. -Эта пушка поливала бы Первомайское... Ну, как водяной струёй из пожарного брандспойта!..
- И мы наводили бы её по радиосвязи на любой дом! - вторил мне лейтенант Винокуров. -Тогда бы нам намного легче стало! А то как наши вертушки улетят... Так сразу тяжко становится!

Наш оперативный офицер не разделял оптимизм двух своих коллег. В отличие от них, отправлявшихся опять штурмовать село... Он снова оставался на валу для огневого прикрытия.
- А если духи опять долбанут ПТУРом? - спросил Стас. - То и "усё"!.. "Финита ля комедия!"
- Ты не знаешь механиков третьей роты! -возражал я. - Если вовремя заметить пуск ПТУРа... Они успеют убрать БМПешку с вала!

Но старший лейтенант Гарин продолжал ворчливо выговаривать нам обоим:
- Успеют или не успеют... Какая на фиг разница?!.. Если у нас нету этой БМПешки!.. А то... Сидите тут и мыльные пузырики выдуваете! Пошли бы к комбату и попросили его...
- Чтобы нам сюда прислали парочку БМП-2?! - спросил я Стаса и так же криво ухмыльнулся. - И какой ты думаешь, будет результат?
- Какой-никакой... А сходили бы!.. - продолжал Гарин то ли умничать, то ли ёрничать. - Да сами и узнали бы!

Однако ответную реакцию комбата можно было предсказать заранее. Чтобы пригнать сюда из Ханкалы 2 БМПешки... То есть за сто с лишним километров... Тем более по непредсказуемым чеченским дорогам... Да с необходимым десантом на броне... Это займёт день-два. Обо всём этом надо было подумать хотя бы дней 5 назад.
А если всерьёз последовать такой логике, то всю эту спецоперацию надо было с самого её начала проводить по всем правилам военного искусства. Ведь село Первомайское представляло собой хорошо укреплённый батальонный опорный пункт. Благо, что радуевцы не прикрывались заложниками, то есть не выставляли их в окнах атакуемых домов... А содержали захваченных дагестанцев где-то в центре села.
И штурм этого опорного пункта батальона Радуева следовало начинать с длительного артиллерийского налёта по крайним домам. Пока там рвутся мощные снаряды, в атаку поднимаются штурмовые группы. Их поддерживают своим прицельным огнём танки и БМПешки, которые должны быстро уничтожать появившиеся цели, то есть обнаружившие себя огневые точки противника. Когда вражеское сопротивление будет подавлено, то атакующим станет намного легче ворваться в село.
- Хотя... -говорит молодой лейтенант. - На восточной окраине так оно и было. Артиллерийский налёт начался за несколько сот метров от села... Пока он приближался к Первомайскому, за ним бежали штурмовые группы. Когда снаряды рвались по периметру...

Он внезапно замолкает...
- В общем!.. Там всё было как у людей! - подытоживаю я с невесёлым смехом. - Это только здесь... То есть с северной стороны... Нас выпустили вперёд... Как гладиаторов!
- Вас же вертушки прикрывали! - вполне так резонно говорит нам Стас. - Какие такие "гладиаторы"?!
- А ты побеги завтра с нами! - предложил ему я бесстрастным тоном. - Вот и посмотришь... Своими собственными глазами!
- Вертушки выпустят свои 8 ракет и улетают. А мы там...

Лейтенант Винокуров не успевает договорить... Его перебиваю я.
- И у нас ещё были более-менее нормальные позиции! За каменной стенкой!.. У Златозубова в десять раз хуже!.. Было...
- Ну, ладно-ладно! - примирительно говорит Стас. - Не горячитесь... И не кипятитесь... Дело надо думать!

Мы с лейтенантом Винокуровым немного помолчали...
- А что тут думать?.. - проворчал я вполголоса. - "Прыгать надо!"

Мы рассмеялись. Этот анекдот про голодного прапорщика в клетке был нам уже известен. Только сейчас его заключительная фраза звучала... Как-то по особенному.
- Завтра в 9-00 опять побежим... "Штурмовать!"

Тут мне на ум приходит одна интересная мысль.
- Вот если забросать крайние дома дымовыми шашками с этим... Как его там?!.. Ну, с химсоставом, от которого глаза слезятся и кожа чешется!
- Хлорпикрин что ли?! - говорит Гарин. - Ну, это... Химическая атака получается!

Но это была сугубо журналистская интерпретация происходящих событий. Им конечно же везде мерещится мировая сенсация... ("Ах-ах-ах!.. Российские войска применили химическое оружие!.. Против мирных заложников!... Ах-ах!..") Но ведь такие дымшашки уже столько лет применяются на учебных занятиях по защите от оружия массового поражения!..
- Ничего! - я даже махнул рукой. -Это ведь не смертельно!.. Зато у всех боевиков, которые там будут обороняться... У всех начнут глаза слезиться и кожа чесаться!.. И вообще...
Тут мы почти одновременно вспоминаем видеофильм "Двойной удар". Когда из подствольного гранатомёта выстреливают такую гранату с химсоставом... Она залетает в окно и срабатывает... Из-за чего отстреливающийся старикан утрачивает всю свою способность обороняться.
- Но у нас нет таких гранат к подствольнику. -опять говорю я. -Может где-то на складах они и есть, но здесь... Нету!.. Да и простых дымшашек или шашек с хлорпикрином тоже нету. Наверняка, они есть у начальника химслужбы... Но это же в бригаде... В Ростове!
- И что за день сегодня такой?! - картинно возмущается старлей Гарин. - Что ни вспомним... Ничего у нас нету! Ни БМПешек... Ни дымшашек!.. Ну, и группа у вас!
- "Действительно!" - в тон ему отшучиваюсь я.

Но в следующие минуты мы с ещё большим энтузиазмом развиваем вариант с хлорпикрином. Ведь если всё Первомайское окажется затянутым таким вот слезоточивым газом... То нам останется лишь ждать того момента, когда из села к чистому воздуху побегут как плачущие от счастья заложники, так и рыдающие от горя боевики.
- А что?! -спрашивал я. - Нам потом надо будет только надеть противогазы и осторожно пойти на зачистку!.. А вдруг не все радуевцы убежали?!
- Да не будет такого! - говорит старший лейтенант Гарин. - Не пойдёт наше командование на такую химическую атаку. Тем более на всё село!
-Почему? - спрашиваю я.
- Да потому! -отвечает мне Стас. - Не пойдёт и всё!

И мне приходится с этим согласиться. Потому что наше командование привыкло воевать больше по старинке. Тогда как вариант атаки с хлорпикрином мне по-прежнему кажется достаточно эффективным. Даже если боевики будут просто плакать горючими слезами - это уже хорошо! Не смогут точно прицелиться!.. А если их станет выворачивать наизнанку... То им вообще будет не до заложников... Ни до атакующих...
Тут лейтенант Винокуров высказывает уставшим голосом ещё одно рационализаторское предложение:
- Надо бы вертолётчиков попросить, чтобы они со своего Ми-восьмого сбросили на село пару бочек!
- С бензином что ли? -спрашивает Стас. - Дома поджечь?
- Для психологического устрашения!.. - объясняет ему Винокуров. - Если сбросить на село пустые продырявленные бочки! Пока они будут лететь вниз с большой высоты... Они своим нарастающим воем... Всех боевиков распугают!

Я уже знал про этот эффект "пустой пикирующей авиабочки". Его применяли ещё в годы Великой Отечественной войны. Причём, впервые это сделали фашистские лётчики. Чтобы поколебать стойкость наших обороняющихся солдат.
- Нет! - говорю я. - Наши вертолётчики не согласятся!.. Они же не садисты какие-то!
- "А зря!"

Мы смеёмся... И наши разговоры... То есть аналитическое обсуждение окружающей обстановки... Стало быть, выработка возможных вариантов выполнения боевой задачи... Всё заканчивается. Будем как всегда... Обходиться своими собственными силами... Да всеми имеющимися средствами.
Но на часы мы всё же поглядываем... Скоро полдень.
- Ну, что там у вас новенького? - спросил я своего снайпера из тылового дозора. - Никто у вас там ничего не забирает?
Сегодня он пришёл за сухпаём намного раньше. Как и было ему приказано.
- Да нет! -ответил молодой солдат и внезапно улыбнулся.
- Чего смеёшься? - спросил я уже построже.
- Да этот Гамлет!..
- Что там ещё? -спросил я всё ещё улыбающегося солдата.

Как оказалось... Лейтенант Златозубов хоть и начал подкармливать своего новичка-прапорщика, но одной банки каши в день ему было явно недостаточно. Поэтому "слегка проголодавшийся" Гамлет отправился в кустарник, как он сам сказал, "за подножным кормом". Там он начал собирать красненькие плоды дикого шиповника, складывая их в большой карман бушлата. Как известно, голод - не тётка!.. А на войне и подавно!.. Поэтому прапорщик Гамлет насобирал полный карман мёрзлого шиповника. Затем этот "доппаёк" был рассыпан для просушки на плащ-палатке.
- А тут прилетел вертолёт! -рассказывал снайпер. - И ветром всё унесло! И плащ-палатку, и весь его шиповник!
Мы немного посмеялись над мучениями бедолаги-прапора... Но уже через несколько минут забыли про него. Нам сейчас было не до того! До полудня оставалось 20 минут... Да и сам Гамлет в тот момент был занят другими делами и совершенно иными помыслами...
Прилетевший сегодня утром вертолёт был не из Ханкалы, а из штаба местной группировки. Ми-8 приземлился за кустарником. Однако боевики стали обстреливать нашу вертушку безостановочно, то есть когда она опускалась и пока находилась на земле. Когда Ми-8 начал взлетать, огонь боевиков усилился и в воздухе стали рваться какие-то боеприпасы. Поэтому нам приходилось всё это время вести ответный огонь по селу.
Боеприпасов нам привезли много. Но это были в основном патроны разного калибра. Приятным исключением оказались 3 ящика с огнемётами "Шмель". Как и тогда, мы со Златозубом поделили РПО поровну. На каждую группу опять вышло по 6 "Шмелей". Завтра нам предстояло выстрелить их все. Даже Златозуб решил сперва обстрелять село "шмелями", когда доберётся до фермы... И только потом бежать дальше.
-Смотри-смотри!.. Вторая группа совсем обнаглела!

Я посмотрел туда, куда указывал Стас. К рощице неспешно шли двое солдат, которые вели за собой пойманную корову. Вокруг шеи бедного животного был намотан чёрный электрический провод, второй конец которого был зажат в крепкой солдатской руке.
- Совсем обнаглели! - повторил Гарин, упорно не сводя своих загоревшихся глаз с этой коровёнки.

Вот златозубовские "ребята-пастушата" дошли до рощицы и остановились. К ним вышел сам командир...
- Смотри-смотри! -сказал Стас вполголоса. - Что сейчас буде-ет!
Как оказалось... Навстречу "вконец опупевшим" бойцам... (Так их назвал сам Валера...) Навстречу им вышел "рыжий злобный великан"!.. (Так высказался уже Стас!)
- Сейчас он их всех... Или перестреляет!.. Или съест!.. Живьём!

Однако надежды старшего лейтенанта Гарина не сбылись. Командир второй группы ещё раз обматюкал своих обленившихся подчинённых, затем он вместе с ними отошёл в поле метров на десять... Там-то бедное жертвенное животное и было принесено в эту самую жертву!.. Оно практически не мучалось, ибо рыжеволосая рука была тверда и точна. Бесшумная пуля попала прямо в коровий лоб и дагестанская бурёнка моментально испустила дух.
- Пойду-ка я... Схожу... К ним в гости!

Ведь в поле потянулись остальные златозубовские разведчики. Старший лейтенант Гарин быстро собрался и ушёл. Обратно он возвратился минут через 10, принеся с собой добычу - кусок мяса килограмма на два.
- Надо бы хоть раз здесь шашлык пожарить! -заявил Стас, усаживаясь у костра. - Алик, на тебя резать?

Вообще-то я уже рассказывал ему про свои недавние мучения... Поэтому Гарин нисколечко не удивился моему отказу.
- Кто хочет мяса? -спросил Стас, нанизав на свой шомпол здоровенные куски. - Тут ещё осталось.
Несколько моих бойцов тоже захотели полакомиться военным шашлыком. Правда, им тоже пришлось сходить к коровьей туше. Их там не обидели и обратно они пришли довольные-предовольные.
- Только потом... -сразу же предупредил я любителей жареной говядинки. - Чтобы после вас тут всякие ошмётки не валялись!

Солдаты пообещали, что после их пиршества на днёвке будет чисто и культурно.
- Ну, ладно. - сказал я, уже в который раз взглянув на часы. - Только побыстрее давайте! А то скоро полдень.

Любители военного шашлыка заторопились... Они тоже знали и помнили про полдень.
Наконец-то... Мои часы показывали уже 11-50.
- Так!.. Внимание! - скомандовал я. - Всем в укрытие! То есть в канаву! Фишка тоже!

Сегодня в полдень по селу должна была сработать одна установка Град. Причём, сработать для пристрелки и психологического устрашения боевиков. БМ-21 должна была выпустить всего "полпакета", то есть половину своего боевого залпа. Нас предупредили об этом утром, поэтому к назначенному часу "12:00" все солдаты и офицеры сидели в канаве.
Ведь нам также сообщили о том, что из-за частой работы у нашей реактивной артиллерии изношены не только стволы. Ведь эти Грады начали свою боевую службу ещё в Афгане. Воронёная сталь стволов изрядно устала, остальная "матчасть" тоже "не помолодела". А ещё в батарее РСЗО из-за отсутствия денег на ремонт не было специальных машин, предназначенных для учёта топографических особенностей и метеорологических условий, которые могут влиять на траекторию полёта снарядов. И поэтому сегодняшняя точность попаданий зависела от умения старшего офицера батареи математически правильно рассчитать исходные данные для стрельбы.
Потому-то мы и сидели сейчас на дне канавы, искренне надеясь на точность расчётов артиллеристов. Комбатовская днёвка, вторая группа и даже удалённый от нас 8-й батальон - все мы сейчас прятались в нашем "длиннющем арыке" и напряжённо ждали... Ждали, когда же громыхнёт?..
Но усидеть в укрытии было очень трудно... И за 2 - 3 минуты до залпа я и Гарин не выдержали: молча посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, выскочили из канавы, а потом наперегонки заняли на валу удобные места. Причём с биноклями в руках.
Моя секундная стрелка уже проскочила отметку 12... Когда где-то в далёкой призрачной тишине раздалось какое-то странное гудение. Или какое-то непонятное завывание... Несколько секунд спустя в воздухе что-то прошелестело и сразу же впереди разорвались первые снаряды... И тутже ещё, и ещё... В следующие секунды перед нами с оглушительным грохотом взметнулись ввысь огромные фонтаны из огня и земли. А рядом с ними ещё и ещё... Яркие вспышки и оглушительно ревущий грохот, багровокрасное пламя и разлетающиеся с пронзительным визгом осколки, густой серый дым и чёрные фонтаны земли... Всё это смешалось в один грохочущий фейерверк... Вернее, в смертоносный кавардак и хаос... Точнее, в апогей войны... То есть в самый настоящий кромешный ад!
И всё же... Сегодня госпожа Военная Удача была явно на стороне артиллеристов: только 2 первых снаряда попали в дома на северной окраине Первомайского, все остальные "градины" разорвались между селом и заброшенной фермой. Хоть до этих разрывов и было метров 300, но зрелище оказалось поистине впечатляющее... Такого я никогда ещё не видел... Да и не слышал... Меня особенно поразил ужасающе долгий ревущий грохот разрывов... Даже когда на поле перестало взрываться, над нами всё ещё пролетали визжащие осколки.
Когда вокруг наконец-то установилась тишина... Мы со Стасом посмотрели друг на друга и протяжно выдохнули...
- Пиздец!..
- Охуеть!..

Кто из нас какое именно слово произнёс... Это сейчас было не так уж и важно. Но от только что увиденного зрелища мы оба всё ещё оставались в шоковом состоянии. Сотни килограмм взрывчатки сдетонировали за считанные секунды и в эти несколько мгновений там был настоящий ад. Наверняка там всё поле было перепахано воронками...
- Фу-у!
Это ударной воздушной волной или же просто ветром до нас донесло противный запах тротила...
- Тра-та-та-та! Фью-фьють!
Это через минуту после окончания обстрела из Первомайского послышалась внезапная и яростная стрельба из множества стволов. Потому-то над нами и засвистели пули... Это радуевские боевики опомнились после столь стремительного и сверхмассированного обстрела... Который стал для них полнейшей неожиданностью... И теперь они, видимо опасаясь последующего штурма, стали безостановочно поливать огнём всё вокруг.
Мы не отвечали на эту стрельбу, поскольку не видели в этом никакой необходимости. Через несколько минут радуевцы стали постепенно успокаиваться...
И всё же два-три отдалённых разрыва заставили меня опять подняться на вал. Поначалу я было подумал, что на восточной окраине Первомайского снова завязался бой... Но там ничего такого не наблюдалось.
- Да-а!.. Если завтра по деревне ударит вся наша артиллерия, то я не завидую боевикам и заложникам. - с нескрываемым сожалением сказал Стас. - Ведь полдеревни сметут к чёртовой матери!

Он сейчас сидел у костра и с сосредоточенным видом ковырял палкой остывшие угли. Ведь его военный шашлык ещё не дожарился... Как впрочем и все остальные... Принесённая в жертву корова, надо полагать, тоже была рекордсменкой по бегу с препятствиями.
- Полдеревни сметут! - повторил Стас всё тем же задумчивым тоном - К чёртовой матери.
- Ну, они же будут обстреливать крайние дома. - предположил лейтенант Винокуров, устраиваясь под навесом. - И вообще... Разлёт снарядов вроде бы не такой уж и большой.

Саша поднялся на вал сразу же после окончания обстрела и он ещё успел увидеть последние взметённые вверх фонтаны. Что также произвело на него большое впечатление.
Я продолжал сидеть на валу в своём окопчике. Откуда-то из камышовых джунглей опять заработала агитационная установка, которая наверняка подъехала к селу поближе. Она любезно сообщила радуевцам о том, что завтра снаряды будут рваться в самом селе. Её было слышно намного лучше, чем в предыдущие дни. Я попытался отыскать среди камышовых зарослей этот БТР или хотя бы его четырёхугольный раструб... Но всё оказалось опять тщетным. Видимо, наши спецпропагандисты с агитаторами научились хорошо маскироваться.
Не знаю, обнаружили ли этот бронетранспортёр чеченцы... Но они открыли по нему такой яростный огонь, что я даже начал волноваться... Наверняка, террористы очень обиделись на наш БТР с матюгальником, который так беззастенчиво и вообще без каких-либо сожалений сообщил им о завтрашнем обстреле села артиллерией и Градом.
Однако вся злость вконец разбушевавшихся радуевцев оказалась безрезультатной. Когда их огонь окончательно стих, наш бронетранспортёр продолжал говорить и говорить. Правда, чуть потише и не так разборчиво. Скорей всего наши военные пропагандисты незаметно отъехали назад на более безопасное расстояние. Их громкоговоритель бормотал ещё с полчаса, а потом совсем замолчал. Стало тихо...
Без всяких на то сомнений радуевские боевики тоже слышали предупреждения о завтрашнем артобстреле. Правда, они поняли всё это и без агитмашины. Уж кто-кто... Но провоевавшие с новогоднего штурма Грозного чеченцы очень хорошо знали, что такое артиллерийская пристрелка и массированный артобстрел населённых пунктов. Поэтому среди радуевцев возникло напряжённое и гнетущее ожидание завтрашнего утра.
Отправляясь в вооружённый рейд на Кизляр, почти все они знали то, что их может ждать на земле Дагестана. И поэтому большинство фанатично настроенных террористов уже не боялись своей смерти. Единственным их желанием сейчас было только одно - уничтожить как можно больше своих врагов. А при артобстреле они были бессильны со всеми своими автоматами, пулемётами и гранатомётами... С этим стрелковым вооружением боевики сами становились беззащитными, ибо все они не могли ничего поделать против артиллерии, которая будет бить по селу издалека... Безжалостно и методично уничтожая Первомайское со всеми находящимися в нём людьми...
Понимали всё это и заложники, которых радуевцы по-прежнему содержали в центре села в молельном доме. Теперь они перестали быть для боевиков объектом политического шантажа России и даже предметом торга с властями Дагестана. При массированном артобстреле все заложники переставали быть и живым щитом террористов. И завтра многие кизлярцы могли погибнуть в равной степени как от снарядов федеральных войск, так и от рук озверевших "радуевских волков".
Всё это понимало и командование "диверсионного батальона". В подвале сельского дома, где располагался штаб Радуева, сейчас было напряжённо и тихо. Над столом с картой склонилось несколько человек. Это были полевые командиры, чьи отряды-роты и входили в состав "диверсионного батальона" Салмана Радуева. Сейчас они напряжённо разрабатывали свой новый план.
Село Первомайское находилось в плотной осаде. С запада на разрушенном мосту были российские солдаты и ещё одна БМП, взамен сгоревшей. На южном и восточном направлениях простирались голые поля, за которыми также расположились федеральные войска и многочисленная бронетехника. С севера, за каналом и камышовыми зарослями тоже были видны российские солдаты и несколько боевых машин пехоты.
Единственным направлением для возможного прорыва оставался северо-запад. Там тоже находились российские военные, однако с ними не было ни одной единицы техники. А ещё за этими позициями имелось то, что перевешивало многое другое - там над труднопреодолимой рекой Терек пролегали старый деревянный мост и в ста метрах южнее железная труба-дюкер. А там и до границы с Чечнёй всего сотня метров. Оставалось только провести доразведку и уточнить самое главное: есть ли мины на подходах к реке, сколько на этих позициях солдат и какое у них вооружение...
Перед Салманом Радуевым сейчас стоял один-единственный вопрос: Кто?.. Кто проведёт эту доразведку?.. Ответа на этот вопрос пока не было... ПОКА не было.
В дверь негромко постучали и охранник впустил в комнату двух журналистов, несколько дней находившихся в селе. Сейчас они уже были не рады тому, что сами вызвались отправиться в Первомайское. Им хватило одного штурма, а тут намечался и второй.
Сидевший за столом чеченец равнодушно глянул на приведённых и негромко сказал:
- Слушай, Яшя-а!.. Сейчас мы тебя отпустим...

Старший журналист мгновенно встрепенулся от услышанного и весь обратился во внимание, стараясь не пропустить ни единого слова.
- Пойдёшь на мост, где БМП сгорела. Там скажешь, что ты журналист. Покажешь свои документы и скажешь, что мы тебя отпустили и ты улетаешь в Москву. Понял?

Старший журналист нервно сглотнул и кивнул головой. Почему-то у него противно засосало под ложечкой и задрожало левое колено. Он не мог поднять взгляд и посмотреть в глаза говорившему... И только переводил свой блуждающий взгляд то на карту, то на руки этого боевика... Спокойно так лежавшие на столе.
Чеченец продолжил:
- Потом пойдёшь за насыпью направо и там, где кончается кустарник, посчитаешь, сколько там солдат и какое оружие у них. Сообщишь нам, сколько их там. И потом можешь улетать куда хочешь. У нас останется твой напарник. Если ты нас обманешь - мы его убьём, а потом и тебя... Наши люди найдут в Москве и прикончат. Сделаешь, как я тебе сказал - мы его сразу отпустим. Всё понятно?

У старшего журналиста сразу отлегло от сердца. Но смелости хватило лишь взглянуть на секунду в глаза говорившему.
Он перевел дыхание и скороговоркой выпалил:
- А как я вам сообщу обо всём?
- Мы дадим "Моторолу". Тебе покажут, как на ней работать. Через 15 минут ты уходишь. Всё понял?

Сидевший за столом взял в руку миниатюрную, с ладонь, радиостанцию и протянул её газетчику. Тот быстро подался вперёд и выхватил эту "Моторолу", будто в ней заключалось его спасение.
Второй сидевший боевик негромко сказал что-то по чеченски. На что первый ответил ему, что всё помнит...
И этот чеченец тутже добавил по русски:
- Да-а!.. Чуть не забыл!.. Там, за кустарником, пройдёшь от позиций федералов до реки. Скажешь, сколько там воды.
Журналист не мог понять, в чём здесь подвох?!.. Но попытался что-то придумать, что уровень воды в реке можно посмотреть и с разбомблённого моста... Но было уже поздно и он только кивнул головой.
Чеченец перевёл взгляд на охранника, показал ему на фотокорреспондента и сказал опять на русском:
- Будешь держать его при себе!.. Иди!..
Охранник молча кивнул, ткнул стволом автомата в бок нового пленника и вывел его из комнаты. Взятый в заложники фотокор перед дверью успел обернуться и бросить на своего напарника напряжённый взгляд... Всё ещё надеясь выпутаться из сложившейся опасной ситуации.
После того, как на окраину села увели старшего журналиста, в подвале стали собираться... Когда аккуратно сложили карту и убрали её в карман... Заговорил и третий полевой командир... До сих пор молчавший боевик с бородой.
- А если он обманет?!.. -спросил бородатый командир. - Что тогда будем делать?
- Не обманет!..-ответил чеченец, дававший газетчику указания. - Ради денег он не побоялся прийти к нам... А теперь... Он слишком сильно любит свою жизнь, чтобы нас обманывать!.. Пойдём готовить людей!..
И все трое отправились наверх. Подвал опустел.
.........

Глава 17. И СМЕХ, И СЛЁЗЫ... И СМЕРТЬ, И ГРЁЗЫ...

День был в самом разгаре. Яркое-преяркое солнышко продолжало свой путь по СИНЕголубому небосводу. Сплошные облака, которые на рассвете виднелись где-то далеко на юго-западе... От горизонта они постепенно продвинулись в нашу сторону и теперь занимали чуть ли не полнеба. Но над нами всё ещё было по-прежнему... Ясное небо... Яркое солнце... И непривычно тёплый день.
При такой приятной погоде, да ещё и в спокойной обстановке... Тем более после сытного обеда и при остальных умиротворяющих мелочах нашего военно-полевого быта... В общем, мы сидели у костра и, в который раз за день, баловались чайком... Ну, и естественно слушали военные байки.
-А вот мне случай рассказывали...-Лейтенант Винокуров выхватил из огня горящую ветку, прикурил от неё и продолжил. -В каком-то полку в Молдавии один капитан-десантник возвращался ночью домой со свадьбы. До дома не дошёл, готовый был в умат. Упал на полдороге под забором и уснул на травке. Тут проезжают менты на уАЗике. Подъехали, осмотрели, принюхались, из-за перегара дыхания не учуяли и отвезли товарища капитана прямо в морг. В общем, приняли его за мёртвого. А в этом морге сонные санитары тоже толком не осмотрели его и забросили тело на стол, в общую кучу... Ну, и спокойненько себе ушли. А где-то под утро капитан от холода проснулся, осмотрелся... Понял, куда он попал и решил спьяну почудить.
Вокруг стало тихо. Даже солдаты, снаряжавшие ленты к пулемёту, отложили патроны и слушали Винокурова, разинув рты. На костре начал выкипать кем-то позабытый чай в консервной банке.
- А утром санитары заходят в мертвецкую и видят следующую картину: все покойники стоят у стены, построенные в одну шеренгу. Но это ещё не самое главное!.. Правофланговый покойник в военной форме вдруг командует: "Равняйсь! Смирно! Равнение на-лево!". Поднимает руку к козырьку и чётким строевым шагом идёт докладывать санитарам. Ну, как будто это его полковое начальство. А когда капитан из строя выходил, то слегка толкнул ближнего жмурика и вся шеренга, которая раньше на него опиралась, тоже за ним чуть-чуть подалась. Но не упала! Ну, как будто выполнила команду "Равнение на-лево!" Короче говоря, подходит этот "военный покойник" к санитарам, остолбеневшим, и начинает им рапортовать, что в строю столько-то мертвецов, один в наряде, старший команды жмуриков - капитан такой-то!..

Кто-то от внезапно прорвавшегося смеха откинулся назад и своей ногой нечаянно опрокинул в огонь баночку с чаем. В костре сразу же зашипело. Но это мало кто заметил. Было не до того.
- В общем... У одного санитара сразу же случился разрыв сердца!.. А у второго... Крыша поехала от такого зрелища...

Минуты через две чей-то дрожащий от смеха голос спрашивает:
- А ЭТОМУ капитану потом ничего не было?
- Да нет!.. - говорит лейтенант Винокуров. - Родственники санитаров конечно же хотели в суд подать на него... То есть уже даже подали!.. Но этого капитана его друг-адвокат отмазал. Санитары сами были виноваты!.. От него же перегар - на гектар!.. А они живого человека бросили к трупам. Если бы он, капитан, проснулся утром трезвый, то тогда бы крыша поехала у него.
- Это точно. - сказал Стас, вставая в полный рост и потягиваясь.

Когда окружающая аудитория успокоилась... Тогда и старший лейтенант Гарин решил порассказать о своих жизненных случаях...
- А у нас в бригаде служил один капитан, Сазонов Юра. Так он под конец службы тоже чудить начал. Раньше вроде бы всё нормально было - в училище он, говорят, по 200 раз мог подъём переворотом делать. А вот после Афгана и Азербайджана... Началось!.. Сперва он прямо-таки ударился в восточные единоборства, особенно в карате. Построит свою группу на плацу и начинает с бойцами разные приёмы изучать.

Тут Стас отхлебнул чайку и сразу же продолжил:
- Я один раз шёл из штаба и сам видел, как он подсечку отрабатывал. Боец закинул ногу ему на плечо и ждёт, когда товарищ капитан ему подсечку сделает. Пять минут... Десять... А товарищ капитан в правой руке держит книжку и читает её... Но левой своей рукой Юра держит солдатскую ногу на своём плече... Ну, чтобы боец не смог убрать её раньше того, как он полностью не прочитает все нюансы этой подсечки. Вот стоит "сэнсэй" Юра Сазонов и внимательно так, вдумчиво изучает по книжке карате. А бедный солдат уже не может так стоять враскорячку!.. Он и так уже полчаса стоит... Мучается... И уже просит других солдат, чтобы они поддержали его. То есть руками подержали... Но Юра показывает им кулак и боец продолжает стонать и стоять с запрокинутой вверх правой ногой. Когда товарищ капитан прочитал всё что нужно про этот приём и убрал свою левую руку, то солдатик и так упал. И никакой подсечки ему не понадобилось...
- Да-а, круто он тренируется!.. - со смехом говорит лейтенант Винокуров и прикуривает от ветки свою погасшую сигарету.
- А мне рассказывали, как Юра Сазонов со своей группой поехал из Владикавказа в Назрань сопровождать одного начальника.

Это уже я вспомнил другую историю. Ведь Юра Сазонов был знаменит на всю нашу 22-ую ОБрСпН.
- В 93-м году от нашей бригады отправили одну роту во Владикавказ, чтобы бравые ребята-спецназовцы охраняли генералов и полковников, когда они по своим делам куда-то выезжали. И вот на такое боевое сопровождение отправился Юра!.. естественно с группой!.. Вот приехали они на бетеэре в Назрань, доставили куда нужно одного московского гаврика и поехали обратно. Они ещё по городу едут, вдруг Юра видит книжный магазин! И сразу же приказывает водителю остановиться возле него. Товарищ капитан слезает с БТРа и прямо с оружием в снаряжении заходит в магазин. Там он конечно же находит книжку про карате. А в кассу - очередь, поэтому Юра начал читать её прямо там!.. Вот он расплатился за книгу и продолжает читать. Ну, это же так интересно!.. Карате! Глаз не оторвёшь!.. И вот!.. Сидят бойцы на броне и видят, как читающий книжку командир группы выходит из магазина и идёт куда-то по улице. Его сержант окликнул, но Юра только махнул ему рукой и, не оборачиваясь, крикнул, чтобы ждали его здесь. Ну, приказ есть приказ!.. Ждать так ждать!. .И вся группа продолжает сидеть на БТРе. То есть ожидать возвращения своего командира. Как и приказано!.. А их товарищ капитан спокойно себе свернул за угол, дошёл до остановки, сел в городской автобус и доехал до автовокзала. И всё это время он читает!.. как ингуши у него оружие не отобрали - это уму непостижимо!.. Так, ты мне там чай оставишь или нет?!

Этот вопрос мной задан вовремя и слегка раздосадованный Стас протягивает мне наполовину выпитую жестянку с чаем.
- А я подумал, что ты не будешь!.. И поэтому не хотел тебе мешать.

Я отхлёбываю первый глоток и продолжаю рассказывать дальше:
- Горло-то иногда надо промочить!.. Так вот!.. В Назрани Юра садится в междугородный автобус и доезжает до Владикавказа, затем добирается до общевойскового училища, где они тогда располагались. Заходит с книжкой в казарму, сдаёт своё оружие и боеприпасы дежурному по роте и идёт в офицерский кубрик, чтобы читать про своё карате дальше. А дежурный сидит в ружпарке, ждёт всю остальную группу... А никого нет!.. Кроме товарища капитана!.. Вот лежит он на кровати с книжкой и тут в кубрик заходит начальник штаба отряда, который знает Юру как облупленного!.. И начштаба на всякий случай спрашивает: "Юра, а где твоя группа?". Капитан Сазонов на секунду отрывается от книжки, смотрит ясными глазками на товарища майора и преспокойненько так говорит, что его группа сейчас сдаёт оружие в ружпарке. Но в казарме что-то подозрительно тихо и начштаба идёт лично проверить сдачу оружия солдатами сазоновской группы. А в ружпарке сидит один дежурный по роте и отвечает, что был сдан только один автомат товарища капитана, а бойцов его не видно и даже не слышно. Тут майор Дядькин начинает подозревать что-то нехорошее и быстренько так выбегает на крыльцо... И видит, что ни солдат, ни оружия, ни самого бронетранспортёра!.. То есть всей разведгруппы нету и в помине!.. Начальник штаба бежит обратно в кубрик и начинает трясти Юру за шиворот, громко матерясь и спрашивая про юрину группу. Тут капитан Сазонов еле-еле отрывается от книжки и спокойно так говорит: "Как нету группы?!.. Ах, да! Я же их в Назрани оставил!..". А ведь тогда ингуши наших российских солдат на раз-два разоружали. Поэтому товарищ майор разорался ещё больше, вырвал у Юры книжку, которую тот попытался читать дальше... Представляешь, да?!.. Дядькин тянет на себя эту книжонку, а Юра, не отрываясь глазами от текста, за нею тянется!.. И смех, и грех!.. В общем, начальник штаба стал допрашивать капитана. Наконец-то Юра вспоминает, что оставил группу в Назрани около какого-то книжного магазина, что он купил интересную книжку про карате и стал её читать, что до Владикавказа он добрался автобусами и так далее. Но самое главное, то есть где именно... Этого Юра не помнит!.. В Назрани! Около книжного магазина! И всё!..
Сразу же объявлена тревога!.. Пока только по роте!.. А начальник штаба сажает в кузов Урала двух солдат с оружием, сам с Юрой садится в кабину и все они со страшной силой едут в Назрань. Они быстро нашли этот книжный магазин, который уже закрылся. А рядом стоит наш бронетранспортёр с группой без командира. Уже темнеет, вокруг какие-то подозрительные личности шастают... А наши голодные и злые бойцы выставили оружие во все стороны и ждут возвращения своего командира группы. Пока они стояли на улице, к ним несколько раз подходили разные кавказцы и в-открытую интересовались, чего это они тут делают. Но замкомгруппы был толковым и отвечал, что вот-вот подъедет ещё один БТР, которого они и дожидаются. Если бы стемнело окончательно, то их точно бы разоружили. Ведь приказ-то был - "Ни в коем случае не стрелять!". Но тут подъезжает Урал с нашим командованием!.. Через минуту все солдаты и офицеры благополучно трогаются обратно и в 11 часов вечера возвращаются во владикавказское училище. Но Юру после этого случая так далеко уже не отпускали! И замкомгруппы тоже вызывали на инструктаж перед поездкой. Так, на всякий случай.
- Товарищ старшлейтенант, а этот капитан в какой роте сейчас служит? - настороженно интересуется один разведчик.

Я ОСТОРОЖНО ставлю свой чай разогреваться на костёр и только потом отвечаю:
- Ваше счастье, что он уже на пенсию уволился.
- А то бы прямо на снегу всей группой карате изучали!.. - добавляет наш оперативный офицер.

Мы со Стасом хорошо знали капитана Сазонова. Он долго увольнялся из нашей бригады. Пока ему наконец-то не выплатили все причитающиеся оклады и надбавки. Юра уехал к жене в Донецк и, когда он проснулся поутру после праздничного застолья... Тогда-то и выяснилось, что все его денежки куда-то пропали... В общем... Бедный Юра вернулся обратно в Аксай... Где он теперь и пытается устроиться на более-менее нормальную работу.
Такими были, надо полагать, далеко не последние злоключения капитана Сазонова. В 93-94-ых годах он был, пожалуй, самой колоритной натурой нашей бригады. Едва только вдали показывалась его крепенькая фигура с неизменной чёрной сумкой на боку, как на лицах присутствующих сразу же появлялись улыбки. Когда Юра подходил ближе, его приветствовали громко и шумно, а порой и вовсе бесцеремонно: хлопали по плечу, хватали его буйную шевелюру, интересовались новыми "незадачами"... Особо бесцеремонные лезли в чёрную спортивную сумку, чтобы опять убедиться в том, что там есть обязательный батон и непременная бутылка кефира.
На все эти беспардонные моменты Юра Сазонов не обижался. Он лишь улыбался по-детски бесхитростной улыбкой и искренне рассказывал о своих очередных проблемах. То начфин не хочет платить ему такую-то надбавку без эдакой-то выписки из приказа... То в делопроизводстве женщины вечно заняты, чтобы выдать справку для пенсионного дела... То ещё что-то...
Мне было по-настоящему жаль... Что тяжеленные жернова офицерской службы(* ПРИМ. АВТОРА: Это когда снизу особо стойкие оловянные солдатики... А сверху твердокаменное начальство с пуленепрошибаемыми лбами...) всё-таки довели крепкого мужика до такого вот состояния... Что теперь от него осталось, пожалуй, лишь его внешнее подобие... Что сейчас он живёт больше по привычке или по инерции... Что его внутренний стержень-кремень искрошился не сколько от пуль и осколков, а столько от острых шпор начальничков, женских стальных коготков и всепереламывающих зубов всех прочих...
Впрочем, мне в ту пору и самому приходилось несладко. На мне тоже тогда ездили начальнички... Беспрестанно подгоняя и понукая... Острые бабьи когти вырывали из меня кровоточащие куски плоти и души... А по-акульи загнутые зубы...
Тут моё самокопание было прервано бесцеремонным возгласом свыше.
- Товарищ старшлейтнант!.. - позвал меня наблюдатель с фишки. - Наши бесстыжие связисты опять к нам за водой идут.

От днёвки комбата в нашу сторону действительно шли 2 радиотелеграфиста, причём с 4 котелками в четырёх руках. Они бодро топали по тропинке, ничего не смущаясь и, очевидно, никого не побаиваясь... И от одного только их вида я непроизвольно сжал челюсти... А затем даже скрипнул зубами.
Приданные в нашу группу связисты были в тот же день отобраны обратно и потом они располагались отдельно рядом с комбатом. Они имели свой костёр, ночевали и дневали там же, но за сухим пайком и водой приходили к нам в группу. В этом не было бы ничего крамольного, если б не один немаловажный момент!.. Если сухпай доставлялся сюда вертушкой, то воду мои солдаты набирали в баки на реке и затем тащили их больше полукилометра до нашей днёвки. Радисты в этом процессе участия никогда не принимали, но нашу водичку хлебали регулярно и без ограничений.
Так продолжалось несколько дней, пока я не решил отправить за водой именно связистов. В штурме они в тот понедельник не участвовали. На посты заступали только ночью, да и то часто спали в дозоре. Когда же я "предложил" им сходить хотя бы один раз за водой на речку, то они сразу же нашли сотню отговорок: сейчас им приказали связь прокачать, потом надо свернуть одну радиостанцию и развернуть другую, после чего им потребуется полчаса на растягивание антенн и противовесов, воду они набирают только для комбата, а сами топят для себя снег и так далее, и тому подобное.
Если бы не близость высокого начальства, то наши доблестные работники телеграфного ключа сходили б тогда за водичкой как миленькие, причём, не один раз. Но в тот понедельник, услыхав их замаскированный отказ, нам просто пришлось отправить обоих связистов с пустыми котелками в далёкую пешую прогулку. Заодно и посоветовав этим халявщикам поискать водопоя в другом месте.
Им повезло!.. И весь следующий день наши радисты ходили во вторую группу и беспрепятственно набирали там воду "для комбата"... Пока это заклинание действовало на моего рыжего собрата. Но вскоре и там смекнули, что один комбат просто физически не может выпивать в день по 20 котелков воды. Прогнали их и оттуда. Причём, весело подгоняя пинками-поджопниками.
Полдня штабные водоносы не показывались ни у нас, ни по направлению к реке, ни тем более в рощице. Однако жажда взяла своё и связисты опять пошли на свой бесстыжий промысел. Причём, пошли под прикрытием вечерних сумерков и кучи валенков на дне канавы. Что в лишний раз подтверждало их бессовестность! Они благополучно прокрались по канаве к нашим двум пустым термосам и начали втихаря черпать воду из стоявшего рядом бака. Первым по этому поводу возмутился лежавший на валу гранатомётчик. Потом начал роптать и весь остальной народ нашей группы, пока я не заметил это безобразие. Связисты молча вылили воду обратно в бак и так же тихо ушли. Все опять начали заниматься своими делами... Как вдруг над нами раздались возмущённые вопли нашего батяни.
- А-а-а!(Ну, и так далее!)

Я попытался было объяснить майору Перебежкину истинную суть недавнего отлучения связистов от нашей воды, но это оказалось бесполезно. Вода была опять набрана в котелки, причём нашими же руками да в наши же котелки!.. После чего с двумя моими бойцами наша драгоценнейшая жидкость отправилась к костру комбата. Тогда я, красный от злости, лишь окликнул связистов, сложил левую ладонь трубочкой и несколько раз ударил правой ладонью по верхнему торцу левой... Дескать... То есть, придёт моё время-времечко... И я тогда вам покажу, где в Тереке раки зимуют!
Это незабываемое происшествие случилось вчера. И вот теперь знакомые нам своей бесстыжестью водоносы-связисты опять идут к нам с котелками в руках. Когда они подошли, все умолкли и уставились на их бессовестные рожи.
- Что, опять вас комбат за водой послал? - как бы невзначай спросил Стас.

Я сидел у костра и, услыхав утвердительный ответ связистов, попросил стоявшего рядом Бычкова посмотреть, где сейчас находится наш комбат.
- Стоит у своего костра и смотрит в нашу сторону. - сказал мне сержант, как бы не подавая вида.

Всё это водохлёбское дело опять принимало нехороший оборот. Что грозило весьма печальными последствиями... И зародившееся вчера двустрочие "Челюсть акулья... Хватка питбулья..." Это могло так и остаться невостребованным фольклорным фрагментом. И легендарный солдатский эпос о незабвенном комбате потерял бы очень много. А комбат всё стоял и смотрел. Пора было принимать решение.
- Ну, ладно, набирайте!.. - проворчал я. - Но на следующий выход я возьму вас опять в свою группу. Тогда уж вы воды натаскаетесь. И дров нарубитесь.

Мне сейчас не было жалко воды для этих связистов, но принцип социальной справедливости должен соблюдаться всегда и везде!.. А уж тем более здесь - на войне!.. Мы все тут находимся в одной лямке, которую нужно тянуть равномерно всем. Конечно, офицеры не ходили за водой и дровами, но груз ответственности за чужие жизни иногда давил на нас особенно тяжко.
Если на большой земле командир группы отвечал за солдата во всём, начиная от опрятного чистого внешнего вида и заканчивая обучением военным наукам... То здесь, на войне, он был в ответе не только за жизни своих бойцов, но и за успешное выполнение боевой задачи, исправность оружия, обеспечение боеприпасами и продовольствием, обязательную необходимость отдохнуть и поспать, очерёдность заступления на фишки и выполнение различных хозработ и многое-многое другое...
- А окоп связисты выкопали нормальный?- вспомнив, спросил я солдата-калмыка.
- Не совсем! - ответил он. - Я его потом целый час углублял. Очень мелкий был.

На следующий день после штурма села по приказанию майора-замкомбрига мы предприняли меры защиты личного состава, то есть каждый боец группы выкопал на верху вала по одиночному окопу "для стрельбы сидя". Как объяснил товарищ майор: "Так, на всякий случай!.." Не знаю, как он стал заместителем комбрига по воспитательной работе, но по повадкам в нём чувствовался старый и опытный вояка, немало повидавший и испытавший на своём веку.
Лично мне, как разведчику-спецназовцу, вся эта возня с окопами очень не нравилась. В бою, особенно в ближнем или ночном, каждый солдат должен постоянно передвигаться. А если он будет стрелять из одного окопа, то его на третьей-четвёртой очереди засекут и подстрелят. Тем не менее окопы мы вырыли и теперь каждый разведчик точно знал, где его место в бою.
Особенно хорошим получился окоп командира группы, то есть мой. В нём можно было удобно усесться и вести огонь, сильно не высовываясь. Свой командирский окоп я начал копать сам, но минут через пять весь мой энтузиазм испарился. И дальше им занимался солдат-калмык, который отличался деловитостью и сообразительностью. Хотя иногда он и пытался увильнуть от работы, но порученное дело всегда выполнял на совесть. Поэтому такое важное поручение было дано именно ему.
Вот и сейчас, сидя в моём окопе над днёвкой и внимательно наблюдая за окружающей местностью,именно этот "друг степей" первым заметил появление на нашем горизонте долгожданнной "барашки". То есть заветного "овчинного тулупа". Так мы называли какого-то начальника, постоянно одетого в чёрный постовой тулуп. Такой шикарнейший длинный тулупище с бараньим мехом вовнутрь и с широким овчинным воротником.
Этот военный счастливчик приходил на доклад к начальнику разведки со стороны разрушенного моста и, видимо, был главным десантником. Каждый раз его появление вызывало жгучую зависть у солдат: в таком тулупе можно было завернуться с головой и в самый сильный мороз спать на снегу, причём даже без костра.
Иметь в группе такое шикарное добро было бы очень полезно, особенно если нужно прождать в засаде или дозоре долгую зимнюю ночь. Я даже пообещал внеочередной отпуск тому солдату, который "свистнет" тулуп у его хозяина. Съездить домой на четырнадцать суток захотелось всем, но полковник-десантник, приходя к нашему начальству, никогда тулуп не снимал, и моим солдатам оставалось только издали наблюдать за "барашкой".
- Товарищ старшлейтнант, опять барашка пришла! - доложил с поста солдат-калмык. - То есть отпускной тулупчик!
- А что он делает? -спросил я, не поднимаясь. - У комбата сидит?
- Да нет. Стоит у зарослей с каким-то гражданским. - докладывал зоркий калмык. - Наверное, с журналистом каким-нибудь.

Как бы между прочим... Я медленно встал у костра, размял затёкшую спину и посмотрел в нужную сторону. Они стояли метрах в 70 от меня и в десятке метров от вала, рядом с кустарником. Одетый в постовой тулуп полковник увлечённо что-то говорил и показывал руками то на нас, то на вторую группу, то на далёких горнопехотинцев... Затем его левая рука вытянулась в сторону нашего тылового дозора у деревянного моста через Терек, за которым был дом лесника. Рядом с этим полковником стоял какой-то гражданский тип, одетый в голубые джинсы, короткую тёмносинюю болоньевую куртку и чёрную лыжную шапочку. Обут он был в чёрные полусапожки. Пока я смотрел на них, этот журналист нервно переминался с ноги на ногу и крутил головой по сторонам.
"Змэрз, Маугли!" - подумал я про газетчика.
Понаблюдав за ними ещё пару минут, я затем сел обратно к костру и приказал калмыку не спускать глаз "с этой парочки", а если полковник с журналистом пойдут в нашу сторону, то немедленно предупредить меня.
- Холодно зимою маленькой макаке. Ноженьки замёрзшие поджимает к сраке.

Это сержант Бычков выдал привычную фразу из солдатского фольклора. Он сейчас тоже наблюдал за незваными гостями. Услыхав это, я невольно засмеялся: сказанное сержантом со снайперской точностью подходило к наблюдаемой им картине с поджимающим высоко ноги человечком в гражданской одежде.
Засмеялся на фишке и солдат-калмык. Обычно Бычков говорил эту фразу в отношении мёрзнущих на посту разведчиков, которые от холода и ветра старались сжаться как можно сильнее. Так что теперь калмыку наверное было не только смешно, но и немного приятно... То есть услышать уже знакомые слова в отношении гражданского типа подозрительной наружности.
- А ты-то чего ржёшь?.. - со смехом спросил сержант контрактной службы, глядя на фишку.

Наш дозорный понял в чём дело и отвернулся в сторону села, чтобы засмеяться ещё громче. Но при этом он всё-таки вытянул поджатые под себя ноги.
- Смотри за ними! - окрикнул я калмыка. - Слышь?!
- Так точно! - ответили мне с фишки. - Уже наблюдаю!

Всех этих журналистов я недолюбливал. Были на то веские основания. Ведь это, пожалуй, самая первая из самых древнейших профессий!.. Продажность которой подтверждалась её же красноречием. Все эти репортёры и хроникёры, журналисты и корреспонденты, телеведущие и обозреватели... Ведь это именно они в наибольшей мере поспособствовали тому, чтобы денно и нощно перетираемые противоречия накалились до своего максимума. Когда появился слабенький огонёк, именно они помогли ему разгореться... Пока всё это противостояние Москвы и Грозного не превратилось в пожарище настоящей войны!
Никто из них не сделал ничего для предотвращения надвигающейся бойни. Никто из них даже не назвал истинной причины этой войны. Ни в предгрозовое лето 94-го... Ни в течении тревожной предвоенной осени... Ни даже в то затишье перед надвигающейся бурей... Когда дудаевцы разгромили свою оппозицию, после чего и начались наши военные приготовления. Так что всё это время ни о чём не подозревающие люди продолжали оставаться в своём обывательском неведении. Слушая то криминальные новости о чеченских бандитах... То вдумчивые аналитические обзоры о слабости российской политики... То исторические экскурсы в недавнее победоносное прошлое...
Зато теперь господа журналисты буквально смаковали каждую нашу военную неудачу и выпячивали успехи боевиков. Мёртвые тела наших российских военнослужащих цинично объяснялись их неумением воевать. А трупы дудаевцев и мирных жителей свидетельствовали о нашей чрезмерной кровожадности и бездумном использовании мощных боеприпасов. Разрушенные или сгоревшие дома чеченцев являлись прямым следствием беспощадной свирепости "федералов".
Так с телеэкранов обзывали подразделения нашей Российской Армии. Причём, это были российские телеканалы. И с их слов получалось так, что будто бы российские войска вторглись в качестве захватчиков на территорию другого суверенного государства.
И если бы этот газетчик стал приближаться к нашей днёвке, то я бы не стал с ним церемониться и приказал бойцам, чтобы они попросту прогнали бы этого журналюгу к его чёртовой матери. Причём, не только за принадлежность к столь древней профессии!
За нашей днёвкой в канаве на ящиках лежало полтора десятка одноразовых огнемётов и гранатомётов, которые были доставлены сегодня утром. Бойцы волокли тяжеленные ящики по снегу несколько сот метров, надрываясь и всё же преодолевая глубокие канавы. Потом мы распаковали "шмели" и "мухи", подготовив их на всякий случай к быстрому применению. И как командиру разведгруппы, мне не хотелось, чтобы кто-то посторонний пялил глаза на нас и наше вооружение.
А если действовать в строгом соответствии с директивами командования по боевому применению разведчастей спецназначения Главного Разведывательного Управления ГенШтаба Министерства Обороны, то этого незваного журналиста полагалось задержать и охранять в группе до окончания операции. Но иметь лишний рот и дополнительную головную боль мне не хотелось. Да и надо мной сейчас было очень много начальников поважней. Ведь комбат Перебежкин находился на своей днёвке и тоже видел эту непонятную гражданскую личность.
Присутствие десантного полковника на наших позициях, то есть на боевых позициях совершенно другого подразделения, да ещё и из совершенно другой структуры... Это было грубейшим нарушением как его Боевого Устава ВДВ, так и нашей Инструкции!.. Ведь мы тут не в бирюльки играем с боевиками Радуева... А стараемся уничтожить друг друга. Причём, самым натуральным и беспощадным образом!..
"А он привёл сюда к нам какого-то гражданского... Да ещё и выступает перед ним!.. "Посмотрите на меня, какой я важный!" Ещё тут руками показывает... Шёл бы... К себе!.. Да там и выпендривался!.."
Я сидел у костра и тихонечко злился. Лейтенант Винокуров спал под навесом и мне не хотелось его будить. Стасюга где-то шастал... Комбат Перебежкин ничего не предпринимал, а эти гаврики всё ещё стояли у кустарника... Правда, и в нашу сторону не шли. Перед ними была неглубокая канава... Но зато они сместились метров на 10 в сторону реки. Полковник всё говорил и говорил...
"И руками ещё машет!.."
И поэтому, когда мне с фишки доложили, что десантный полковник и журналист пошли в сторону нашего тылового дозора... Тогда я встал и лично в этом убедился. Однако они прошли ещё дальше - до деревянного моста... А затем направились по бережку на юг и у дюкера повернули обратно к десантникам. Всё это меня только порадовало.
Однако неприятный осадок всё же остался. И, как оказалось, не только у меня одного.
- Опять чей-то отпуск пропал. - сказал Бычков, спустившись с вала, откуда он наблюдал в бинокль за любопытной парой.
- Товарищ старший лейтенант, а если мы вдвоём тулуп добудем, то мы оба домой поедем?

Это один из разведчиков поинтересовался перспективой получения желанного отпуска.
- Да хоть втроём! -ответил я. - Но... Поедете по очереди.
- Да мы лучше засаду на эту "барашку" сделаем, когда он вечером придёт. - рассмеялся мой гранатомётчик-пулемётчик. - Оглушим, тулуп снимем и на духов свалим, как будто это они охотились за товарищем полковником.
- Ага, он потом орден получит за то, что живой остался при нападении боевиков, а ты всего лишь в отпуск поедешь! - лениво сказал Стас.

Он говорил с тропинки. Наверное, только что вернувшись из второй группы.
- Не-е!.. Нам лучше домой съездить. - ответил пулемётчик-гранатомётчик.

Я невольно улыбнулся. Все эти разговоры были конечно же просто лишь разговорами и никто из моих бойцов не собирался нападать на эту "барашку", однако речь в них шла не только о тёплом полковничьем тулупе, но и о возможности получения отпуска... Такого вожделенного солдатского отпуска!.. Что в свою очередь вызывало у разведчиков мысли о доме и родителях... А также согревающие душу воспоминания о сытой и тёплой довоенной жизни... Что хоть и незаметно, но всё-таки облегчало наше нынешнее положение. Это наше холодное и полуголодное житьё-бытьё.
2 дня назад, когда мы окончательно прекратили подкормку соседей, именно этот начальник десантного подразделения пришёл к нашему командованию... После чего я опять получил от майора Перебежкина приказ поделиться с ним продовольствием. Вернувшись на днёвку я скрипнул зубами и приказал Бычкову выдать обладателю тулупа и двум его солдатам 5 коробок сухпая, которые быстро исчезли в чужой плащ-палатке.
- Товарищ старшлейтенант, а пюре им давать? - услыхал я голос Бычкова.
Этого деликатеса у нас оставалось всего полкоробки, то есть штук 20. И я отлично понимал, что если пожертвовать сейчас половиной этих банок, то яблочным пюре будет лакомиться только бестолковые командиры. Тогда как их бойцам-бедолагам так ничего и не перепадёт. Поэтому я слегка раздосадованно посмотрел на своего щедрого заместителя, который уже понял всю неуместность этого вопроса и поэтому начал молча сворачивать остатки нашего продсклада.
Но пришельцы продолжали топтаться на месте, а полковник посмотрел на меня таким холодным и презрительным взглядом... Что я не выдержал и приказал контрактнику выдать им половину баночек яблочного пюре. Лишь бы они отстали.
Глядя на удаляющихся в сторону второй группы полковника и бойцов с узлом, наш оперативный офицер не выдержал и тихо матюкнулся.
- Я не пойму, что тут у нас продслужба ихней дивизии? - заявил Гарин уже обычным языком. - К ним вертушки тоже теперь летают и могут доставить им всё, что нужно. Если ты начальник, то обеспечь своё подразделение сухим пайком, чем вот так ходить и побираться. Мы их уже который день кормим, а он ещё будет такими глазами на нас смотреть. Как будто мы в его дивизии на довольствии стоим, а теперь зажали сухпай. Он бы такими глазами на своего зампотыла посмотрел!..

Мы с лейтенантом Винокуровым тогда посмотрели друг на друга в немом изумлении. Таких слов Стасюга раньше себе не позволял ни при каких обстоятельствах.
- Ишь, как ты разошёлся! Чего же ты молчал, когда он тут стоял и наш сухпай забирал? - спросил я.
- А я в следующий раз так и скажу!.. - продолжал хорохориться Гарин. - А то ишь ты!.. Ходят и ходят... За нашим сухпаём!

Мой командирский опыт уже подсказал достойный выход.
- Да уж нет!. - проворчал я. - Лучше весь запас на сутки или двое сразу же раздать нашим бойцам. И пусть они делают с ним что хотят. Хоть за один присест всё съедают. И им будет спокойнее, и я буду честно говорить, что сухпай уже роздан солдатам. А кому нужно, пусть у бойцов выпрашивает.

Это хоть и шло вразрез с указаниями нашего "экономного батяни", однако вполне соответствовало принципу справедливости. Нельзя урезать питание своих солдат, чтобы возвыситься в глазах вышестоящего начальства.
- Тогда по всем углам будут банки валяться! - сказал сержант Яковлев.
- Не будут! - возразил ему один из разведчиков. - Мы их так затарим, что никто не найдёт и не увидит!
- Подальше положишь - поближе возьмёшь. - добавил другой.
Минут через 5 мимо нас важно прошагал постовой тулуп, за которым медленно проплыл разбухший "узелок", образовавшийся из десантной плащ-палатки и сухпайка двух разведгрупп. Я вздохнул и посмотрел на Стаса, который отважно выжидал паузу безопасности... Пока не удалится подальше наш бывший сухпай и эта тройка во главе с товарищем полковником...
Старший лейтенант Гарин "всё-таки дождался" и только потом сказал нам своё мнение:
- Вот когда они придут в следующий раз, тогда я им и скажу! А сейчас уже слишком поздно... А тулупчик у него хороший. Тёплый поди...
- Вот ты стрелочник!.. Тебе бы на железной дороге работать! - засмеялся вылезший из-под навеса Винокуров. - А в общем-то... Да-а... В таком тулупе никакой мороз не страшен.

Вскоре, то есть после короткой дискуссии с заинтересовавшимися бойцами, мы приняли постановление, которое чётко обуславливало возможность получения любым из разведчиков внеочередного краткосрочного отпуска на Родину. Но только после появления в нашей разведгруппе овчинного тулупа.
Кое-кто предложил сначала съездить в отпуск, а по возвращению привезти из калмыцких степей "хоть два тулупа"!. . Но рассмотрение этого вопроса было отложено до момента возвращения на базу...
Всё это было 2 дня назад. Когда не умеющий прокормить своих десантников "военачальник" пришёл к нашему комбату Перебежкину, столь щедрому на чужой сухпай... И в конечном итоге этот "барашка" всё-таки обобрал мою и златозубовскую разведгруппы... А вот сегодня этот же "товарищ полковник" пришёл на наши боевые позиции, чтобы вволю покрасоваться перед гражданским журналистом. Что просто не могло не вызвать во мне вполне понятных антипатий.
Увы... Но человеком я был военным и следовательно подневольным... А потому далеко не во всех жизненных ситуациях мог проявить своё стремление к справедливости.

ГЛАВА 18. ПОЛКОВНИК "ХАРЧМАН" И ДРУГИЕ.

Около 6 вечера я увидал ещё одного "товарища полковника", неторопливо вышедшего из рощицы и теперь направляющегося к днёвке комбата. Он раньше служил в нашей бригаде заместителем комбрига, но год назад перебрался в штаб родного Северо-кавказского округа. Поговаривали, что ему невероятно повезло и теперь он служит на очень хорошей должности. Тогда меня его перевод обрадовал... Однако ненадолго... Ведь маленькая акула кушает намного меньше...
"Особенно по сравнению с большой."
И вдруг этот давний мой "знакомец" оказался здесь!.. Правда, раньше он передвигался по бригаде больше по-петушиному, то есть демонстративно выдвинув вперёд подбородок, выпятив туда же свою грудь и чуть оттопырив назад локти...
"А теперь... Идёт... Как человек!"
Я сказал своим бойцам, чтобы они не обращали на приближающегося полковника никакого внимания и вообще занимались какими-нибудь делами. А сам встал у костра. Мне сейчас было страшно интересно... Но через минуту, то есть уже отлично зная привычку этого "полковника Харчмана" докапываться до любых мелочей, я приставил свою винтовку к ноге и стал наблюдать дальше...
В моей голове уже начал смутно прорисовываться план действий... И я продолжал смотреть на своего бывшего "военачальника". А этот "старший по званию" подходил всё ближе и ближе. Когда товарищ полковник поравнялся с днёвкой и взглянул мне в глаза, я никак не отреагировал... То есть по-прежнему спокойно стоял, упорно молчал и нахально не отводил от него своего взгляда.
Не услышав моего устного приветствия и тем более не увидав отдания мной воинской чести, полковник "Харчман" привычно набычился и начал было набирать воздух в лёгкие... Чтобы без промедления выдать в мой персональный адрес вполне определённую тираду.
Но тут я чуть качнул в сторону ствол винтовки и мой оппонент сразу же заметил этот жест. Поняв скрытый смысл моего действия, товарищ полковник с шумом выдохнул воздух и пошёл дальше.
Я негромко рассмеялся и довольный собой сел к костру.
- Ты чего?-спросил меня Винокуров.
- Вот этот полкан всё время докапывается до меня! - ответил я. - А сейчас... Он только-только собрался разораться в мой адрес за неотдание ему чести... Я молча показал ему ствол винтовки. Дескать, я же стою на посту, да ещё и при оружии!.. Так он сразу же сдулся... И прошёл дальше!
- А на каком же ты посту? - спросил меня Стас.
- Ну, сейчас же моё время дежурить! - объяснил я. - Вот я и стою у костра с винтовкой! Значит, никакой чести отдавать ему не надо! Ну, и приветствовать тоже!
- А что тут такого? - спросил меня молодой лейтенант.
- Да как тебе сказать?! - я слегка нахмурился. - Просто этот полковник столько крови людям попортил. В том числе и мне!..

Я замолчал... Но затем всё же продолжил...
- Этот "Харчман" был у нас замкомбригом по боевой подготовке!.. Представляешь, да?!.. Ну, и... Выпендривался!.. Перед учениями весь мозг высушит своими строевыми смотрами... Лично проверял котелки, ложки, мыло, зубные пасты и щётки... Если какой-то мелочи нету в группе - сразу же: "Отбой!.. Построение на строевой смотр - через 2 часа!" И так может продолжаться с утра до вечера.

Я опять вздохнул.
- Ну, и на самих учениях тоже... Выкобенивался!.. Он же замкомбриг по боевой! Один раз моя группа примчалась на конечную точку самой первой, то есть на 5 часов раньше... Он приезжает на УАЗике, пришёл на точку, а там мои бойцы спят. Ну, и разорался!.. Что его не поприветствовали и честь не отдали!

Лейтенант Винокуров почему-то смеётся и затем говорит мне своё резюме:
- Так надо было всем встать по стойке смирно и проорать "Здравия желаем, товарищ полковник!"
- А мы там все в трусах были! - заявил я честно и непринуждённо. - Учения-то летом проходили! Когда мы после марша улеглись отдыхать... Прошли за ночь километров... Уже не помню! В общем, от Донского до стрельбища... Да ещё и по незнакомой местности!.. Вроде бы не кружили, но... Устали, в общем... А когда мы упали без задних ног, то ещё солнце не встало!.. А потом оно взошло и стало припекать... Вот так спросонок каждый и разделся... Даже фишка была в трюсселях!.. Загорала... И, главное, фишка не спала! Меня вовремя предупредила... Но пока я глаза продрал, пока встал... В трусах... Пока штаны начал надевать... Ну, не буду же я ему в таком виде докладывать!.. Слышу, как он уже орёт!.. "Что это такое?!.. Тут пули свистят! А вы тут загораете и не приветствуете старшего по званию!" Ну, и так далее!.. Хотя никакие пули там над нами не свистели... И стрельба была даже не в соседнем тире, а через один... В общем, когда мы вернулись в бригаду... Когда начали подводить итоги учений... То по всем дисциплинам мы были первые... Но по результатам учений... Самые последние! Вот чего ты смеёшься?..
Я подождал... Пока не успокоятся лейтенант Винокуров и старший лейтенант Гарин...
- Твоё счастье, что его уже нет в бригаде! - сказал я своему стажёру. - Так он теперь и здесь объявился!.. "Порученец Командующего!" И ты смотри!.. Он особенно любит докапываться именно до наших выпускников-РКПУшников. И всегда придирается по поводу походной пирамиды для автоматов.
- Какая на хрен пирамида в поле!? - воскликнул лейтенант.

Я подбросил в огонь две ветки и ответил ему уже уставшим голосом:
- Да в том-то и дело, что в поле, на учениях или на боевых... Личное оружие должно всегда быть в руках солдат. Но у него какой-то бзик в голове и вот он обязательно докопается с этой пирамидой. Если тебя будет спрашивать, то говори так, как я только что сказал. "На учениях, на прыжках, на полевых занятиях и на боевых действиях - оружие всегда при себе!" Понял?!.. А в шутку можешь ответить, что эта пирамида будет стоять после того, как мы сделаем походные брусья.
- А брусья тут при чём?-удивился Винокуров.
- А он Ленинградский институт физкультурников закончил, ну, который Лесгофта называется!-громко сказал Гарин из-под навеса. - А вообще-то он классный мужик.
- Ну, это потому что вы никогда вместе на учениях не были! - засмеялся я. - Это раз!.. Потому что он сейчас служит в штабе округа... Это два!.. И ещё потому что вообще ваши фамилии очень похожи!.. Это три!.. Ну, и потому что он любит спрашивать про лемура.
- Чего-чего?-переспросил Саша.

Я терпеливо пояснил:
- Ну, обезьяна есть такая в Южной Америке. Лемур называется. У него ещё такие глаза выпученные.

Меня перебивает Стас, который тоже любит эту поговорку:
- Ну, если ты виноват в чём-то и при этом смотришь на него... То он любит вот так спрашивать!

Тут Стас сделал насупленное выражение и промычал:
- Ну-у, что ты смотришь на меня глазами срущего лемура?!

Он уже вылез из-под навеса и теперь смотрел на днёвку комбата... Причём, глазами всё того же лемура... Но вдобавок ещё и влюблённого.
- Жалко, что я его поздно заметил! - сказал наш собственный "Лемур Лемурыч". - а то можно было бы подойти, поздороваться и даже поговорить.
- Как же!.. Штабнюк штабнюка видит издалека! - поддразнил я Стаса.-Беги, догони его. Поцелуйтесь ещё!.. Ну, беги-беги!.. Он ещё у комбата сидит.
- Не буду начальство беспокоить. Пусть сидят и про свои дела беседуют.сказал Гарин и полез за детским питанием.- Надо будет - сами позовут.

Он быстро слопал две баночки яблочного пюре и потом отправился "погулять".
- А почему в вашей бригаде всё вот так?!.. То есть не просто... Очень уж как-то усложнённо!

Я сперва посмотрел на лейтенанта Винокурова, который озадачился таким вот вопросом... И отвечал я ему не сразу...
- Ну, во-первых: чем выше уровень организации или подразделения, тем сложнее внутренние взаимоотношения. Это уже общеизвестно и относительно нашей бригады больше подходит к небоевым структурам. Во-вторых: чем опаснее выполняемые задачи, тем прямолинейнее и честнее взаимоотношения тех людей, которые эти задачи выполняют! Тоже вроде бы всё понятно и правильно... Ведь мы в одной общей команде и от нашей командирской взаимовыручки напрямую зависят жизни людей!.. Свои жизни и жизни подчинённых!.. Но самое главное... Почему сейчас всё становится сложным... Это третье!.. Что в наших по-настоящему боевых подразделениях появляются вот такие бестолковые начальники! Полковники "Харчманы" и им подобные.
- А как же они появляются в боевых подразделениях? - спрашивает молодой лейтенант. - Ведь по логике вещей... В служебном росте всё взаимосвязано: сперва обучение в военном училище, затем соответственно образованию должность командира взвода, потом... Ротный, замкомбат, командир батальона... Ну, и так далее! ЗКП, комполка, замкомдив...

Но он сейчас говорил о более-менее правильном порядке продвижения по военной службе... Который существовал в, казалось бы, недавнем прошлом.
- Так оно и было раньше! - сказал я. - Так оно и должно быть. Но сейчас всё и везде переворачивается с ног на голову! Прорвавшимся наверх педерам нужны исполнители, которые готовы выполнить любое их приказание!.. Ведь нормальный, то есть честный и порядочный военачальник откажется выполнять идиотский приказ сверху!..
- Если б только идиотский!.. - усмехнулся лейтенант Винокуров. - Ведь может быть и хуже!

Я непроизвольно и тяжело вздохнул. Поскольку эти слова Саши были следующим звеном моих долгих размышлений.
- Ну, да!.. Честный начальник не даст своим подчинённым предательский приказ... И вообще может повести всех за собой против такой предательской власти!.. Но!.. Таких вот настоящих офицеров сейчас гнобят и гноят!.. Причём, гнобят всячески... Чтобы их опорочить и уволить...

Я опять вздохнул и продолжил:
- И именно поэтому на действительно боевые должности старших начальников назначают вот таких вот услужливых и преданных... Таких вот блатных "Харчманов"!.. Которые когда-то и где-то обучались чему-то постороннему... Взять хотя бы этого выпускника физкультурного института!.. Сперва он служил начальником физподготовки, наверняка, в каком-нибудь пехотном батальоне. Или даже в полку! Не знаю, какие там градации должности начфиза... Потом он каким-то образом перебрался на должность начфиза бригады спецназа... Спортивный профиль вроде бы один и тотже. И потом он мог дорасти в лучшем случае до должности начфиза округа!
- Тоже неплохо! -отозвался лейтенант Винокуров.
- Да я-то и не против этого! - проворчал я. - Пусть служит по своей специальности сколько ему вздумается!.. Да только вот...
- Что "только вот"? - вопрошает возвратившийся с "прогулки" Гарин.
- Да только вот сейчас настало время... Таких вот пронырливых и скользких! - сказал я и взглянул на своего "оперативненького офицерчика". - Как вот, например, наш Стасюга! Это молодой образец полковника "Харчмана"!..

И мы с лейтенантом дружно рассмеялись.
- Сам ты "образец"! - хмуро отозвался Гарин. - Болтаешь тут... Всякую ерунду!
- Ну, ладно-ладно. Не обижайся!..- сказал я более миролюбивым тоном. - Просто мы тут разговариваем...
- Вы тут не разговариваете! - заявил нам всё ещё злящийся Стас. - А занимаетесь ерундой!

Мы с лейтенантом ещё раз рассмеялись, но уже не так весело. Ведь смысл этих слов Стасюги был вполне очевиден. Рядом с нами конечно же находились молодые солдаты. Однако всех их нельзя было считать глупей себя. Поскольку мы рисковали своими жизнями все вместе. Как офицеры, так и сержанты с рядовыми...
- Короче говоря... Этот "Харчман" тоже ведь не дурак! Он понимает то, что именно мы являемся по-настоящему боевыми офицерами!.. Которые специально обучались военному делу... Которые назначены на должности командиров разведгрупп спецназа... Которые здесь воюют вместе со своими солдатами... То есть всё у нас тут по-настоящему и все мы здесь настоящие разведчики-спецназовцы!

И в этот самый момент меня опять перебивает знакомый до боли голос.
- Ой-ёй-ёй! Как ты круто загнул! - заявил нам старший лейтенант Гарин. - Аж мороз по спине пробежал!
- А ты пробегись завтра с нами до каменной стенки! - предлагаю ему я и невольно усмехаюсь. - Тогда ты испытаешь и кое-что другое!.. Например, холодный пот!
- Ну, всё понятно с этим "Харчманом"! - говорит лейтенант Винокуров. - Он понимает свою... Как бы это сказать правильнее?!.. Свою профессиональную ущербность!.. То есть свою военную несостоятельность! Вот поэтому он и докапывается до всех младших командиров!.. Ему-то не хочется самому бегать под пулями с автоматом наперевес... Вот он и самоутверждается!.. Принижает нас...
- Ну, да! - подтвердил я.

Это были мои личные умозаключения и я как-то рассказывал о них своим коллегам по первой роте. Самоутверждение старших по званию "военачальничков", которые в присутствии личного состава принижают статус младших командиров... Пожалуй, это являлось самым неприглядным моментом нашей современной действительности. И к величайшему моему сожалению... Подобных моментов было чересчур много!
- А ведь большая акула жрёт намного больше! - говорю я в продолжение этой темы. - Вот когда он был замкомбригом по боевой, а командиром бригады являлся Бреславский... То этот "Харчман" вёл себя так, как будто именно он - самый крутой спецназёр во всей бригаде!.. Брест, конечно, тоже был далеко не подарок... Но он-то начинал с должности командира разведгруппы!.. Причём, ещё в Афгане!.. Потом Бреславский стал командиром первой роты, замкомбата по боевой подготовке, а затем и комбатом нашего 3-го батальона! Уже в Кандагаре!.. Начинал-то он в Лашкарёвке... Я его ещё старлеем помню...
- Да не может быть? - проворчал Гарин своим недоверчивым тоном.
- Он тогда, в ноябре 87-го года был заместителем комбата нашего 6-го батальона! В Лашкаргахе! А я только-только попал туда...
- Старший лейтенант и на должности замкомбата? - недоверчиво вопрошает Стасюга. - Что-то ты, Маратыч... Загнул!
- Спроси у него сам! - заявляю я Гарину. - И вообще!.. Не лезь со своими... Комментариями!
- Ой, какие мы... - опять ворчит Стас.

Но он всё же замолкает...
- Так вот!.. -продолжаю я. - Бреславский стал командиром бригады, а "Харчман" был у него замом. И они всё время как бы соревновались... Негласно конечно, но тем не менее. И вдруг "Харчмана" переводят в Штаб округа! Бригада ему никак не подчиняется, но зато он при самом Командующем!..
- Понятно! -говорит лейтенант Винокуров. - Под крылом у самого большого начальника.
- Ну, да!.. -соглашаюсь я. - Но прошлой осенью в бригаде случилось подряд два крупных ЧП: один солдат умер в казарме, а через неделю другому бойцу сломали челюсть в том же самом батальоне. И Бреславского сняли с должности комбрига. А этот "Харчман" потом бахвалился: "Это я Бреста убрал!" Вот как это называется?!
- Да не может быть? - опять подал голос старший лейтенант Гарин. - Кто это слышал?
- Я сам это слышал! Своими собственными ушами! Вот как это называется?!.. У нас в бригаде случилось одно происшествие, через неделю уже второе... Нет бы разобраться и наказать действительно виноватых... А у него только одно желание: свалить Бреста и всё тут!

Лейтенант Винокуров понимающе кивает и говорит прямо:
- Он ставит свои личные амбиции выше интересов общего дела!
- Так оно и получается!.. - подтверждаю я и непроизвольно вздыхаю. - А если этот "Харчман" продвинется ещё выше?! Да он же потом столько дров может наломать!.. То есть поломать столько судеб!..
- А мы потом удивляемся... "И откуда у нас берутся такие начальники-долбаёбы?" - говорит лейтенант Винокуров.

Мы замолкаем... Видимо, наговорившись досыта...
- От глупости ума! -негромко произнёс кто-то из лежавших под навесом солдат.

Из-под шиферной крыши послышался такой же приглушённый смех, который быстро стих. Некоторые бойцы, как оказалось, не спали... Или проснулись во время нашего разговора...
"Ну, и ладно!" -подумал я.
Как известно, глупость ума одного человека - это его личная данность. А порой даже и целая трагедия его собственной жизни. Тогда как глупость ума военного человека - она опасна в десятки и сотни раз. Ведь глупость начальника - это запрограммированная трагедия не сколько его собственной жизни, сколько неизбежная трагедия жизней его подчинённых... Включая и жизни их ближайших родственников! К сожалению... Ходить за свежайшими примерами было недалеко!
Ведь действия большого эМВэДэшного военачальника, который отправил средь бела дня штурмовать село Первомайское целых 9 своих отрядов, состоящих каждый из 20 - 30 суперподготовленных бойцов... Не обеспечив их ни одной радиостанцией для оперативного взаимодействия с вертолётами боевой поддержки!.. Эти действия штабного военачальника привели к гибели настоящих СОБРовцев и соответственно к трагедиям их ближайших родственников... Отцов, матерей, братьев и сестёр... А также их жён и детей.
А ведь этих людских потерь можно было легко избежать!.. Ведь ещё в Афганистане для связи с вертолётчиками командиры разведгрупп спецназа ГРУ пользовались обыкновенными милицейскими радиостанциями "Ромашка". Что было очень просто и вполне эффективно. Да и в Советском Союзе в те годы практически каждый милицейский патруль ходил с такими же "Ромашками" на плече. Однако с момента развала СССР прошло уже целых 4 года и спецподразделения МВД РФ теперь пользовались совершенно другими радиостанциями. Эти импортные "Уоки-токи" весили намного легче, да и по размерам они были гораздо меньше тех "Ромашек".
Однако же... Именно здесь под Первомайским выяснилось то, что рабочие частоты новеньких милицейских радиостанций совершенно не совпадают с частотами связи вертолётчиков Министерства Обороны. Но и это ещё было не так страшно!.. Ведь наверное на складах МВД Дагестана или же в местных райотделах можно было разыскать работоспособные "Ромашки". Но руководитель всех милицейских подразделений не приказал или же не добился выполнения своего приказа: Во что бы то ни стало найти 9 радиостанций "Ромашка"!
Не было сделано и второе, что тоже могло бы исправить эту серьёзную ситуацию... Ведь такие радиостанции с нужными частотами есть в соседнем ведомстве - в Министерстве Обороны. Причём, не только в наших разведподразделениях спецназа, но и в тех самых вертолётных эскадрилиях... Не говоря уж про склады связи СКВО или 4-ой Воздушной армии.
Однако с утра 9-го до утра 15-го января прошло целых 5 дней и ничего такого не было сделано. То ли высокий милицейский военачальник посчитал для себя зазорным обращаться к военачальнику из МинОбороны... То ли Министр МВД понадеялся на свою военную удачу и личное везение бойцов отрядов СОБР. Но факт оставался фактом - 9 штурмовых отрядов МВД побежали в атаку вообще без радиостанций для связи с вертолётами Ми-24. Так было и в первый день штурма... Так оно произошло и на второй день...
Отважные спецназовцы бежали вперёд под вражеским обстрелом и искренне надеялись на то, что и все остальные наши военнослужащие будут действовать также храбро... Опытные СОБРовцы и "Витязи" раз за разом штурмовали Первомайское... Отчаянно матерясь и всё же веря, что и остальные наши воины смогут проявить все свои самые лучшие качества... Однако одной из главных ошибок здесь было вовсе не то, что частоты импортных милицейских радиостанций не совпадают с частотами связи вертолётчиков Министерства Обороны. Атакующих село СОБРовцев и "Витязей" вообще не обеспечили радиостанциями для оперативного взаимодействия с вертолётами Ми-24 и именно это было главным, вернее самым тяжким преступлением руководителя всей этой спецоперации. Не упущением или просчётом... Не роковой ошибкой или недоработкой плана действий... А самым настоящим преступлением. Ведь он не обеспечил своих собственных подчинённых средствами связи... Что и привело к гибели спецназовцев...
К сожалению... Карьерные взлёты таких вот "Харчманов" неминуемо оборачивались свежевырытыми могилами и горькими слезами матерей... Жён и детей... Чёрное горе уже ворвалось в семьи спецназовцев МВД... Тогда как проклятая Старуха Смерть и не думала уходить от Первомайского прочь... Она ведь только начинала свой страшный пир.
"На котором ей прислуживали вот такие вот... Блатные и особо приближённые... Пронырливые и услужливые... Очень уж скользкие и действительно некомпетентные."
Наши разведгруппы оставались на своих позициях. И мы ещё все были живые, здоровые и невредимые.
А война продолжалась...
Уже начинало смеркаться, когда всех командиров групп вызвали к днёвке комбата для получения задачи на ночь и следующий день. Минут через десять мы были на месте.
Командиры групп 3-го и 8-го батальонов построились на тропинке под валом лицом к днёвке, где жарко пылал костёр. У огня сидели начальник разведки 58-ой армии полковник Стыцина, суровый полковник "Харчман", скуластый майор-замкомбриг, начальник связи 3-го батальона Костя Козлов, капитан медслужбы Косачёв и ещё несколько офицеров. У костра лицом к нам стоял командир 3-го батальона и в сторонке - комбат-8.
Поскольку сейчас здесь присутствовали высокие начальники, доведение Боевого Приказа проходило в официальной обстановке. Ведь за всем наблюдал сам полковник "Ха"!
- Равняйсь! - скомандовал майор Перебежкин, строго оглядев нашу шеренгу. - Смирно! Командирам групп доложить о количестве личного состава и боеготовности разведгрупп!

Выслушав доклады командиров групп, наш комбат Перебежкин развернулся вправо и уже в свою очередь доложил вставшему начальнику разведки о готовности подразделений к постановке боевой задачи. Полковник Стыцина выслушал рапорт нашего батяни и разрешил ему ставить боевую задачу разведгруппам.
Началось исполнение обычной военной песни: кто мы такие, какими силами располагаем, на каких позициях мы находимся, где разместился наш противник, насколько он силён и опасен, что наш враг может предпринять и что мы должны делать, чтобы сорвать его коварные замыслы.
В следующем куплете нам сообщали, что нас поддерживают справа такие-то молодцы, а слева уже другие удальцы. В случае необходимости нам могут дополнительно оказать поддержку сверху. А если потребуется, то и прицельным огнём с далёких закрытых позиций.
И в заключении мы услыхали то, что завтра моя и златозубовская группы опять пойдут на штурм Первомайского, а остальные подразделения будут вновь нас прикрывать со своих основных позиций.
Всё это мы отлично знали, но доведение боевого приказа командирам групп, да ещё и в присутствии начальника разведки, а тем более при самом порученце Командующего!.. Всё это является делом серьёзным. И поэтому командир нашего славного 3-го Кандагарского батальона добросовестно довёл до нас все пункты боевого приказа.
Последнее, что он добавил к сказанному, было не менее важным для нас, чем вся пропетая до этого военная песня.
Помолчав с минуту, майор Перебежкин выдал следующие слова:
- Раненый и загнанный зверь опасен вдвойне. Основная надежда у нас на ханкалинские группы. Они более обстрелянные и опытные. Если противник пойдёт на прорыв, основную задачу по отражению нападения Радуева будут выполнять они. Первая и вторая группы!.. Ну, а группы, прибывшие из Ростова, выполняют вспомогательные задачи: подносят боеприпасы и эвакуируют раненых. Вопросы есть?

Мы ответили вразнобой, что вопросов нет. И после соответствующей команды разошлись по своим группам.
Минут через 5 история повторилась. Но теперь на тропинке стояли солдаты и сержанты моей группы, а у костра стоял я и исполнял почти ту же военную песню. Я так же добросовестно довёл до личного состава разведгруппы почти все пункты боевого приказа... Начиная с нашей разведгруппы и продолжив подлым противником...
И так же подумав, я добавил:
- Почти все вы - солдаты молодые и необстрелянные, поэтому главная надежда у меня на офицеров и контрактников. Если боевики попытаются ночью прорваться через позиции наших групп, то действуем по следующему плану. У пулемёта на правом фланге будет находиться старший лейтенант Гарин, у пулемёта на левом фланге - лейтенант Винокуров. Я буду находиться в центре позиций, в своём окопе. Бычков, будешь рядом со мной. Остальному личному составу занять свои окопы. Огонь вести прицельными короткими очередями. И сильно не высовываться, чтоб вас не подстрелили. Для вас, молодых и зелёных, главная задача - остаться живыми и невредимыми. У кого есть вопросы? Разойдись.

У костра ко мне подсел Бычков:
- Товарищ старшлейтнант, а сегодня мы с Яковлевым не пойдём в дозор?
- Нет. - ответил я. -Сегодня ночью пойдёт Златозубов со своей группой.

Тут я досадливо поморщился, вспомнив светящиеся в ночи ориентиры. На днёвке имелся ржавый железный лист и с его помощью мы смогли бы хоть как-то замаскировать наше местоположение. Однако всего этого было явно недостаточно... И мне опять вспомнились эти предательские светящиеся столбы.
В самом начале вчерашней ночи я опять ходил на минирование местности перед центром своих позиций, где и установил на растяжку две гранаты Ф-1. Возвращаясь обратно я тогда ничего странного не заметил. Однако через час мне пришлось опять идти к этому виадуку, чтобы посадить на нём 2 одиночных дозора для прикрытия правого фланга группы.
Показывая на местности направление, куда дозорным следовало бежать в случае опасности, я взглянул вправо и был поражён: в ночи темнел наш вал, над ним светилось три столба дыма и в них сверкали искры. Это горели костры на наших днёвках. Самого пламени не было видно, но в слабом ночном тумане дым и искры предательски точно выдавали места расположения групп. Особенно заметен был костёр второй группы, где горящее пламя подсвечивало снизу стволы и ветви деревьев. Левее выделяллся столб над моей днёвкой, а самым крайним слева был костёр комбата. Впрочем, я ошибался... Даже небольшой костерок связистов... И тот был обозначен своим слабым свечением. Это ночное зарево служило очень хорошим ориентиром как для нас, так и для духов.
Перед самым рассветом, когда я пошёл снимать гранаты и двоих заиндевелых дозорных, я ещё раз оглянулся назад на вал. Всё оставалось практически по-прежнему. Над нашими позициями светились столбы дыма и искр, поднимающихся над тремя кострами. Правда, под утро эти столбы светились не так ярко. Костёрчик связистов, надо полагать, совсем потух...
Всё это было прошлой ночью. А сегодня в передовой дозор шла вся вторая группа. Только в этот раз наше командование решило увеличить расстояние и поэтому Златозубов должен был занять позиции на сенохранилище. Оно было повыше виадука, однако на мой взгляд там могли разместиться человек 5 - 6... Которые вполне бы справились со своей задачей выносного дозора. Но комбат Перебежкин решил посадить на это сенохранилище целую разведгруппу и его приказ оказался законом для лейтенанта Златозубова.
Из-за всего этого мне пришлось изменить свои собственные планы и поздним вечером я не пошёл ставить гранаты перед своими позициями. Вторая группа могла нарваться на эти растяжки либо при выдвижении в дозор, либо возвращаясь обратно. А установить две эФки и показать их местоположение Златозубу, чтобы он смог их благополучно обойти... Этого мне почему-то не хотелось делать.
"Может быть потому что в этом случае моё самовольство стало бы известно за пределами моей группы... И тогда комбат мог узнать и об установке мины с гранатами в предыдущие ночи... Ну, да ладно!.. Вот что с костром делать?.."
Мы конечно же могли установить над огнём железный лист, чтобы эта своеобразная преграда выполняла сразу две функции: гасила искры и заставляла дым уходить в разные стороны. В таком случае светящийся столб над нашей днёвкой наверняка бы исчез. Благо, что этот ржавый лист был размером два на полтора метра.
"Но это лишь частичное решение проблемы!.. Лист у нас всего один. На остальных днёвках такого добра нету. А гасить на ночь костры... На такое врядли кто согласится! Холодно и сыро..."
Я поднялся на вал и стал осматривать в ночной прицел лежащую впереди местность. Где-то далеко за окружённым селом слышались редкие выстрелы. На восточном направлении в небе одиноко догорала осветительная ракета. Село Первомайское было погружено во мрак. Иногда там перекликались радуевские часовые.
Уже наступила ночь, когда на окраину села вышли двое. Один из них остановился и указал автоматом вперёд.
- Иди туда!.. - произнёс характерно гортанный голос. - Там ваши солдаты.

Одетый в гражданское человек сделал несколько нерешительных шагов и остановился. Впереди было пустое ночное поле... Услышав за спиной тот же голос, человек вздрогнул.
- Иди!.. Не бойся!
Когда гражданский отошёл на десяток метров... Постоянно оборачиваясь... И чего-то боясь...
Радуевский охранник внезапно и громко выкрикнул:
- Ба-бах!

И затем рассмеялся. Бросившийся было бежать человек споткнулся и упал... Но тут же поднялся и кинулся дальше в ночь. Вскоре топот его шагов затих вдалеке.
Радуевец что-то негромко сказал, потом закинул на плечо автомат и пошёл обратно к своему командиру.
Приказание Салмана Радуева было выполнено. И второго пришлось отпустить. Что он сейчас и сделал.
"Чэчэнцы вэдь умеют дэржать сваё слово..."

Глава 19. НАСТОЯЩЕЕ И НЕ СОВСЕМ...

Как оказалось, нашу 22-ую бригаду спецназа и дагестанский городок Кизляр связывали давние дружественные узы. И главная интрига тут заключалась не только в знаменитой продукции Кизлярского завода коньячных вин. Она конечно уже была хорошо знакома многим военнослужащим 22 ОБрСпН... Но отнюдь не это сыграло важную роль в налаживании прочных связей между нашими спецназовцами и гостеприимными кизлярцами.
Когда "великий могучий Советский Союз" стал распадаться на различные субъекты и субъектики международного права... Когда в 1991 году начался небезызвестный "парад суверенитетов" бывших советских республик... Когда горделивые национальные лидеры стали обзаводиться своими собственными войсками... Тогда же и независимый Азербайджан объявил национализированными все расположенные на его территории подразделения Советской Армии, включая штабы и казармы, вооружение и боеприпасы, средства связи и прочую аппаратуру, боевую и вспомогательную технику, а также всё остальное... О чём азербайджанские лидеры даже не догадывались.
Под юрисдикцию новообразованной Республики Азербайджан перешли военные аэродромы и стратегические объекты, склады "НЗ" и целые арсеналы вооружений, части РВСН и Габалинская радиолокационная станция, Бакинское общевойсковое училище и Каспийское военно-морское училище, все гарнизоны и все комендатуры, часть кораблей Каспийской флотилии и вся военно-морская база Баку, а также вся 5-ая армия и даже Кировабадская воздушно-десантная дивизия... Не говоря уж о мотострелковых полках, танковых батальонах и других подразделениях различных родов войск.
Сдались на милость победившей демократии Азербайджана и все подразделения всемогущего Комитета ГосБезопасности, начиная от секретарши начальника Управления по АзССР и заканчивая всеми зрячими щенками Нахичеванского погранотряда. Быстренько так покорились воле азербайджанского народа и все структуры МВД СССР... Как райотделы внутренних дел, так и следственные изоляторы... Как все подразделения внутренних войск, так и другие милицейские части. Перекрасились в цвета местного народовластия и органы прокуратуры СССР. В общем... Всё советское государственное прошлое превратилось в настоящее и будущее Азербайджана.
И только лишь одно воинское подразделение продолжало сохранять своё Боевое Знамя в неприкосновенности!.. Это было Боевое Знамя 22-ой Отдельной Бригады Специального Назначения! Дислоцировавшейся тогда в военном городке Перекюшкюль в десятке километров от Баку.
Невзирая ни на какие политические преобразования и вопреки всем ультиматумам азербайджанских боевиков!.. Находясь в многодневной тотальной блокаде и успешно отражая ночные нападения... Не получая свежего людского пополнения и обходясь усилиями уменьшившегося личного состава... Защищая семьи своих офицеров, прапорщиков, сверхсрочников и сберегая жизни оставшихся солдат... Принимая в свои ряды военнослужащих других частей, сохранивших верность Военной Присяге... Восстанавливая собственными силами боевую технику и автотранспорт... Отвергая щедрые посулы местного руководства и не страшась угроз безжалостного уничтожения... 22-я Отдельная Бригада Спецназа готовилась к прорыву на территорию Российской Федерации!.. На землю законной преемницы Советского Союза!
Однако политическое руководство Азербайджана и местное Министерство Обороны предпринимали любые усилия, чтобы заставить командование 22 ОБрСпН оставить здесь всю свою боевую технику и всё своё вооружение, забрав с собой лишь зачехлённое Боевое Знамя, штабные печати в кармане и списки личного состава для его подсчёта на границе. И главным козырем, на который так рассчитывала местная демократия, было естественно то, что на территории бригады спецназа продолжали оставаться семьи военнослужащих и гражданского персонала... Мирные женщины и дети...
Но невзирая на азербайджанскую блокаду и всеобщую неразбериху, наши военнослужащие сделали всё возможное и даже невозможное. В одно раннее утро несколько разведгрупп совершили скрытный марш к уже "национализированному" аэродрому Насосный. Когда спецназовцы заняли свои позиции, чтобы тутже предотвратить любое постороннее вмешательство извне, на взлётно-посадочную полосу приземлилось несколько "горбатых", прибывших сюда из далёкой российской глубинки. В это же время к аэродрому Насосный уже подъезжали бригадные грузовики с женщинами, детьми и даже кое-какими домашними вещами.
Когда военно-транспортные Ил-76 закрыли свои рампы и, поочерёдно взлетев, взяли курс на Россию... Увозя женщин, детей и несколько домашних питомцев... А также необходимое имущество... То через несколько минут на взлётке раздались мощные взрывы...
- Ну, я сам этого не видел... - рассказывал нам майор Мороз. - Но это говорят, прилетели 2 Сушки и долбанули по взлётке бомбами... Ну, чтобы с Насосного не смогли взлететь местные... "Ыстрэбытэлы-да-а"! Ну, чтобы не перехватили наших "горбатых"!

Мы весело смеёмся...
- Ведь можем!.. Если захотим!.. Или если прикажут!

Сейчас мы испытываем настоящую гордость за нашу 22-ую бригаду, в которой сейчас служим... А ещё нас переполняет огромнейшее и искреннейшее уважение к тем солдатам, прапорщикам и офицерам, которые в такой сложной обстановке проявили себя настоящими мужчинами.
- А потом? -спрашивают несколько голосов.
- А что потом? - переспрашивает майор Мороз и довольно улыбается. - Когда семьи улетели, все сперва выдохнули от облегчения... А потом стали готовиться к маршу в Россию!
Подготовка вскоре была закончена. Боевые машины пехоты всё же пришлось оставить. Они попали в нашу бригаду из других частей и Министерству Обороны Азербайджана всё-таки удалось настоять на том, что эти БМПешки являются почти трофейными, то есть практически "дезертировавшими" со своими экипажами в нашу 22 ОБрСпН.
- И когда азеры их забрали... - продолжал Мороз. - Когда через час наша колонна тронулась в путь!.. Это была ПЕСНЯ!.. Мы только выехали за КПП, а там стоит первая БМПешка!.. Заглохшая... 200 метров проехали - уже вторая!.. Потом третья, четвёртая!.. И так все остальные!.. Как грибы после дождя!.. Короче говоря, заглохли все 13 штук!.. Азеры вокруг них крутятся, что-то пытаются сделать... А мы проезжаем мимо... А ваша первая рота свистит, орёт им... От радости!
Я уже начинаю понимать, в чём было дело...
- Они что, сахар в баки насыпали?
- Ну, я точно не знаю!.. - говорит нам товарищ майор, явно скромничая. - Я же был командиром второй роты! Но по "непроверенным данным"... Они масло слили из двигателей!
- А как же их азеры принимали? - спрашивает Стас.

В ноябре 91-го года курсанта Гарина отчислили с выпускного четвёртого курса РВДУ и поэтому ему потом пришлось служить в Кировабадской дивизии, где он быстренько переквалифицировался в товарища прапорщика. Так что Стасюга уже был хорошо знаком с местными нюансами приёма-передачи техники.
- Я не знаю, как они принимали! - отвечает майор Мороз. - Приехали в основном курсанты Бакинского училища... Все азербайджанцы! Ну, и с ними несколько полковников... Тоже азеры... Они и принимали.
- Надо было им щупом уровень масла проверить! -говорит Стас.

Я тут же толкаю лейтенанта Винокурова локтем в бок и показываю ему подбородком на нашего оперативного...
- Нет, ты только посмотри на него!.. А-а-а?!

Старший лейтенант Гарин продолжает возмущаться:
- Да что ты "посмотри-посмотри"! Мне просто технику жалко!
- Первой роте тоже было её жалко! - говорит майор Мороз. - Они свою броню всю восстановили... Отремонтировали и вылизали!.. БМПешки как новенькие стали!.. Так их готовили к маршу... А тут пришлось их сдать азерам!..
- Поэтому солдаты и радовались! - говорю я. - Что она не достанется им в рабочем состоянии. Пусть тоже попотеют!..

Мы опять смеёмся. Лейтенант Винокуров сказал, как отрезал.
- Так что... -продолжаю я торжествующе-назидательным тоном. - Учись, Стас!.. Тому!.. Как умеет служить наша первая рота!
- Ой-ёй-ёй!..
- Это тебе не Кировабадская ВеДеДе!
- О-ой!.. Какие мы тут крутые!.. - ворчит Стасюга и с самым невозмутимым видом поворачивается к товарищу майору. - Михалыч!.. А что там дальше было?
- Нападения на марше были?
- Слава богу, нет! -отвечает Мороз.
- Что, даже дороги не перекрывали? - удивляюсь я.

Майор Мороз отрицательно качает головой:
- Нет. Ни баррикад, ни блоков... Правда... Выходили к дороге мирные жители... Хлопали в ладоши, руками нам махали, кричали что-то по-своему... То ли радовались, что мы уходим... То ли прощались.
- Это наверное их показуха была!.. - предполагаю я. - Нападать побоялись, вот и устроили... Демонстрацию своего народного счастья.
- Я тоже так думаю!.. Ведь мы сразу показали им свою твёрдость. Что будем отбиваться до последнего!.. Вот они хвосты-то и прижали!

Товарищ майор был несомненно прав. Ведь порой достаточно продемонстрировать стойкость морального духа и свою готовность к бою, чтобы потенциальный противник быстро сделал соответствующие выводы и сменил злобный оскал на любезную улыбочку.
- А дальше? -спрашиваю я. - Говорят, на границе вас долго не выпускали?
- Не знаю. Я же был в хвосте колонны!
- Говорят, азеры докопались до ЗеУшки!.. Поставленной на открытом УАЗике!.. Может это был тот трофейный Эрликон?!
- Не зна-ю!
- Ну, двуствольную зенитную установку Эрликон, которую ещё в Афгане взяли!.. Она потом ещё в бригадном музее стояла!.. С таким оптическим прицелом на кронштейне!
- Да не знаю я! -опять повторяет майор Мороз. - Почему нас тогда задержали! Может из-за этого твоего Эрликона, может из-за чего-то другого! Я же в замыкании был!.. Ну, не побегу же я вперёд!.. Сраный ротный, чтобы узнать, что там случилось!
- Ну, ты!.. Даёшь!.. Ха-ха-ха!

Мы снова смеёмся... Ведь Михалыч иногда так скажет, что хоть стой, хоть падай.
- А ты откуда знаешь про этот Эрликон?

Это меня спрашивает конечно же Стас. Он отлично знает, что я после вывода дослуживал свою срочку именно в Перекюшкюле. И тем не менее продолжает интересоваться такими вот мелочами.
- В музее её видел! - говорю я безо всяких приукрашиваний. - Даже сидел на месте наводчика и ручки всякие крутил!
- А где у неё спуск? -допытывается Стасюга.
- Не помню! -отвечаю я. - То ли под левой ногой, то ли под правой... Руки-то заняты!.. Одна крутит ручку по вертикали, другая - по горизонтали!.. Ногой и давят на спуск!.. Меня тогда больше прицел интересовал!.. Перед лицом и чуть выше такая коробочка с большими линзами... Крутиш ручку, чтобы стволы поднять повыше и этот прицел туда же поворачивается!.. Синхронизировано всё: и ручка, и стволы, и прицел!
- А ты как думал? - ухмыляется старший лейтенант Гарин. - Чтобы ручка в одну сторону, стволы в другую, а прицел в третью?

Ну, наконец-то ему удалось меня подковырнуть... И я беззлобно смеюсь вместе со всеми.
- Ну, как тебе сказать?!.. Просто я такого оптического прицела на наших ЗеУшках никогда не видел!
- Потому что их там никогда и не бывало! - заявляет Стас опять торжествующим тоном. - Это же Эрликон!

В его голосе звучит что-то до боли знакомое...
- Где-то я такое уже слышал... - говорю я чуть задумчиво и сразу же вспоминаю. -Ну, да!.. "Это же памятник!.. Кто же его посадит?!"

Не удержавшись, я заливаюсь смехом.
- Вот ты!..-ворчит Гарин. - Всю картину об... Маслом обляпаешь!.. Ты не слушай его, Михалыч! Это он всегда такой!.. Ни житья от него, ни покоя!
- Эх, ты!.. "Ни житья, ни покоя!"
- Да-да!.. Ни днём, ни ночью!

Затем... То есть когда наша доблестная 22-ая бригада спецназа всё-таки вышла из Азербайджана в Россию... Невзирая ни на кого и ни на что!.. Стало быть, невзирая ни на какие "памятники!" То первая остановка была сделана рядом с дагестанским городком Кизляр.
- И вот отвели нам, как положено, чистое скошенное поле. Мы на нём разместились по-батальонно, управление бригады начало готовиться к погрузке в первый эшелон... А мы-то - боевое замыкание!.. Значит, поедем самым крайним эшелоном!.. Вот и оторвались мы там! Конья-ак!.. Лился рекой!
- А где его брали?
- А я знаю?! - гордо переспрашивает Михалыч. - Я же РОТНЫЙ!.. В первый день местные жители сами привезли, причём, совершенно бесплатно! Ну, чтобы мы отдохнули после такого марша. А потом... Командиры групп работали!.. Я только один раз ездил... И то... За осетриной. Чуть было не попалились.
- Так вы её тротилом что ли добывали?
- Да какой там тротил?! - говорит майор Мороз. - На местный базар мы поехали! 2 командира и 2 солдата!.. Вот стоим мы уже у прилавка, прицениваемся... Какой кусман выбрать... И вдруг менты подваливают! Облава значит!.. У меня сразу мысль: "Попались!" Нам ведь приказано - никуда с поля не отлучаться!.. А мы тут на базаре, да ещё с оружием!
- И что?
- Ну, а что?!.. Мы деньги убрали, стоим, как ни в чём не бывало... "Погодой любуемся!" То есть ждём, когда всё успокоится!.. А менты уже протокол оформляют на наших продавцов... Браконьеры, оказывается! Осетрину-то запрещено добывать! Вдруг менты покосились на наши автоматы и сразу же спрашивают: "А вы кто?" Мы объяснили... Они посмотрели друг на друга, а потом говорят нам: "Забырайтэ самого большого!" Мы сперва не поняли: "Какого такого "самого большого?"". А они нам: "Рыбу самую большую!". Мы смотрим на продавцов... Те даже руками замахали: "Бэри-бэри!..". Я в карман, а они мне: "Савсэм бэсплатно бэри!". Ну... Раз такое дело!.. Мы забрали самого большого осетра... Причём, мы ещё скромничали... Но они нам действительно самого большого... Выбрали... Ну, мы и поехали быстренько обратно!

Так вторая рота нашего 3-го батальона получила от добрых душой кизлярцев самого здоровенного осетра... Из которого потом и ухи наварили, и шашлыка нажарили. Что стало хорошим дополнением к местному же коньяку.
Но такая вольготная жизнь продолжалась недолго и через несколько дней гостеприимное дагестанское поле опустело полностью. Военные эшелоны уже увезли почти все подразделения бригады. Третий Кандагарско-Перекюшкюльский батальон загрузился в такие же товарные вагоны и отправился к своему новому месту службы. То есть на очередное чистое поле, но уже вблизи посёлка Рассвет Аксайского района Ростовской области. Правда, на отведённом для 22 бригады поле рос зелёный горох и ему полагалось дозреть ещё месяца два... Поэтому вышедшие в Россию войска поначалу разместились неподалёку - среди торчащих железобетонных балок и остатков стен, среди недоразрушенных зданий с нависающими плитами перекрытий и других городских развалин. То есть на учебном полигоне полка гражданской обороны.
Затем гороховое поле наконец-то было скошено, бульдозеры сгребли в огромные кучи плодородный слой донского чернозёма и на освободившемся пространстве стала обустраиваться 22-ая бригада спецназа. Военные строители приступили к возведению штаба и казарм, ангаров и столовой. Но пока всё это строилось... Солдаты и сержанты "жили" в старых палатках, некоторые их командиры обитали в вагончиках-КУНГах, воссоединившиеся семьи снимали жильё в близлежащих населённых пунктах. Потом пошли затяжные дожди и бытовых трудностей стало больше... Затем наступила зима и долго не хотела уходить... Но 22-ая бригада не только боролась с природными факторами и бытовой неустроенностью... Она ещё и выполняла вполне конкретные боевые задачи в новых горячих точках Северного Кавказа.
Ведь военная жизнь продолжалась и разведподразделения спецназначения являлись самыми боеспособными формированиями новой Российской Армии. Что было вполне закономерно и объяснимо. Ведь 22 ОБрСпН оставалась неотъемлимой частью войск спецназа. После распада Советского Союза руководители ГРУ ГШ смогли сохранить основную часть своих бригад спецназа. Наши военачальники сделали всё возможное и невозможное, чтобы помочь и тем своим спецназовцам, кто оставался вне пределов России и всё же стремился вырваться из враждебнонастроенного окружения. И благодаря чёткой скоординированности действий командования и взаимовыручке других подразделений, прежде всего ВВС, а также благодаря личному мужеству своих солдат, прапорщиков и офицеров, наша 22-ая бригада смогла выйти на территорию России. Причём, она оказалась как единственной в этом роде... Так и не совсем!..
К сожалению, Советский Спецназ уже был разделён. На Украине остались Кировоградская, Изяславская и Старокрымская бригады, а также Очаковская бригада боевых пловцов. Братской Белоруссии досталась 5-ая ОБрСпН, дислоцировавшаяся в Марьиной Горке. Дружественный Казахстан обзавёлся Капчагайской бригадой. Далёкий солнечный Узбекистан был рад заполучить и Чирчикский учебный полк спецназа, и Азадбашскую бригаду СпН. Правда, перед этим на территорию России было вывезено всё совсекретное имущество, которое являлось Гостайной Советского Союза и следовательно стало Гостайной Российской Федерации.
А вот молодая Республика Грузия решила забрать себе всё, что тогда находилось в Логодехской бригаде спецназа. Особенно победивших демократов интересовало спецвооружение и совсекретная документация. Командование бригады заняло стойкую оборону и тогда воинственные грузины взяли спецназовцев в плотное кольцо. Это напряжённое противостояние длилось долго и закончилось оно только тогда, когда длинная колонна грузовиков покинула расположение части. Логодехская бригада оставила грузинам безлюдные помещения и несколько КАМАЗов, доверху набитых спецвооружением.
Грузинские военные уже праздновали долгожданную свою победу... Но когда они подошли к стоявшим на плацу КАМАЗам, а уж тем паче когда увидели яркокрасные детонирующие шнуры, тогда им стало ясно... Ясно то, что эти многотонные автомашины загружены не только вожделенными специзделиями, но и опасными взрывчатыми веществами. Поэтому горячие грузинские мужчины предпочли быстренько и тихонечко отойти подальше от этих КАМАЗов.
Так оно и вышло... Вернее, как и предположили... То есть накаркали... Зловредные языки местных военных! Все эти КАМАЗы взорвались в одну секунду... Мгновенно превратившись в огромную яркую вспышку... Разбросав вокруг плаца искорёженные останки бесшумных пистолетов и спецавтоматов, обломки совсекретных радиостанций и бесшумных винтовок, обгорелые остатки спецприборов и бесшумных гранатомётов... А также фрагменты автомобилей и выбитые ударной волной стёкла.
Эхо этого взрыва несомненно донеслось и до удаляющихся спецназовцев. Что только их порадовало. Ведь они выполнили условия российско-грузинских договорённостей, то есть оставили на территории части совсекретные спецвооружения и спецприборы. Однако офицеры спецназа не могли не выполнить и то, что требовало от них чувство воинского долга и осознание стратегической целесообразности. Ведь рано или поздно, но все эти специзделия могли попасть в руки потенциального противника.
"То есть нашего противника. Противника умного и хитрого... Столь же коварного, сколь и велеречивого... Противника крайне циничного и очень наглого... Умело запудрившего мозги всем советским людям и теперь получающего огромнейшие дивиденды от этого "распада" Советского Союза."
И что бы "там" ни говорили... Однако офицеры спецназа поступили очень правильно, уничтожив посредством сожжения совершенно секретные карты, шифры...
"И прочую совсекретную документацию. Это они молодцы!.. А то, что логодехские спецназёры сделали уже после своего отъезда... То есть уничтожив посредством взрыва всё то, что они не могли увезти с собой в Россию... Это они молодцы вдвойне и даже втройне! Ведь грузинские боевики из "Мхедриони" запросто могли броситься в погоню"
Вот на таких-то офицеров мне и хотелось быть, ну, хотя бы похожим. Вернее, хотелось стать таким же как и они. Но не сколько внешне, что было не так уж и трудно, а столько делами и поступками!..
Я видел таких офицеров в Чирчикском полку спецназа, где они обучали меня навыкам трудной спецназовской работы. Затем мне довелось прослужить под их командованием в 6-ом Лашкарёвском батальоне в Афганистане и после вывода в 1-ом батальоне в Перекюшкюле. Именно они и стали для меня примером настоящего командира, что и сподвигло меня к поступлению в Рязанское воздушно-десантное училище.
Когда летом 1993 года я вернулся в свою бригаду уже в качестве молодого лейтенанта, то таких вот настоящих офицеров здесь было ещё много. Но всеобщая неустроенность, отсутствие служебного жилья, невысокие зарплаты, а потом и вовсе задержки в их выплатах - всё это сделало своё чёрное дело. Кто-то уехал домой или поближе к родным местам, несколько счастливчиков перевелось в СБП, "Альфу" и областное управление, некоторые ушли в 6-ые отделы милиции, занимающиеся борьбой с оргпреступностью. Человек семь перебралось в спецподразделение Таможенного Комитета. Но невзирая ни на что в офицерском коллективе бригады продолжал сохраняться прежний дух взаимовыручки и добропорядочности.
А потом... Когда к нам поприезжали свежеиспечённые капитаны и "узбекские майоры", которые когда-то закончили общевойсковые училища и по воле подвернувшегося случая оказались на освободившихся должностях в Чирчикском Полку или Азадбашской бригаде... Получившие приказом Министра Обороны Узбекистана внеочередные звания и более выгодные повышения... Перекантовавшиеся на новых должностях для приличия по несколько месяцев, а затем подавшиеся в Россию на аналогичные места... Все эти "гастарбайтеры и штрейкбрехеры", как я их втихаря называл... Они-то и принесли в 22-ую бригаду спецназа новые порядки и другие взаимоотношения.
К слову, полковник "Харчман" появился где-то на полгода раньше. Но даже ему не удавалось изменить обстановку в бригаде. Его избегали, от него шарахались или наглухо закрывались в каптёрках. Чтобы вместе потом посмеяться.
А вот когда в бригаде появились эти самые "гастарбайтеры и штрейкбрехеры", которые расползлись по батальонам и штабам, которые позанимали немаленькие должности, которые осели в тёплых кабинетах и в разных службах... Тогда-то общая атмосфера стала изменяться. Причём, отнюдь не в лучшую сторону!.. Если раньше какие-либо события отмечались всей бригадой или хотя бы батальоном, то теперь такие мероприятия сузились до размеров одного кабинетика или отдельной каптёрочки. Да и то... Вход только для своих и только по условному стуку.
Однако, как оказалось, всё это было пока только цветочки... Видимо, ощущая свою пришлость в уже сложившемся и проверенном невзгодами коллективе, эти "гастарбайтеры" предпочитали кучковаться между собой, исподтишка затирать других и обязательно поддерживать своих же "штрейкбрехеров". Естественно в ущерб коллективизму всех остальных и вопреки принципам военной службы.
Всё это безобразие усугубилось ещё больше, когда комбатом нашего 8-го батальона стал "майор-ака" Маркусин. Правда, чуть погодя в бригаде объявилась и "брошенная" мной жена "Ольга Алевтиновна"... Конечно же без младенца на загребуще-липких руках, но тем не менее... Так что СО СЛОВ ЭТОЙ "долгоносой зар-разы" наш батальонный замполит Бочковскый через свои "мясистенькие ушки" узнал обо мне много "всего такого", то есть небезынтересного!
"Так что... Раскатывали они меня тогда... Вдоль и поперёк!.. В общем... Дай им всем бог здоровья!"
Когда я поднялся на вал, чтобы ещё раз осмотреть в ночной прицел местность, меня окликнул майор-замкомбриг. Он быстро поднялся по высокому склону и остановился на самом верху, практически не запыхавшись.
- Слушай, а ты со своими солдатами сможешь сейчас ночью добраться ползком до крайних домов?
Я сперва переварил в мыслях весь смысл сказанного и только потом пришёл в лёгкое шоковое состояние. Мне конечно был известен такой тактический приём КНА как "просачивание". Но то же китайцы!.. Когда целый батальон начинает ползти ночью в нужном направлении.
- А зачем? - спросил я товарища майора.
- Как это "зачем"? -усмехнулся он. - Чтобы незаметно добраться до крайних домов, снять часовых и занять там оборону. И чтобы продержаться до подхода основных сил.
- Нет. -ответил я. - Моя группа на такое врядли способна. У меня же почти все бойцы - молодые! Да и канал там с водой.
- Да там мелко. -сказал майор, думая о чём-то другом.
- Ну, мелко или не мелко... Это ещё неизвестно! - сказал я, стараясь говорить повежливей. - То что вертолётчики видели сверху... Воды может и мало... А если там ил и грязь?
- Дно там практически твёрдое. - заявил мне товарищ майор.

Он ещё и рассмеялся.
- Ну... -сказал я.

Мне-то уже были известны подходы к этому каналу. Но информация о проходимости дна - это было нечто трудновообразимое.
- Ты мне не веришь? -спросил меня товарищ майор и стал расстёгивать пуговицы на своём бушлате. - Смотри!
Наверное моё первоначальное замешательство, быстро сменившееся недоверием оказались очень уж очевидными... Потому-то замкомбриг решил продемонстрировать какое-то доказательство.
- Видишь? -спросил он, распахнув бушлат.
Под его бушлатом была белая нательная рубаха... Обыкновенная солдатская хлопчатобумажная рубаха... Каких я за свою жизнь видел-перевидел...
- Можешь потрогать! Ткань ещё сырая... А форма сушится у костра!.. Ну, так что? Сможешь со своими бойцами?
Если раньше я пребывал в замешательстве, то теперь на меня напал самый настоящий столбняк. Если его слова о сырой ткани и форме являются правдой... То значит товарищ майор действительно перебрался через канал и следовательно...
- А вот ещё! - опять рассмеялся замкомбриг, доставая из бокового кармана штанов какой-то продолговатый предмет.
Я взял его в руки. Это был явно неохотничий нож. С узким длинным лезвием, с характерным продольным углублением и рукоятью, покрытой какой-то жёсткой шёрсткой.
- Трофей! - гордо пояснил товарищ майор.
- Откуда это? - спросил я недоверчивым тоном.
- Из Первомайского!.. Откуда же ещё!?

И этот невысокий скуластый майор вкратце рассказал мне... Как он дошёл в темноте до канала и перебрался через него вброд... Как потом дополз до пустого радуевского окопа и, не услыхав ничего подозрительного, перескочил через него... Как долго лежал на земле, чтобы дождаться появления террористов, которые обязательно должны были появиться... Как он их всё-таки заметил и понял, где находится ближайший их пост... Как он дождался ухода сменившегося караульного и разводящего... И потом тихонько пробрался в дом... Чтобы залезть по лестнице на чердак.
- У них этот часовой под крышей сидел. Там ведь ветра нет, не холодно и обзор намного лучше, чем из окопа...
- И что? -спросил я, внутренне напрягаясь.
- Я полез вверх по лестнице... Часовой меня услышал и что-то крикнул... По своему... Наверное, пароль спрашивал... Или хотел убедиться, что это лезет кто-то из своих...
- И что?
- Ну, я пробормотал что-то непонятное... Будто бы это кто-то сильно пьяный... Лезет... А потом, когда я уже на чердаке оказался... Он опять мне что-то крикнул... Я снова промычал что-то... И даже упал... Он из своего угла выбрался и пошёл в мою сторону... В общем... Так мы и "повстречались".
- И что? -опять спросил я, всё ещё не веря своим ушам.
- Да то! - ответил мне этот маленький майор с характерным своим башкирским акцентом. - Я конечно хотел только взять его... И сюда притащить, как языка... Но не получилось!.. Там он и остался!
- А чем вы его?
- Его же ножом!.. У меня конечно был АКСУ... Но поднимать шум не хотелось... А он подошёл ко мне уже с ножом в руке... Как оказалось... Хорошо, что без фонаря... Так что... Когда он чиркнул зажигалкой... Когда стал чуть поближе... Мне пришлось его упредить... Но он крепким оказался и от моего удара не отключился...
- А потом? - спросил я, уже зная его ответ.
- А что потом?.. Пришлось нам сперва даже побороться... Он вдруг кричать удумал... И я его... В общем... Пришлось быстренько всё заканчивать и сматываться... А нож я забрал... За его стволом не полез, чтобы легче было уйти... Ну, а нож... Забрал... На память!
Я недоверчиво поднёс этот нож поближе к глазам и постарался рассмотреть его повнимательней... Костёр на днёвке комбата сейчас горел достаточно сильно, чтобы при отсвете его пламени я смог различить чёрную надпись на клинке.
- Мейд ин Скотланд. -сказал я и покачал головой. - А он на кого был похож?
- Да в том-то и дело, что это был не чеченец! Волосы тёмные, но лицо вроде бы европейского типа! Зажигалка горела очень недолго. Наёмник, наверное.
- А что он кричал? - спросил я, вспомнив про немаловажный филологический аспект.
Ведь в момент опасности человек будет кричать на своём родном языке.
- Он не успел. -ответил замкомбриг. - Начал было... То ли "ха", то ли "хэ"... Но звук получился сдавленный...
- Может он "хелп" хотел крикнуть? -спросил я, чувствуя как у меня что-то похолодело внутри.
- Не знаю!.. Ведь я его придушил в этот момент... Может действительно "хелп", может что-то другое хотел крикнуть?!.. Но пришлось... Поторопиться!

Я молчал и снова поднёс нож поближе к глазам... Кровосток был вроде бы чистым.
- Там ещё кровь осталась! На рукоятке... Шерсть, кажется, оленья... Чтобы рука не соскользнула...

Я даже потрогал ногтём тёмное пятно, видневшееся на рукоятке ножа... Там, где она переходит в клинок... Но сейчас всё равно было слишком темно, чтобы я смог по-настоящему убедиться в том, что это пятно действительно является свежим пятном крови.
- Кровосток вроде бы чистый...
-А ты думаешь, что я... - тут товарищ майор даже рассмеялся. - Что я так и буду ходить с чужой кровью на ноже? Я клинок ещё там обтёр... И в канале обмыл... Неприятно же!
Я опять замолчал... Мне тоже становилось неприятно при виде человеческой крови.
- Ну, так что? - опять спросил меня замкомбриг. - Ты сможешь с самыми лучшими своими солдатами перебраться через канал и занять несколько домов? Всё-таки ночь и внезапность сыграют нам на руку... Мы застанем их врасплох, а потом и остальные отряды подтянутся. Это же лучше, чем штурмовать село днём!
Я снова задумался... А потом вздохнул... Уж слишком большим был риск.
- Нет. - сказал я твёрдым голосом. - Винокурова и Бычкова ещё можно взять. Ну, ещё пару-тройку самых толковых! Но это ведь мало! Если из златозубовской группы дополнительно набрать... А мои солдаты-срочники... Они же все молодые!.. Здесь, в Чечне только месяца полтора прослужили... Поэтому... Нет.

Хоть я потом и начал слегка колебаться... Но своё крайнее слово сказал твёрдо.
- Ну, ладно! - товарищ майор по-прежнему смотрел на меня внимательным взглядом. - Я подумаю...
На том мы и расстались... Замкомбриг спустился вниз к костру комбата, а я принялся осматривать прилегающую местность... Минут через пять я выключил ночной прицел и пошёл к своей днёвке.
Всё то, что мне сейчас рассказал этот невысокий майор... Особенно его сырая нательная рубаха... А уж тем паче иностранный нож с тёмным пятном на рукоятке... Всё это очень походило на правду... Особенно достоверными выглядели немаловажные детали и красноречивые мелочи... На которых обычно и рассыпается любая большая неправда...
"И всё-таки!.. Слишком уж круто у него получается!.. Ну, слишком уж всё складно выходит!.. Надо будет завтра попросить этот трофейный нож и рассмотреть его повнимательней при дневном свете!.. А ещё уточнить... На каком языке окликнул его часовой, когда он поднимался по лестнице!.. Хотя... Даже если это действительно был наёмник... Например, шотландец!.. Наверняка, у них есть какой-то общий для всех способ опознавания своих... Ну, не будет же этот приблудившийся к Радуеву шотландец кричать идущим чеченам: Ху а ю-у!"
Тут я вспомнил, что на завтрашнее утро назначен новый штурм. Поэтому все эти уточнения автоматически отодвигались "на потом". Сперва был штурм... А потом уж всё остальное.
В 20 часов в нескольких километрах от нас началась внезапная и ожесточённая стрельба. Сразу же была объявлена всеобщая тревога и наши группы заняли боевые позиции на валу.
- Такое впечатление... - проворчал я, обращаясь к Бычкову. - Что духи пошли на прорыв!

Мы не видели вспышек самих выстрелов. Но судя по взлетевшим на северо-востоке осветительным ракетам и беспорядочным пунктирам трассирующих пуль в той же стороне... А также по доносившимся оттуда отзвукам глухих разрывов и непрекращающемуся треску длинных очередей... Там сейчас шёл самый настоящий бой...
А у нас всё было по-прежнему... Только тёмная морозная ночь и холодный пронизывающий ветер с реки. Над нами сейчас не пролетали даже одиночные шальные пули. Однако мы продолжали оставаться на своих позициях.
Минут через 15 - 20 перестрелка на северо-востоке стихла. По радиостанции нам передали, что это группа боевиков предприняла попытку прорваться у посёлка Советское...
- Приказано усилить бдительность! - крикнул сидевший у радиостанции Костя Козлов.

И наши группы уже в который раз выполнили очередную директиву командования, то есть усилили свою бдительность, заодно укрепили обороноспособность и попутно повысили боеготовность...
Около 22-х часов наконец-то прилетел долгожданный наш вертолёт с продовольствием и боеприпасами. Сел он не как обычно, то есть сразу за тыловым дозором, а ещё дальше и южнее... Где-то на середине поля между кустарником и рекой. То, что борт прилетел в тёмное время суток и приземлился так далеко... Это была мера предосторожности. Ведь боевики со своим 82-миллиметровым миномётом уже пристрелялись к прежней площадке приземления, а потому могли запросто накрыть её и ночью.
Я быстро пошёл в наш тыл. У одного моего солдата, очевидно из-за воспалившегося фурункула, сильно загноилась внешняя сторона правой ладони и поэтому он еле-еле мог сжать пальцы в кулак. В завтрашнем штурме он участвовать уже не мог и по настоянию нашего доктора этого бойца надо было срочно переправить в медсанчасть батальона. Вот я и повёл рядового Дарьина к севшей вертушке, чтобы лично проконтролировать его убытие в наш батальон.
Когда мы с Дарьиным подошли к Ми-8-ому, его уже разгружали опередившие нас солдаты. Когда вертолёт полностью избавился от тяжёлых ящиков с боеприпасами и более лёгких коробок с сухпайком, тогда в него полезло несколько ожидавших в сторонке фигур. Как я понял, это были товарищи начальники. Затем занял своё место в салоне и мой солдат с перевязанной рукой.
- Вы сейчас куда летите? - спросил я на всякий случай вертолётчика, осмотревшего свой борт снаружи.

Это был сам командир экипажа и на мой повторный вопрос о его маршруте он вдруг заявил, что сейчас вертолёт летит не на Ханкалу, откуда Дарьин мог самостоятельно дойти до нашего батальона. Этот борт сейчас направлялся в штаб группировки, который расположен в трёх-четырёх километрах южнее Первомайского, и там должен был остаться до утра. Это меня не устраивало: солдата Дарьина могли там отправить чёрт знает куда и потом он мог вообще попасть в другую часть. А терять одного из смекалистых бойцов мне не хотелось.
- Дарьин! - заорал я во-внутрь тёмного салона.

Ко мне от противоположной стенки метнулась чья-то грузная фигура.
- Что такое?
Я сразу же узнал "Харчмана".
- Солдата своего забираю! - прокричал я товарищу полковнику, а затем уже и Дарьину. - Давай обратно!
- Зачем? - проорал мне "Харчман".
- Надо! - отвечал я.

Спустя минуту борт взмыл в ночное небо, белая круговерть сразу же исчезла, а мы с Дарьиным побрели обратно к днёвке. Снежный наст здесь был достаточно глубоким и поэтому обратный путь давался нам с трудом. Боец, поначалу было обрадовавшийся эвакуации, теперь приуныл и даже загрустил. Но когда он узнал о том, что будет отправлен завтра первым же бортом, вновь повеселел.
- Там, в медсанбате группировки тебе руку по-новому перевяжут... -говорил я на ходу. - А потом снова дадут автомат в зубы и пошлют куда-нибудь. У них там солдат ведь не хватает. А завтра утром ты прямиком на Ханкалу полетишь. Или ты думаешь, что из-за тебя одного будут ночью вертолёт гонять?
- Понятно, что не будут. - отвечал Дарьин. - Я лучше подожду до утра.

Через сотню метров мы догнали бойцов, тащивших по снегу ящики и коробки. Среди них я заметил нескольких новичков. Это были 2 разведчика из нашей первой роты и три солдата из второй роты. Их направили из Ханкалы для усиления наших двух групп взамен раненых. Но это оказались совсем не те бойцы, которых я вызывал утром по радио. Мне были нужны непосредственно мои подчинённые, а тут прислали солдат из других групп нашей роты.
От этих новичков я и узнал, что на следующий же день после нашего отлёта в первой роте срочно сформировали ещё одну боевую разведгруппу, которая была сразу же направлена в штаб войсковой группировки, находившийся по другую сторону Первомайского. Командовал этой группой никто иной, как сам майор Пуданов, то есть командир нашей первой роты. Который и взял с собой нужных мне солдат.
Кроме этих новостей, выяснилось и то немаловажное обстоятельство, что теперь подготовкой и отправкой грузов, как от нашей первой роты, так и от всего батальона, занимаются офицеры, только-только прибывшие в нашу часть.
Теперь-то мне и стало понятно, почему к 12 минам было прислано всего 6 взрывателей, почему были перебои с сухпайком и нужными нам боеприпасами.
Пока мы шли обратно, то успели вволю обматюкать и эту войну, и недоделанных начальников, и проклятых террористов. Ведь сейчас нам привезли столько всякого груза, который оказался таким тяжеленным и неудобным... Который нам пришлось сейчас тащить по заснеженному полю и глубоким канавам. Ведь мы с Дарьиным тоже впряглись в это непростое дело. Сперва мы просто помогали вытаскивать ящики из канав на поверхность... А потом Я взялся за одну ручку, Дарьин здоровой рукой за другую и мы потащили свою долю привезённого груза.
Когда мы подошли к днёвке, там уже разогревали ужин. Ведь тащившие лёгкий сухпай солдаты опередили всех остальных носильщиков. Сержант Бычков уже раздал находившимся здесь бойцам по коробке и те не стали терять времени. Поэтому к нашему прибытию у огня выстроились полукругом вскрытые банки, издававшие приятный аромат тушёнки, гречневой, рисовой или перловой каши. Всё это конечно же было заманчиво... Однако главный постулат войны гласил: боеприпасы прежде всего!
Из рощицы уже пришёл командир второй группы и мы быстро поделили все, только что привезённые боеприпасы. У нас теперь было навалом патронов и ручных гранат. РПГ-7 был только в моей группе и к нему прислали 6 выстрелов. Все ВОГ-17 забрала вторая группа, ведь АГС-17 имелся только у них. Однако боеприпасов к подствольным гранатомётам оказалось очень мало.
- Аж по 20 штук! Сука! -выругался Златозубов. - Вот чем они там думают?
- Сам знаешь!.. Чем... -вздохнул я и ещё раз осмотрел все ящики. - Может ещё есть?

Но мои надежды и чаяния оказались безрезультатными. Гранат к подствольнику был только один цинк.
- А что мы завтра на штурме будем делать? - спросил я, озадаченно почесав затылок. -Может в восьмом бате попросим?
- Думаешь, у них самих много? -проворчал Валера. - Ну, ладно! Завтра с утреца что-нибудь придумаем! Может действительно?!.. Раздербаним восьмой бат на подствольные гранаты?!
Забрав свою половину боеприпасов, вторая группа ушла в рощицу. А мы остались и занялись дальнейшими делами.
По моему приказанию сперва вскрыли длинный ящик с противотанковыми гранатами ПГ-7. Достав зелёный картонный тубус, я вытряхнул из него пороховой вышибной заряд, который был тут же прикручен к гранате. Получился первый гранатомётный выстрел. Затем мы собрали ещё 2 выстрела.
- Алик, дай мне один тубус! -попросил меня Стас.
А я уже подошёл к костру, чтобы бросить в огонь картонные футляры от вышибных зарядов.
- На тебе два! - проворчал я, протягивая Гарину пару тубусов. - Зачем они тебе?

Рачительный Стасюга взял оба тубуса, заявив мне что ему приходиться постоянно ходить туда-сюда с бумагами. Чтобы эти служебные документы не пачкались и мялись, их лучше носить в таких вот футлярах.
Все 3 приготовленных выстрела уложили в портплед, который был сразу же спрятан под ржавым железным листом. Это должно было уберечь боезаряды от сыплющегося сверху слабенького снега.
- Товарищ старшнант! - обратился ко мне Бычков. - А ВОГов... Был только один цинк?
- Надо вскрыть его и оставить себе половину. - сказал я своему заместителю. - Другую половину надо отдать второй группе.
- И это всё? - удивился Бычков. - А завтра?

Я ещё раз вздохнул и пояснил, что на завтрашний штурм нам, МОЖЕТ БЫТЬ, подбросит гранат восьмой батальон. Но это будет известно только завтра утром.
- А пока... - закончил я. - Подели этот цинк пополам и крикни кого-нибудь с днёвки Златозубова.

Так мы и сделали. Цинк был вскрыт и Бычков отсчитал двадцать гранат нашим собратьям по вооружению.
Ящики с ручными гранатами мы сложили не в канаве рядом с "Мухами", а прямо на днёвке. За ними надо было присматривать, потому что солдаты могли самовольно вскрыть их и достать сухие деревянные плашки. Которыми так приятно поддерживать огонь в костре... И которыми так дорожит наше бережливое начальство.
Затем ко мне подошёл один из бойцов,которые ещё с обеда занимались пулемётными лентами. Он доложил, что все пустые ленты снаряжены по сто патронов с трассирующими, бронебойно-зажигательными и обычными пулями. Этот же солдат добавил, что с недавней вертушкой привезли целую ленту, видно, от башенного пулемёта, аж на 400 патронов.
- Что с ней делать? Тут все патроны обыкновенные! Разбить её на 4 ленты по сто патронов? И потом переснарядить трассерами или БЗТ?

Немного подумав, я приказал солдату вообще не разбивать или перезаряжать эту ленту, а целиком уложить её в пустой патронный ящик, который нужно сразу же установить у правого пулемёта. У левофлангового своего пулемёта я приказал поставить такой же ящик, но уже с лентами, снаряжёнными трассирующими и обычными патронами.
Пока я думал и отдавал эти приказания, другой снаряжавший ленты боец бросил в костёр целую охапку пустых бумажных пачек. В них были упакованы пулемётные патроны. На всякий случай я задал вполне резонный вопрос, нет ли в пустых пачках случайно забытых патронов?.. Ведь это так часто случается!..
Однако этот же боец ответил, что пачки все пустые. Когда он бросил в огонь следующую охапку, пламя вспыхнуло с большей силой и я отвернулся от жаркого костра.
Внезапно в огне что-то начало разрываться, и Стас, собравшийся было лечь спать и уже сидевший в спальнике, вдруг ойкнул и схватился за горло.
- Что? -выдохнул я.
Коротко выругавшись, Гарин отнял от горла ладонь и показал мне зазубренный кусок металла. Это была донная часть гильзы.
- Вот зар-раза! -сказал Стас более спокойным тоном.

Когда в огне взрывается патрон, то сгоревшие пороховые газы разрывают гильзу пополам, отчего донная её часть летит в одну сторону, а верхняя с пулей - в другую. Сейчас в горло Стаса попала донная часть, а могло быть и наоборот.
Выругался и я - случайные ранения из-за чьей-то бестолковости мне были не нужны. Через минуту оба солдата, снаряжавших пулемётные ленты, пыхтя и краснея, отжимались на тропинке в упоре лёжа.
Всё это было делом обычным и остальные разведчики занимались по собственному плану. Старший лейтенант Гарин вообще уже лежал в спальнике. Затем, то есть отжавшись по 33 раза, провинившиеся бойцы встали и доложили, что приказание выполнено. Потом, чтобы окончательно понять свою ошибку, они отжались ещё по 10 раз и после этого пошли относить ленты к пулемётам.
Я быстро поел тёплую кашу, оставленную мне лейтенантом Винокуровым. Потом вытер ложку и стал искать взглядом жестянку для чая. Свободные от дежурства солдаты уже улеглись спать, и мне тоже хотелось побыстрее завалиться на боковую. Мест под навесом уже не наблюдалось, но лежавших пока ещё можно было растолкать.
Тут мне на глаза попались двое новеньких бойцов, которые разложили на крышках термосов содержимое коробки сухпая, выданной им Бычковым. Глядя на их неумелые попытки вскрыть банки резаком, я не удержался...
- Дрогалев, Максимка! вы чего так далеко от костра? Почему банки не разогреваете и чай себе не кипятите? Может это я для вас должен сделать?

Услышав мою разгневанную тираду, один из новеньких вздрогнул и оглянулся на дневку.
- Да мы и так поедим. - сказал он неуверенным тоном.
- Ага!.. И холодной водичкой запьём?! - передразнил я этого бойца. - Ну-ка, быстро ставьте свои банки на огонь и чай себе вскипятите! Слышите? Вон пустые банки для воды стоят. И мне заодно воды наберите.

Дежуривший у костра солдат-калмык подвинулся на ящике, освобождая место для одного из новичков. Затем Бадмаев на правах опытного и старого воина стал их назидательно поучать.
- Вот сюда, на огонь ставьте воду... - говорил им калмык. - А кашу и тушёнку ставьте вот сюда, на угли. Только банки с кашей сначала продырявьте, а то они взорвутся.

На огне я быстро вскипятил большую жестянку с чаем и, когда лейтенант Винокуров вернулся с обхода дозоров, разлил чай по кружкам.
Грызя чёрный сухарь и запивая его сладким чаем, Саша спросил:
- Слушай, Алик!.. Вот стрелять из ПК я могу. Но менять ленты и устранять задержки при стрельбе я умею плохо. Что делать?
- Ты в случае чего пока расстреливай ленту, которая в пулемётной коробке. А там и я подоспею... Ну, и заменю тебя. Ты из своего автомата будешь стрелять и, когда понадобится, меня прикрывать.
На мой взгляд, Винокурову понадобится минут 5 - 10, чтобы грамотно и без суеты израсходовать одну пулемётную ленту. А там и я подоспел бы... Можно было конечно приставить к этому левофранговому ПК уже знакомого с ним пулемётчика-гранатомётчика... Но сегодня нам доставили выстрелы ПГ-7 и этот солдат становился более полезным в качестве штатного гранатомётчика с РПГ-7.
- А со Стасом кто будет? -спросил лейтенант.
Этот вопрос был, пожалуй, самым лёгким.
- Ну, Стас будет лежать как раз напротив днёвки комбата. - говорил я. - А там народу хватает. Да и он сам... В присутствии начальства... Как начнёт строчить... Так и не успокоится!.. Пока все патроны не расстреляет!

Мы с Сашкой негромко рассмеялись... Ведь старший лейтенант Гарин продолжал оставаться самим собой практически в любой ситуации. Правда, ему потом придётся опять преодолевать свою природную скромность...
- Так что ты за Стаса не беспокойся!.. Это будет скала, а не человек!..- продолжал шутить я, всё же стараясь говорить потише. - Он своё место у пулемёта никому не уступит!.. А вот потто-ом... Он опять одолеет и свою врождённую застенчивость, и эту... Ну, как её?!.. Вспомнил, свою генетическую стеснительность!.. В общем... Пока рядом с ним будет начальство, Стас будет стрелять и стрелять!

Однако Винокуров смеялся недолго...
- А что будет, если они все на нас попрут? - спросил он и вытряхнул заварку из кружки.

А вот этот вопрос был действительно серьёзным. Я уже думал над ним, обыгрывая ситуацию с точки зрения чеченского полевого командира.
- Ну, прямо на нас они врядли пойдут. -сказал я вполголоса. - Наши костры конечно хорошо видны ночью, но зачем им лезть на рожон?!.. То есть они не знают кто мы такие, общее количество и какое у нас вооружение... Есть ли мины на подходах... Правда, за нами деревянный мост и дюкер... Которые мы наверняка тоже могли заминировать... Как они думают... И духи, скорее всего, нас обойдут и попробуют прорваться чуток в стороне!.. То есть между нами и пехотой или между нами и десантниками. Там как раз расстояние приличное, больше километра.
- А если они близко к нам подойдут? - не унимался Сашка.
- Ну, тогда мы расстреляем все патроны и быстро убежим куда-нибудь далеко-далеко! - пошутил я. - Награды конечно дело хорошее, но получать их посмертно, как-то не хочется. Всё!.. Я пошёл спать.

Я растолкал лежавшие под навесом тела, быстро расстелил на освободившемся месте свой спальник и стал разуваться. Надо было спешить, пока жизненное пространство не исчезло само по себе. Но судьба мне благоволила...
Я уже выставил вблизи огня свои валенки, чтобы они успели просохнуть и уже сидел в спальном мешке... Когда в костре опять что-то громко бабахнуло. Я тут же почувствовал, как мне в грудь и в правую щёку ударило что-то липкое и очень уж тёплое. Инстинктивно я схватился за лицо и нащупал пальцами влажную и почти горячую мякоть...
"Бля! -пронеслась мысль. - и тут ошмётки мяса разлетаются!"
Но боли не было. А на своей ладони при свете костра я разглядел лишь комочки перловой каши.
- Ох!
На сердце сразу полегчало - это в костре взорвались банки с кашей! Когда от жара в них поднялось давление, которое разорвало металл и "выстрелило" кашей.
- Ах, вы! - послышалось уже от костра.
Это солдат-калмык вытолкнул ногой из огня неестественно раздувшиеся банки и теперь поочерёдно отпихивал их подальше, громко ругая новеньких.
- Такие и разэтакие!.. Я же вам говорил, чтобы кашу продырявили.

Картина была незабываемая!.. Калмык Бадмаев ругался. Разведчик Дрогалев пытался голыми руками подобрать с земли горячие консервы. Второй боец держал в варежках благополучно спасённый им котелок с чаем и сейчас бросал испуганно-растерянные взгляды то на меня, то на смеющегося Винокурова, то на ветерана-калмыка, то на своего напарника... Всё ещё гонявшегося за обжигающимися банками.
-Эй, клоун! Возьми перчатки! - Не выдержал калмык и бросил Дрогалеву свои варежки.
Я уже было собрался отругать своих бойцов. Но сзади послышался голос проснувшегося Стаса.
- Что там взорвалось?
- Да банка с кашей! - смеясь,сказал ему лейтенант Винокуров.
- Ну, и что? - продолжал допытываться Стас.
- Да вот!.. - сказал я нехотя и показал ему ошмётки. - Попали мне в щёку и грудь!

Старший лейтенант Гарин хоть и был полусонным... Однако он оставался в своём собственном естесстве.
- Ну, Маратыч. -сказал он. - Тебе не повезло. Мне хоть гильза в горло попала. А тебя перловкой шарахнуло. Несолидно.

Я бросил в костёр собранные с себя перловые ошмётки и только потом ответил сидевшему рядом Стасу:
- Иди ты в баню ,умник такой нашёлся!

Но он естественно никуда не пошёл, а только откинулся назад, продолжая отпускать в мой адрес шуточки. Слава богу, это длилось недолго. Спать Стасу хотелось больше.
Злость моя куда-то пропала. Ругать новеньких сейчас было бессмысленно и я раздосадованно вздохнул.
- Сайбель, Дрогалев!.. - сказал я им спокойно и устало. - Слушайте сюда! Тут вам не Ханкала, а боевой выход. И если вы сюда попали, то слушайте всё, что вам говорят ваши же товарищи! А тем более командиры!.. Говорят вам, чтобы в банках сделали дырочки - значит надо сделать дырочки! А то они взорвутся на большом огне!.. Ясно?! Сегодня вам ничего за это не будет, но завтра, если будете опять тормозить и не слушать советы опытных солдат... То вы...

Я не успел подобрать более деликатное для этой "зелени" слово, как дежурный-костровой меня опередил.
- То будете шуршать, как электровеники! - бодро проговорил калмык и потом посмотрел уже на меня. - Правильно, товарищ старший лейтенант?!

Я только устало махнул рукой и просто улёгся спать. Уже засыпая, я слышал голос вошедшего во вкус калмыцкого ветерана, который ещё долго учил уму-разуму недавно прибывших на войну бойцов.
В полночь меня разбудил Саша Винокуров - с двенадцати до трёх было время моего дежурства. Я вылез к костру. На моё место сразу же лёг спать уставший лейтенант. Я выпил приготовленный им чай и пошёл проверять свои посты.
Война продолжалась.

Глава 20. ТЁМНАЯ НОЧЬ...

Ночь была тихая и тёмная. За полчаса до моего пробуждения выпал мягкий и пушистый снег, которому я не был особенно рад. Днём этот снег растает и грязи будет по колено, а нам ведь нужно опять идти на штурм села.
Батареи в ночных биноклях сели окончательно и солдатам на фишках приходилось напрягать всё своё зрение и слух, чтобы различить что-либо подозрительное в темноте. Свежевыпавший снег лежал ровным белым слоем, на котором чернели заросли камыша за виадуком и чуть качающиеся от редких порывов ветерка кусты на поле.
В 2 часа ночи меня осторожно окликнул находившийся на правом фланге Бычков.
- Товарищ старшлейтенант, там на канаве кто-то есть!

Я быстро захватил свой винторез с ночным прицелом, прошёл к контрактнику, лёг рядом с ним и взглянул в оптику. Виадук был засыпан белым снегом и потому он чётко выделялся над черневшими на поле кустами и темневшим за ним камышом. На виадуке действительно копошились две подозрительные фигуры. Я оторвался от прицела, потёр правый глаз и снова посмотрел в ночник. Тёмные фигуры продолжали возиться, что-то делая на самом гребне виадука. Вернее... Они находились в этой поднятой над землёй канаве и что-то в ней делали.
Это могли быть солдаты из группы Златозубова... Которые вообще-то должны были находиться значительно правее и намного дальше, то есть на сенохранилище. Но почему-то они оказались на виадуке, да ещё и сместились влево до уровня моего правого фланга. Или же это были боевики, устанавливающие мины на пути выдвижения наших штурмовых групп к селу.
Мне больше понравился второй вариант. Я осторожно дослал патрон в патронник, аккуратно подвёл треугольник прицела под одну фигуру, указательный палец лёг на курок и... Я поставил Винторез на предохранитель, приказал Бычкову наблюдать за ними в прицел и без команды из моей винтовки не стрелять. А сам быстро пошёл к днёвке комбата на доклад.
Дежуривший там майор Мороз, как более опытный и осторожный офицер, сразу же предположил, что это "златозубовские балбесы вошкаются!" После того, как он тоже понаблюдал в ночной прицел за вознёй этих тёмных призраков, которые продолжали там копошиться... Товарищу майору тем более пришлась по душе первая версия. То есть тот мой вариант, что это златозубовские бойцы. Которые почему-то вместо сенохранилища оказались на виадуке.
- Ну, ладно - сбились они и вместо сенохранилища засели на этом грёбанном виадуке! -доказывал я. - Но тогда что они там делают? Костёр разводят?!
- Да хрен его знает!.. - отвечал мне Мороз, ожесточённо почесав свой, наверняка, уже вспотевший затылок.

Дежурный связист попытался связаться со Златозубовым по радиостанции, но тот не отвечал.
- "Крыса, Крыса!" Я - "База!" Я - "База!" Ответь мне!.. "Крыса, Крыса!" Я - "База!" Ответь мне!.. -глухо бубнил связист в свою радиостанцию, но всё было пока безрезультатно.
- А может, их уже и нет?!
Это своим громким шёпотом подлил масла в огонь сержант Бычков.
- Поговори тут мне! - недовольно проворчал майор Мороз.
"Да... Всяко может быть." -подумал я и снова взял на мушку одну тёмную фигуру.
Но вслух я предложил нечто другое:
- Давайте я их сейчас обстреляю!.. Если это духи - они затарятся. Если это наши, то они или матом заорут или сразу на связь выйдут.

По моему это было правильным способом проверки.
- Погоди, не стреляй! - сказал товарищ майор, положив руку мне на предплечье.

И мы стали ждать. А подозрительные тёмные фигуры продолжали копошиться на виадуке.
Сидевший в десятке метров от нас дежурный радиотелеграфист уже перестал вызывать командира второй группы и теперь домогался положительного ответа у его подгрупп:
- "Крысёнок-1!" Я - "База!" Ответь мне! Дай один тон!.. "Крысёнок-2!" Я - "База!" Дай 2 длинных тона, если меня слышишь!.. Дай 2 длинных тона!.. "Крысёнок-3!" Я - "База!" Ответь мне!.. Дай 3 длинных тона...

Но вся эта хвостатая семейка не отвечала ни голосом, ни писком в тонгенту... Связист продолжал взывать к ним по очереди и вообще ко всем разом... Результатов не было никаких... Кроме отрицательного.
Больше всего меня раздражало и злило то, что эти двое не просто виднелись на верху виадука, а именно возились над чем-то непонятным. Их согнутые спины и иногда просматривавшиеся головы ясно давали мне понять: там точно что-то устанавливают или же снимают. Причём, это были явно не наши!.. Ведь вторая группа должна была находиться на сенохранилище и на виадуке ей делать было нечего, а уж тем более что-либо там устанавливать или снимать. Зато так долго возиться, да ещё на предполагаемом маршруте выдвижения именно моей группы... Так долго возиться могли только духовские минёры, устанавливающие мощный фугас или особо злопакостную мину.
Когда я через несколько минут опять посмотрел в прицел, то никого на виадуке не увидел. Подозрительно согнутые спины и склонённые головы совершенно куда-то пропали! Также не было видно ни их работающих рук... Ни чего-то другого, над чем они так долго и старательно трудились.
Взглянувший в прицел майор Мороз тоже констатировал тот факт, что "эти две тёмные личности бесследно куда-то исчезли".
Чтобы вновь обнаружить их, я начал водить ночником влево и вправо... Это было сделано вовремя: минуты через две-три в нескольких десятках метров правее показалось два человека. Которые осторожно появились на гребне виадука и там присели, ожидая чего-то. В отличие от тех "работяг", эти 2 фигуры сидели неподвижно. Затем они, также крадучись, перевалили на нашу сторону виадука и опять присели. Такие передвижения показались мне знакомыми. Почти одновременно на виадуке показалось поочерёдно ещё несколько чёрных фигур, которые быстро преодолевали этот виадук и тоже сразу садились на корточки. .
Минут через 5 тёмных фигур стало 8. Затем они дружно встали и пошли гуськом к нашему правому флангу. То есть в обход моих позиций. Туда, где засели капитан Плюстиков с 4 бойцами и ещё дальше златозубовские горе-гранатомётчики, караулившие появление боевиков на сельском кладбище.
Майор Мороз пересчитал идущих, облегчённо вздохнул и выдал нам следующее:
- Это Златозубов возвращается.
Я уже и сам убедился в этом: шедшая впереди самая мелкая фигура внезапно сделала шаг в сторону, пропуская мимо себя всю колонну. Когда с этой фигуркой поравнялся здоровенный замыкающий, стоявший человечек подпрыгнул и стукнул верзилу кулаком по голове. Затем мелкая фигурка на ходу дала рослому замыкающему пару размашистых пинков. Всё это окончательно меня убедило, что это действительно возвращаются наши боевые собратья по оружию.
Наблюдая в ночной прицел за мелкой фигурой, я сразу же узнал жёсткий и иногда жестокий стиль работы Валеры Златозубова. Который, впрочем, не сильно отличался от моего собственного. Разница заключалась лишь в том, что если он любил воспитывать подчинённых собственноручно и собственноножно, чтобы не терять попусту время... То я предпочитал не оскорблять солдат своими действиями, ведь они находились в другом статусе... Но зато я предпочитал командовать провинившимся личным составом, который в свободное время "любил" в лишний раз побегать, попрыгать "джамбу" и поотжиматься в упоре лёжа...
- Иду-ут. - сказал сержант Бычков, возвращая мне мой Винторез с ночным прицелом. - Самый маленький пинает самого большого! Это наши...

Я понял, что замыкающему опять досталось. Да и во второй группе её непосредственный командир был самым маленьким по росту. Если бы было чуть светлее, то наверняка в прицел я различил бы и его рыжую бородку.
Вскоре группа Златозубова прошла поле наискосок и полностью скрылась за изгибом вала. Его они должны были преодолеть где-то между правым флангом и мостом, где сидели десантники. Спустя 10 минут эта восьмёрка показалась на тропинке между валом и кустарником. Замёрзшие солдаты второй группы шли быстрым шагом мимо нас, спеша к своей днёвке и костру.
Шедшего последним Златозубова обрадовал майор Мороз:
- Валера! Ещё бы чуть-чуть и Алик бы тебя обстрелял!
Тот сразу же взъерепенился:
- Чево?!.. Вы чо тут, совсем охренели? Где этот боевик хренов?

Я уже сидел у своего костра и прихлёбывал горячий чай, но услышав эти вопли Валеры, сразу поднялся.
- Чего ты там разорался?
- Это ты что ли, меня там чуть не обстрелял?! - кипел от злости командир-2.

Мне конечно было немного неловко за свою недавнюю поспешность... Но отвечал я твёрдо.
- Ну, я! И нефиг лазить где попало!..
Потом мы вылезли на вал и несколько минут тыкали указательными пальцами в темноту, показывая друг другу ориентиры на местности. Я доказывал, что его "бестолковые балбесы" находились на виадуке напротив моего правого фланга, причём ближе к центру моего рубежа, хотя должны были быть значительно правее. Рыжебородый командир второй группы убеждённо спорил, что они находились на тех позициях, где и должны были сидеть в ночной засаде. Наш горячий спор ничем не закончился и мы разошлись по своим днёвкам, каждый убеждённый в своей правоте. И в пылу этого под конец ожесточившегося спора я как-то позабыл уточнить, что же это его бойцы так долго копошились на виадуке...
Когда я подсел к костру, мои часы показывали без десяти минут 3. Дежурить мне оставалось совсем чуть-чуть. Но от шума нашей "беседы" проснулся Стас, который должен был заменить меня ровно в три часа.
- Чего вы там ругались?-спросил он, надевая ботинки и садясь к огню.
- Да лазиют где попало. - проворчал я в ответ. -Копошатся... А я их чуть было не обстрелял. Теперь ещё и обижается. Давай-ка чаю хлопнем и я полезу спать.
Мы попили чаю и погрызли сухари. Поболтали о недавнем инциденте... И в три часа я уже сидел под навесом в спальнике и тянул на себя "молнию"... Радостно предвкушая три часа крепкого сна. Но уснуть мне не довелось.
- За бруствером - группа людей!
Я сразу же узнал голос капитана Плюстикова, который дежурил с 4 бойцами метрах в 20 от правого фланга моей группы. И этот голос был бодрым и встревоженным.
Почти сразу же оттуда послышался хлопок выстрела подствольного гранатомёта. Наверняка это выстрелил сам Плюстиков или кто-то из его бойцов. Спустя несколько секунд эта ВОГовская граната разорвалась где-то за виадуком. И практически сразу же за нашим валом длинными очередями ударили несколько автоматов.
"Началось!" - подумал я, уже освободившись от спального мешка.
- Группа, К БОЮ! - скомандовал я, быстро надевая первый валенок.

Под навесом сразу же стало тесно от проснувшихся бойцов. Стас Гарин уже бежал на правый фланг к своему пулемёту, в который была вставлена суперлента в 400 патронов. Я уже обулся в оба валенка, вскочил на ноги, схватил Винторез и нагрудник с магазинами. И держа их в руках, взбежал по склону на вал. Не останавливаясь, я влетел в свой окоп и выглянул наружу. И сразу же увидел, как напротив меня на виадуке заплясало десятка полтора огоньков вражеских автоматов. До них было не больше ста метров, причём эти Радуевцы сосредоточили весь свой огонь на участке нашего вала от днёвки комбата до днёвки моей группы. Это я понял, потому что в воздухе над головой начался и не переставал раздаваться уже знакомый мне треск... Этот резкий и препротивнейший треск множества пуль.
"ЕБАТЬ! НАЧАЛОСЬ!"- пронеслась в голове мысль.
Я спрятался в окоп, отложил в сторону Винторез и, схватив лежавший рядом одноразовый гранатомёт, стал быстро готовить его к выстрелу. Это был мой личный РПГ-22, который был получше и попроще, чем все остальные "мухи". Который я и оставил для себя... Чтобы использовать во время штурма... "Но вот!.." Но вот именно сейчас он мне и понадобился... Понадобился как никогда!
Вскинув готовый к выстрелу гранатомёт на правое плечо, я резко выпрямился в окопе, быстро поймал на мушку один из плясавших огоньков и привычным движением среднего пальца плавно нажал на спуск. По ушам ударил хлопок выстрела и я тут же укрылся в окопе. Наблюдать, куда попадёт граната, было некогда, да и небезопасно. Согласно инструкции для стрельбы из одноразовых гранатомётов, от уровня земли до нижнего среза трубы должно было быть не менее 20 или 30 сантиметров, поэтому мне для выстрела пришлось высунуться, если не по пояс, то на полкорпуса, это точно. Тогда как надо мной уже не просто трещало... Ветки там ломались уже целыми охапками и пачками!
На нашем валу я был уже не один. Справа в ближайшем ко мне окопе сидел Бычков и размеренно долбил по духам из подствольника. А внутри меня вдруг что-то сжалось... Рядом с ним на склоне лежал полувскрытый цинк с ВОГ-25, который накануне был поделён пополам мной и Златозубовым. Вчера для нового штурма нам прислали только один разнесчастный цинк с сорока гранатами. На группы выходило: "Аж по 20 штук! Сука!"
И сейчас сержант контрактной службы Виктор Бычков согнулся в своём сидячем окопе после очередного выстрела, опять запустив в цинк левую руку... Он брал одну за одной эти гранаты и методично посылал их в автоматные огоньки радуевцев... И мы оба знали... Что этих гранат слишком мало! Что остальные подствольники группы сейчас попросту бездействуют... Что было для всех нас так... Ну, очень уж нехорошо!
"Аж по двадцать штук! Сука!" -опять промелькнула мысль.
Но, увы... Бой только только начинался... А гранат к подствольнику Бычкова оставалось всё меньше и меньше! И меня в этой ситуации утешало лишь то, что ими сейчас стреляет сам Бычков!.. Который уже набил на них и свою руку, и свой зоркий глаз...
А треск над нами стал ещё сильнее. Там сейчас пролетал огромный вытянувшийся рой из вражеских пуль. Вот сразу за валом громыхнул первый гулкий взрыв. Значит по нам уже стреляли не только вражеские автоматчики и пулемётчики.
Мы уже отбивались... За сержантом Бычковым в таком же неглубоком окопе находился майор-замкомбриг, стрелявший короткими прицельными очередями из автомата АКС-74. Ну, а дальше по валу за правофланговым пулемётом лежал Стас, который так же методично поливал позиции боевиков из ПКМа. Где-то справа громыхнул одиночный выстрел, кажется, из снайперской винтовки товарища Драгунова.
Всю эту боевую обстановку я оценил за несколько секунд. Пока сзади не прибежал боец, который быстро взобрался на вал... Который сразу же протянул мне 2 "Мухи".
- НЕСИ ВСЕ ОСТАЛЬНЫЕ! - резко приказал я ему.
Солдат стрелой метнулся обратно в канаву, где лежали наши одноразовые гранатомёты и огнемёты. Так удачно нами вчера распакованные...
Согнувшись в три погибели, я взял один гранатомёт в руки и окинул его быстрым взглядом. Это был уже допотопный РПГ-18, на подготовку которого требовалось больше усилий, движений и секунд... Я быстро выдернул предохранительную чеку, выдвинул вперёд часть направляющей трубы, поднял прицельную планку и мушку... И только было собрался вновь высунуться из окопа для следующего выстрела... Как вдруг!..
Как вдруг я краешком глаза увидел что-то круглое и чёрное слева в метре от себя. Это был задний торец гранатомета "муха", который держал на плече какой-то неизвестный мне стрелок. Чёрная дыра была направлена прямо на меня и если громыхнёт выстрел, то мне явно не поздоровится.
- ЭЙ, ТЫ, МУДАК! ТАКОЙ, СЯКОЙ И РАЗЭТАКИЙ! РАЗВЕРНИ СТВОЛ ВПРАВО! СЛЫШИШЬ ИЛИ НЕТ?!
От моего пронзительно громкого крика этот стрелок развернулся вправо сам и даже повернул ко мне своё ошарашенное лицо. Это был никто иной, как капитан Скрёхин, то есть недавно прибывший сюда командир нашей батальонной роты связи. Который вообще-то обитал на комбатовской или связистской днёвке... Который схватил сразу 3 "Мухи", притащил их с собой на вал и теперь сидел в мелком недокопанном окопе слева. В моём запасном окопчике.
- Алик,куда стрелять?-крикнул он мне.
Чем едва не рассмешил меня!.. Перед ним в ста метрах сидят полтора десятка боевиков, которые нагло поливают нас из автоматов и пулемётов... Однако для нашего отважного связиста это были цели мелкие и недостойные для его меткого выстрела. Поэтому товарищ капитан искал мишень покрупнее и поважнее.
- ТЫ ПЕРЕД СОБОЙ ЧТО ВИДИШЬ?! -крикнул я. - ТУДА И СТРЕЛЯЙ!
- Хорошо! - ответил мне Скрёхин.

Вскинув на плечо "Муху", я быстро высунулся из окопа, поймал огонёк в прицел и нажал на спуск. Уже спрятавшись обратно, я аккуратно положил на склон пустую трубу, причём рядом с первым выстреленным гранатомётом, и услыхал, как слева громыхнула "Муха" связиста.
Я успел выстрелить и третьим гранатомётом, как успел и солдат по прозвищу Максимка! Он уже притащил мне целую охапку одноразовых РПГ. Громыхнул очередной выстрел. Аккуратно отложил я уже четвёртый отработанный гранатомёт, а боец Максимка подаёт мне следующую, причём уже подготовленную им к выстрелу "муху". Пятую по счёту...
- Не надо! - крикнул я ему. - Я сам подготовлю! Ты просто подавай!

Так было правильней! Ведь солдат мог сделать что-то не то, а я не хотел терять драгоценное наше время на перепроверку... Уж лучше я сам буду подготавливать эти РПГ-18 к выстрелу. Что я и делал... Тогда как количество огоньков напротив нас не уменьшалось. И треск над нами не ослабевал.
Бой уже разгорелся нешуточный... Я, как робот, брал "муху" за "мухой", высовывался за бруствер, прицеливался как можно правильнее и точнее... Затем плавно нажимал на спуск... Потом опять... И так спуск за спуском... Ветра сейчас не было и мне не следовало брать боковую поправку. Главным являлось то, правильно ли я определил дальность выстрела... После чего и срабатывал РПГ.
А духи всё стреляли и стреляли... Смертоносные рои проносились над нами один за другим... Ответные мои кумулятивные гранаты разрывались на виадуке и чуть выше... Видимо, повстречавшись с ветками или даже стволами растущих над виадуком деревьев... Что было намного эффективней... Однако общее количество вражеских огоньков не уменьшалось.
ВОГовские гранатки у Бычкова уже закончились. И теперь справа от меня громко и почти безостановочно тарахтели 2 автомата и один пулемёт. Иногда с правого фланга, где залегли мои бойцы, доносились одна-две коротенькие очереди. Солдаты лежали за изгибом вала и виадук с боевиками был для них гораздо левее. И, как я понял, молодые разведчики из-за своей неопытности просто...
Тут слева наконец-то выстрелил из своего последнего, то есть третьего гранатомёта капитан Скрёхин... Который теперь осторожными редкими очередями стрелял из своего автомата. Несколько раз на левом фланге раздавались длинные очереди пулемёта лейтенанта Винокурова. Беспокойство вызывало какое-то затишье на соседних рубежах... То есть на позициях справа и слева от моей группы.

Первомайка. Зарипов - финал

"НИЧЕГО! СЕЙЧАС КОМАНДИРЫ ОЦЕНЯТ ОБСТАНОВКУ... ОНИ ЗАЙМУТ СВОИ ПОЗИЦИИ И ПОДДЕРЖАТ НАС!" - думал я, подготавливая гранатомёт.
Справа находились капитан Плюстиков с 4 бойцами, один из которых был Коленкин. За ними сидели златозубовские гранатомётчики... Которые почему-то сейчас молчали... Но основные наши силы располагались слева: вторая группа и ещё две группы 8-го батальона... Которые тоже бездействовали.
"Ещё чуть-чуть." -думал я.
Я оглянулся в поисках Максимки и, не найдя его взглядом, крикнул:
- РПО МНЕ!
Я выстрелил уже последней, восьмой по счёту "Мухой" и, ещё стоя, сразу же отбросил пустую трубу в левую сторону. Как и две предыдущие! Укладывать их аккуратными рядами не было ни желания, ни времени.
Слева стало пусто: расстреляв 3 наши "мухи" и пару своих магазинов, долговязый капитан-связист куда-то пропал. Тут проворный солдат Максимка притащил на вал 4 одноразовых огнемёта. Не успел я мысленно похвалить его за расторопность, как Максимка уже подал мне один РПО.
"Ай да, Максимка!"- запоздало подумал я про солдата,который только несколько часов назад прибыл в мою группу.
Однако время поджимало всё сильнее! И мои руки уже занимались знакомым делом - готовили РПО к выстрелу.
Ручной пехотный огнемёт в несколько раз тяжелее, массивнее и мощнее, чем противотанковый гранатомёт "Муха". Видимо, поэтому он имеет и название посолиднее - "Шмель". Но и обращаться с ним нужно намного бережнее и осторожнее. Пока я готовил огнемёт к выстрелу: сорвал алюминиевые проволочки, выпрямил две рукоятки, нажал большим пальцем на предохранитель... Где-то высоко в небе пролетел наш военный сверхзвуковой самолёт и выпустил из своего чрева осветительную "гирлянду". Тёмная наша ночь, до сих пор освещавшаяся лишь огнями выстрелов и костров... Нашу тёмную ночь теперь залило неярким матовым светом, лившимся с высоты.
Подняв прицельную планку и установив минимальную дальность, я выглянул из своего окопа уже со взведённым огнемётом на плече и стал выискивать подходящую цель... Цель хорошую для более мощного моего боезаряда... Цель желательно групповую... Которая не заставила себя долго искать.
Она появилась прямо напротив меня на виадуке, то есть слева от вереницы автоматных огоньков... С этого виадука на поле с громким криком "АЛЛАХ АКБАР!" сбежала целая шеренга тёмных фигурок боевиков. Всего их было человек 7 или 8... Этих стреляющих в нас на ходу радуевцев.
Мушка огнемёта остановилась на середине шеренги, мои губы эхом повторили - "АЛЛАХ АКБАР!" и указательный палец плавно нажал на курок. От грохота выстрела резко и больно заложило уши, но вставлять в них специальные бумажные вкладыши-беруши, было некогда. Не обращая внимания на сильный звон в ушах, я потянулся за следующим РПО.
Второй и третий "Шмели" полетели в такие же шеренги боевиков, в полный рост идущих на наш вал и безостановочно строчащих на ходу из своих автоматов. Только эти чёрные шеренги становились всё ближе и ближе... И было их уже 6 или 7... Они подходили к нашему валу то слева, то иногда справа. Я спокойно целился в них и стрелял, но внутри меня нарастала смутная тревога.
Я уже слыхал про бесстрашие чеченцев, про их безрассудную смелость и наплевательское отношение к смерти... Но одно дело слышать про всё это и совсем другое - столкнуться с ними воочию!.. И от вида ровных чёрных шеренг боевиков, размеренно идущих на наши выстрелы в полный рост, безостановочно поливающих нас огнем и неотвратимо подходивших всё ближе и ближе... От этого зрелища неприятный внутренний холодок во мне становился всё сильнее и сильнее.
После выстрела из третьего огнемёта я выглянул за бруствер и увидел картину, от которой все мои коротко стриженные волосы буквально стали дыбом!.. Естесственно от ужаса!.. Прямо передо мной через всё поле по направлению от левого фланга боевиков к правому флангу моей разведгруппы, не обращая внимания на стрельбу наших нескольких стволов с вала и на массированный огонь боевиков с виадука, правым боком ко мне спокойно и в полный рост шла целая колонна. В ней было человек 30 и шли они строго в колонну по-три, спокойно пересекая по диагонали всё наше поле... Это наше насквозь простреливаемое поле между валом и виадуком.
В доблестном РВДКУ есть старая традиция, когда рота курсантов, пробежав почти весь десятикилометровый марш-бросок, останавливается за сотню метров до финиша. Собрав всех отставших, она выстраивается в ротную колонну, баянист берёт с обочины свой баян, звучит команда "С песней, шагом марш!"... И курсанты с громкой песней и чётким строевым шагом пересекают финишную линию. При этом секундомеры в руках проверяющих показывают время на "отлично". Всем курсантам выставляется "пятёрка", командир роты всю неделю ходит довольный, а проверяющие, приехавшие в училище откуда-то "сверху", буквально писают кипятком от восторга.
Но всё это происходит в училище, где курсанты показывают свой особый шик!.. Но здесь!.. В чистом заснеженном поле, холодной зимней ночью, среди грохота разрывов и безостановочной стрельбы!.. Вид спокойно вышагивающей колонны, в которой хорошо просматривались отдельные шеренги, а не просто кучки людей, пытающихся побыстрей пересечь опасный участок... Всё это представляло собой сумашедшую и фантастическую картину.
Я остолбенел!.. Сначала от леденящего ужаса у меня остановилось дыхание, а секунду спустя я подумал с восторгом и восхищением: "ВОТ ЭТО ДА!".
Ну, а потом меня охватила ярость!.. А мгновенье спустя и самое настоящее бешенство: "БЛЯДЬ! ДА ЧТО ЖЕ МЫ, ПАЛЬЦЕМ ДЕЛАННЫЕ!!"
И мне тоже захотелось "кое-что" продемонстрировать!.. Но на подготовку РПО ушло столько драгоценнейших секунд... Что когда я высунулся с огнемётом на плече, то колонна радуевцев ушла далеко вправо и я увидел только её хвост. основная часть колонны уже скрылась за изгибом вала. Стрелять по хвосту было опасно для находящихся справа наших стрелков, которых могла поразить область высокого давления от выстрела, образующаяся перед огнемётчиком. Она, конечно, не такая сильная, как сзади, но тоже может хорошо контузить.
И мне пришлось выпустить огнемётный заряд в шеренгу боевиков, которая прошла уже две трети расстояния от виадука до вала. Причём, это была самая ближайшая ко мне шеренга... А вот за нею, справа и слева... За нею шло уже около десятка таких шеренг! Всё также стреляющих по нам... И приближающихся с каждой секундой!
Вся эта картина боя стояла у меня перед глазами, когда я быстро сбежал в канаву за последней парой огнемётов и даже когда поднялся с ними на тропинку... Эта картина подстёгивала меня похлеще электрических разрядов... Надо было спешить во что бы то ни стало!
Как вдруг я увидел бегущего мне навстречу комбата.
- ТОВАРИЩ МАЙОР! ВОН ТУДА ПРОШЛО В КОЛОННУ ПО-ТРИ 30 БОЕВИКОВ!
Я быстро показал рукой на свой правый фланг и выжидающе замолчал. Ведь сейчас можно даже мозжечком догадаться, что противник через пару минут обойдёт нас справа и ударит по нам сбоку. Нужно или срочно направить туда дополнительное подкрепление в десяток бойцов, чтобы они достойно встретили эту проклятую колонну!.. Или срочно спасаться нам самим, отойдя на безопасные позиции...
Но командир нашего 3-го батальона лишь кивнул на бегу головой. Ничего мне не говоря и не останавливаясь, майор Перебежкин пронёсся мимо меня к златозубовской группе. При этом я еле успел отпрянуть в сторону, чтобы он меня не сшиб.
Боевая ситуация складывалась не в нашу пользу: радуевцы уже обходят нас колонной с правого фланга и через 5 - 10 минут запросто перещёлкают нас, как куропаток; одноразовые гранатомёты в моей группе закончились и у меня осталось только 2 последних РПО; у Бычкова, замкомбрига и Стаса патроны, наверное, тоже уже израсходованы наполовину... Остальные группы молчат и ничего не предпринимают... Но приказа отходить не поступило!.. Комбат Перебежкин промчался мимо и даже ничего мне не ответил!
И я, сильно разозлившись на себя... "Ещё подумает, что я струсил и хочу быстрее свалить отсюда!"
Я быстро взбежал на вал, занял свой окоп и начал остервенело готовить РПО к выстрелу. Комбат Перебежкин был выпускником Бакинского общевойскового... Этого "шашлычно-чебуречного" училища... И мне сейчас следовало посильнее стискивать все свои зубы...
Справа от меня продолжали стрелять. Всё те же 3 ствола. Сержант Бычков уже дострелял патроны и теперь менял пустой магазин на полный. Вот он передёрнул затвор, осторожно высунулся, прицелился и дал первую очередь по виадуку.
- БЫЧКОВ! - крикнул я ему. - НИЖЕ СТРЕЛЯЙ! ОНИ НА ПОЛЕ!
- Ага! - ответил мне Виктор-Виталик.

Но над нами затрещало особенно сильно и он только-только выставил свой автомат на бруствер... Как вдруг я увидел его лицо...
- Бычков! -рявкнул я на своего заместителя. - Смотри, куда стреляешь!

Ему внезапно стало страшно. Наверное, он увидел сколько их там... Идущих по полю ровными шеренгами и стреляющих по нам... И мой крик подействовал на Бычкова очень правильно.
- Есть! - выкрикнул он неожиданно звонким голосом.
Сержант быстро высунулся из окопа, прицелился в идущих по полю и выпустил хорошую очередь. Полоснувшую выбранную им цель... А потом он стремительно спрятался в своём окопе.
"Молодец!.. Витя!.. Виталик!"
Мой РПо уже был готов и я на секунду выглянул наружу, чтобы подобрать подходящую цель. То есть самую ближайшую... Слева и прямо по курсу на различной дистанции ко мне направлялось СТОЛЬКО чёрных шеренг!.. Беспрестанно строчащих по нам на ходу... Как я успел заметить, стреляющих от бедра... Я спрятался в окоп и склонился вправо, чтобы побыстрей взвалить на плечо тяжеленный РПО. Уже поднимая "шмель", я невольно вскрикнул...
- Ебать! Да сколько же их там?!
Это из меня выплеснулось накопившееся внутри отчаянье!.. Но!.. Пятый огнемётный заряд уже лежал на моём плече!.. И я, целясь только мушкой, выстрелил в очередную шеренгу радуевцев, до которой было не более 20 метров. Поднимать прицельную планку на огнемёте я уже не мог! Потому что мне сейчас катастрофически не хватало времени и приходилось стрелять навскидку.
-ЙИ-И-ХА-А-А! - послышалось после прозвучавшего за валом мощного взрыва.
Свой последний... То есть шестой РПО я выпустил в группу боевиков в 7 - 8 человек, находившихся в нескольких метрах от внешнего основания вала. Для этого мне пришлось встать в полный рост и, направив огнемёт под углом почти в 45 градусов, нажать на курок. Бабахнул выстрел и я тут же спрятался, отбросив пустой контейнер...
Расстояние между мной и целью было не более десяти метров. Я не знал, взорвётся ли заряд, встретив преграду на таком близком расстоянии. Ведь для того чтобы взвёлся взрыватель, нужно какое-то время. Так взрыватель на кумулятивной гранате от РПГ взводится на удалении в 30 метров от стрелка. Про огнемёт мне такие данные были неизвестны. И когда, спрятавшись в окопчике, я всё-таки услыхал снаружи гулкий взрыв, то поначалу обрадовался лишь мысленно: "СРАБОТАЛО!".
-ЙИ-И-ХА-А! - опять завизжал всё тот же, то есть уже знакомый мне фальцет.
Как я уже знал... Привезённые нам РПО были с термобарическим зарядом. При попадании капсулы в препятствие в ней сперва срабатывает лишь небольшое количество взрывчатки, которое мгновенно рассеивает на большой площади другое вещество... Которая смешивается с воздухом, образуя более мощную взрывчатую смесь. И только потом происходит основной, то есть вакуумный взрыв! Так что мои небольшие промахи на метр-два с избытком компенсировались огромной мощью термобарического взрыва.
Но моё ликование было кратким!.. Ведь бой продолжался, а нам, как я только что понял, угрожала какая-то новая опасность... Ведь стоя в полный рост и прицеливаясь этим шестым огнемётом, я заметил своим боковым зрением справа внизу нечто огромное и чёрное.
Чтобы окончательно понять, что там такое... Я высунулся из окопа по пояс, быстро лёг на усечённый гребень вала, заглянул вниз под основание... И волосы на моей голове опять зашевелились от ужаса!..
У самого основания вала на свежем снегу темнела, сидела на корточках, передвигалась и чего-то ожидала плотная людская масса в несколько десятков человек. Я даже расслышал негромкую гортанную речь: кто-то отдавал команды, кто-то слабо стонал: "А-а-а-ал-ла-а-а".
Внезапно где-то на полметра ниже огня гаринского пулемёта в склон вонзилось огненное веретено кумулятивного взрыва.
"ЗАСЕКЛИ СТАСА!" - пронеслась мысль.
Но, как оказалось, боевики засекли не только Стаса! От тёмной вражеской массы непосредственно в мою сторону ползли две чёрные фигуры. До них было метров 6 - 7. Я стремительно отпрянул обратно в окоп, схватил свой Винторез с уже досланным патроном и опять лёг на гребень вала. Сейчас мне следовало, как можно быстрее избавиться от этих двух фигур. Держа оружие в правой руке, я положил винтовку плашмя на землю и попробовал прицелиться в ползущих боевиков.
Но мне не удалось это сделать. Я лежал пластом на валу, а моя голова опустилась вниз. Поэтому мне было отчётливо видно, что и глаз и ствол находятся на одной прицельной линии,но смещены чуть влево. Я попробовал довернуть ствол рукой, но она была вытянута на всю длину и ползущие опять находились вне сектора стрельбы. Чтобы исправить эту ситуацию, мне следовало проползти вперёд или передвинуть оружие вправо... Но всё было опять безуспешно...
На моём ВСС-1 накануне вечером моими же собственными руками были установлены ночной прицел и, главное, сошки от РПГ-7Н. Эти две металлические сошки позволяли вести более точную стрельбу с тяжеленным ночным прицелом. Но сейчас именно эти чёртовы сошки упёрлись в землю и не давали мне довернуть ствол Винтореза вправо и поразить уже подползающих боевиков...
-БЛЯ-А-А!.. СУ-У-УКА-А-А!.. ЕБ-БА-А-АН-НА-А-А-А!..
Отчаянно крича какое-то матерное выражение от этой подлой И предательской задержки... Напрягая этим яростным криком все свои оставшиеся силы... Я полностью вытянутой правой рукой поднял эту собственноручно утяжеленную винтовку... Поднял её как можно выше!.. Чтобы уже ничто не упиралось в склон... А потом бросил Винторез в нужном направлении. Секунды две ушло на то, чтобы направить ствол на ближнюю правую фигуру... До которой оставалось каких-то 3 метра... И я 5 раз нажал на спусковой курок.
Во всеобщем грохоте боя эти мои 5 выстрелов вообще не были слышны. Но правая рука привычно ощутила резкие толчки затвора и боевик ткнулся головой в землю. Ещё пару секунд пришлось потратить на то, чтобы просто довернуть ствол уже влево и выпустить остальные патроны во второго. Тот тоже... Прекратил свои попытки доползти до моей огневой точки.
Я мгновенно отпрянул обратно и укрылся в своём окопе. Тут от всего только что увиденного у меня опять прорезался всё тот же противный и резкий голос...
- ЕБАТЬ! НАДО СЪЕБЫВАТЬ!
Но мне никто не ответил... И Бычков, и майор-замкомбриг, и даже Стас... Все они продолжали отстреливаться!.. Даже и не подозревая о подкравшейся к нам опасности!
Сперва надо было срочно восстановить свою боеспособность!.. Причём, все мои действия были автоматическими! Я быстро отсоединил пустой магазин от винтовки и бросил его на дно своего окопа. ("потом заберу!") Также быстро я достал из нагрудника полный магазин с 10 патронами, присоединил его к Винторезу и резким движением передёрнул затвор, досылая первый патрон в патронник.
Именно сейчас мне стало всё предельно ясно и понятно. Радуевцы не были бы чеченцами, если бы они попытались внезапно и под покровом ночи прорваться на открытом пространстве между нашими подразделениями. План прорыва радуевцев был прост и дерзок: пользуясь темнотой и внезапностью, сосредоточиться за виадуком напротив наших центральных позиций; затем боевики, расположившиеся на виадуке на участке в 20 - 30 метров, открывают массированный огонь по нашим огневым точкам, практически не давая нам возможности поднять головы; все остальные этим и должны воспользоваться, быстро преодолев поле!
И этот хорошо продуманный план почти им удался. Высота виадука, на котором заняли огневые позиции радуевцы, была в полтора метра от уровня земли. Тогда как наш вал поднимался на три метра. Вершина вала была усечённой и наши несколько стрелков из-за ураганного обстрела были вынуждены вести стрельбу лишь по наблюдаемым целям на виадуке. Таким образом во время яростной перестрелки под пулемётными и автоматными трассами образовалось мёртвое пространство, используя которое основная часть радуевцев небольшими шеренгами пересекала поле и скапливалась у внешнего основания нашего вала. Им оставалось только дождаться того момента, когда у этих русских закончатся патроны в автоматных магазинах и пулемётных лентах, чтобы затем попросту забросать русских ручными гранатами и спокойно пересечь вражеские позиции. Чтобы наконец-то уйти в Чечню!
"НУ, ВСЁ! ОТСЮДА НАС И УНЕСУТ!" -пронеслась пронзительно ясная мысль.
Сейчас во мне особенно жгучую ярость вызывало чёткое осознание того, что и жить-то осталось каких-нибудь несколько минут!.. Что "шмели" и "мухи" у нас уже закончились... Что патроны у Бычкова,замкомбрига и Стаса тоже на исходе... Что после этого на нашем валу наступит гробовая тишина... Потому что... И это было самым главным!.. Потому что сейчас ни справа,ни слева ни одна живая душа не нашла в себе силы духа открыть огонь по боевикам и тем самым дать нам хоть какую-то передышку. Чтобы перегруппироваться для дальнейших действий!
И именно это осознание безвыходности заставляло меня сейчас остервенело рвать карманы нагрудника, доставая оттуда ребристые эФки... Чтобы быстро зашвырнуть их за вал... А затем рвать клапана других карманов с гранатами РГД-5.
Это же заставило меня заорать дурным голосом:
- Бычков, давай гранаты!
Это же осознание приближающегося конца заставило меня выдернуть указательными пальцами одновременно кольца двух запалов, держа при этом эти гранаты в обеих руках... Чтобы тут же метнуть в тёмную массу разом обе эргэдэшки. А потом выхватить из бычковских рук две его эфки и несильным, как в детстве бросали яблоки друг другу, броском закинуть Ф-1 за вал.
Резкие и сочные разрывы гранат среди врагов оттягивали на какой-то миг нашу скорую развязку. Которая, как я отчётливо сейчас понимал... Наступит через несколько минут... Пока мы ещё обороняемся...
Карманную артиллерию использовал не только я. Сержант-контрактник почти сразу же за мной забросил поочерёдно две свои эргэдешки. Кто-то из наших перекинул за вал ещё несколько гранат, которые вразнобой разорвались среди врагов.
Вот примчавшийся боец Максимка подал мне снизу ещё 2 гранаты. Снаружи вразнобой громыхнуло два раза... Это сработали 2 Максимкины эфки.
Я быстро оглянулся на днёвку, ища глазами тех солдат, у которых сейчас смог бы взять ещё гранат. Днёвка была практически пуста и только около угасающего костра стоял растерянно улыбавшийся разведчик Баштовенко, который неловкими пальцами расстёгивал кармашек, пытаясь достать оттуда гранату.
Я стремительно выскочил из окопа и сбежал вниз к костру, на бегу крикнув Гарину:
-СТАС! ОНИ ВНИЗУ, ПОД НАМИ! ДАВАЙ ИХ ГРАНАТАМИ!
Я расстёгивал уже второй, трудноподдающийся кармашек на нагруднике бойца, когда услыхал,как Стас Гарин, не отрываясь от пулемёта, громко скомандовал хорошо поставленным командирским голосом.
- Отделение! Подготовить гранаты! Гранатами - огонь! Гранатами - огонь!

Именно сейчас бросать гранаты в противника было некому!.. И Стас командовал скорее для того, чтобы создать психологический эффект больше для врага, находящегося в нескольких метрах от него. Я наконец-то расстегнул задубевший на морозе карман и достал оттуда гранату Ф-1, вторую дал Баштовенко. И я побежал обратно в свой окоп. Несмотря на отчаянное наше положение, меня на ходу разобрал какой-то истеричный смех: услыхать такую чёткую и грамотную команду, да ещё поданную таким хорошим командирским голосом, как учили наши преподаватели огневой подготовки, да ещё и не забывая строчить из пулемёта между фразами!.. Да ещё и в такой дикой перестрелке... Всё это было похоже на фантастическую трагикомедию.
Но разгибая усики запала и обеспокоено оглянувшись на внезапно замолчавший пулемёт, я всё же заметил, как Стас Гарин встревоженно обернулся в сторону нашего тылового дозора и вновь лёг к пулемету. После чего размеренная его стрельба возобновилась!
Я одну за другой перебросил за вал эти 2 последние гранаты, услыхал прогремевшие снаружи сочные разрывы, потом повернулся к днёвке и рявкнул:
-ГРАНАТЫ МНЕ! ЖИВО!
Снизу от костра ко мне уже бежал солдат Максимка, держа обеими руками деревянный ящик с гранатами. Он уронил его наверху рядом со мной и я мгновенно вырвал предохранительные скобы из замков... С ужасом понимая, что означают эти две тоненькие проволочные скобы... Но я быстро открыл крышку, изо всех своих душевных сил надеясь на чудо...
Но чудо не произошло и под крышкой я увидал деревянные плашки, под ними упаковочный картон, а под ним, как я отлично это знал, лежало 20 завёрнутых в промасленную бумагу гранат с пластмассовыми втулками в запальных гнёздах... Сбоку лежали 2 большие металлические банки, в которых находилось 20 запалов УЗРГМ, также тщательно упакованных в хрустящую бумагу.
Этот гранатный ящик был доставлен нам последним бортом и все гранаты были в заводской укупорке. Которую нам было приказано вскрыть только после того, как мы израсходуем штатные гранаты в своих нагрудниках... Ведь начальство заботилось о сохранности боеприпасов и попутно берегло сухие деревянные ящики, которые мы так и норовили спалить в костре вместе с картонками да плашками...
А вот теперь... Для того, чтобы подготовить хотя бы пару гранат к бою, на это у нас ушло бы минуты 3 - 4. Но этих минут у нас не было...
И когда я увидел, как на нашем склоне между Стасом и замкомбригом разорвалась первая духовская граната,("СТАС, ДОЧКА!"-пронеслось в моём мозгу.) То я только схватил Винторез с нагрудником и побежал на свой левый фланг.
Склон был скользким... Это я уже понял, когда бегал за последними огнемётами. И теперь, чтобы добраться побыстрее, я сперва сбежал вниз наискосок... Затем промчался с десяток метров по грязной тропинке. Потом также наискось стал быстро взбираться к пулемётной позиции. Вскоре неподалёку от деревьев я наконец-то увидал лейтенанта Винокурова. Он полулежал у молчащего пулемёта и обеспокоено всматривался в ночную мглу.
- БЛЯ, ЧО ТЫ НЕ СТРЕЛЯЕШЬ?!
Здесь было намного спокойней и тише, но мой голос звучал по-прежнему громко. Как будто я был контуженный. После всех этих "шмелей" и "мух".
- Заело что-то.- оглянувшись на меня, ответил Винокуров.
Я быстро лёг за пулемёт и осмотрел его. Из приёмника торчал остаток ленты патронов на 25. Я поднял крышку ствольной коробки.
- ТАК. Перекос ленты.
Я быстро устранил неисправность, перезаправив в приёмник остаток ленты, затем передёрнул затворную раму и глянул на поле. Целей там было предостаточно. Вот впереди в десятке метров, не замечая нас, по белому снегу вышагивала очередная шеренга боевиков. Они шли боком к нам и на ходу стреляли от бедра по вспышкам очередей Стаса, замкомбрига и Бычкова.
Я навёл свой ПК на эту шеренгу и нажал на курок, привычно сделав строчку. Вылетевшее из ствола пламя на несколько секунд заслонило картину боя. Когда мой грохочущий ПК окончательно замолчал, на поле перед нами никого не было.
- ЛЕНТУ ДАВАЙ! - крикнул я лейтенанту, быстро поднимая крышку пулемёта.
Сашка тутже подал из ящика начало ленты, которую я заправил в приёмник одним движением. Сухо щёлкнула захлопнувшаяся крышка, резко клацнул передёрнутый затвор и пулемёт был вновь готов к стрельбе. Я сразу же развернул ПК вправо, надеясь выпустить целую ленту в чёрную людскую массу, засевшую с внешней стороны вала. Но с этой позиции я не доставал их пулемётом - мне мешал гребень вала.
Поднимая пулемёт, я вскочил на ноги и крикнул Сашке:
- Будешь подавать мне ленту!
Это было чистым самоубийством, то есть безумным шагом уже обречённых на смерть людей, вернее стремлением подороже продать свою жизнь и этим дать шанс отойти своим отстреливающимся товарищам и растерявшимся молодым бойцам. У нас, двух офицеров спецназа ГРУ ГШ и выпускников Рязанского высшего воздушно-десантного командного училища, не было иного выбора. И этот шаг навстречу своей смерти мы сделали легко и непринуждённо.
Однако... Чуть опустив пулемёт, я почему-то на секунду задержался, неизвестно зачем сдёрнул с головы чёрную вязаную шапочку, бросил её рядом со своим Винторезом и нагрудником. Потом вздохнул и бросился вперёд.
Я с пулемётом в руках и Сашка Винокуров, державший в левой руке свободный конец пулемётной ленты, а в правой свой автомат... Мы быстро перескочили через гребень вала, сбежали вниз и залегли на внешнем выступе. При передвижении я успел заметить, что тёмная масса заметно увеличилась. И, когда мы залегли, я опять попытался направить пулемёт в боевиков. Однако мне снова не удалось это сделать: боевики сидели ниже на земле, мы лежали выше на метр, мне мешали и большой куст, росший рядом с валом, и сам выступ.
- ПОДАВАЙ ЛЕНТУ!
Быстро встав на колени и подняв ствол, я прижал деревянный приклад к плечу и, придерживая ПКМ левой рукой под коробку, наконец-то навёл пулемёт на боевиков... И сразу нажал на курок. Лента была с трассирующими патронами и я хорошо видел, как бОльшая часть пуль из очереди врезалась в тёмную вражескую массу. При выстрелах пулемёт подкинуло и оставшаяся часть очереди ушла вверх коротким пунктирчиком. Я опустил ствол пулемёта чуть ниже и следующая огненная трасса вся целиком вошла в чёрные фигуры.
Я успел выпустить ещё две-три хорошие очереди... Но на следующей пулемёт внезапно захлебнулся и замолчал.
"ОПЯТЬ ПЕРЕКОС ЛЕНТЫ."
Я опустил пулемёт на землю и, согнувшись над ним, быстро устранил эту досадную задержку. Правая рука с силой захлопнула крышку ствольной коробки. Я только начал приподнимать пулемёт и уже почти поднял голову, ища взглядом новую цель... Как внезапно в левый висок ударило резко и сильно, в глазах вспыхнул яркий слепящий свет и в затухающем сознании проскочила слабая и угасающая мысль...
"Ну, вот и всё. Пиздец. Хорошо, что в голову."
И моё тело повалилось на землю.
Трассирующие пули, вонзавшиеся в сидящих на земле радуевцев... Эти трассирующие пули, которые вылетали из пулемёта... Эти трассирующие пули очень хорошо указывали чеченцам, что их в упор расстреливает открытый как на ладони вражеский пулемёт... И радуевский гранатомётчик успел засечь и поразить противотанковой гранатой пулемётный расчёт русских. Война...

Глава 21. "Э-ЭХ... ЖИЗНЬ..."

- Алик, Алик! Что с тобой? Алик, Что с тобой?
Сознание вернулось ко мне как-то сразу и я отчётливо услышал, как Сашка Винокуров растерянно зовёт меня по имени. Он стоял рядом... Чуть справа и неожиданно высоко надо мной. А я лежал ниже и под каким-то странным наклоном...
- АЛИК, ЧТО С ТОБОЙ?
Я так и не почувствовал, как лейтенант перетащил меня на нашу сторону вала... И, наверное, он попытался было протащить меня дальше... Как вдруг я пришёл в себя.
- АЛИК, АЛИК!
Сверху что-то громко трещало и трещало. Сознание чуть прояснилось... сейчас моё тело лежало животом вниз на склоне какой-то канавы... Надо мной стоял лейтенант Саша Винокуров... Где-то сзади и как-то по диагонали... То есть высоко слева стреляли несколько автоматов... Наверное, это ещё были наши... Сознание прояснилось чуточку побольше.
Я понял, что лежу в нашей канаве лицом к Тереку и спиной к валу, где-то между златозубовской рощицей и моими ящиками с минами. Сверху не переставая трещали пролетающие пули. Моё тело было вытянуто во всю длину и ступни прочно упирались в дно канавы. Сквозь ткань мои голени даже ощущали толщину и плотность слежавшегося снежного слоя.
А вот мои локти опирались уже на поверхность земли. И обе мои ладони прикрывали мои крепко зажмуренные глаза. Зажмуренные изо всех сил... Да так и оставшиеся в таком состоянии... И внутренней частью правой ладони я явственно ощущал, что мой правый глаз неестесственно сильно выпирает наружу. Да ещё так выпирает... Что влажная внешняя часть глазной оболочки отчётливо соприкасается с мозолями на согнутой ладони. В левом виске и правом глазу жгло резкой и сильной болью.
"ВОШЛА В левый ВИСОК И ВЫШЛА ЧЕРЕЗ ПРАВЫЙ ГЛАЗ." - равнодушно подумал я.
Это была первая мысль... Приплывшая ко мне откуда-то издалека. Вернее, из какого-то небытия...
- Алик! Что с тобой?-опять услыхал я.

Слева за моей спиной, на валу, продолжали зло огрызаться 2 автомата и один пулемёт. Я как-то смог их распознать. Наши автоматы стреляли короткими очередями, лишь пулемёт бил длинными. Кроме этих стволов, во врага больше никто не стрелял. Я непроизвольно простонал и снова услыхал растерянно-обеспокоенный голос Винокурова.
- АЛИК, ЧТО С ТОБОЙ?! ТЕБЯ ЭВАКУИРОВАТЬ?
В моём сознании возникла недавняя картинка: тёмная вражеская масса шевелится на белом снегу как живая... Она накапливается и ждёт своего часа.
"СЕЙЧАС ПРОРВУТСЯ!" -отрешённо подумал я.
Но голос мой сказал устало и очень спокойно:
- СО МНОЙ ВСЁ НОРМАЛЬНО. ИДИ К ПУЛЕМЁТУ.
Сашка стоял на краю канавы и я отчётливо услышал, как рядом со мной несколько раз хрустнул снег под его ногами. Он помолчал... И через секунды я услышал неожиданно собранный и твёрдый голос лейтенанта Винокурова.
- ХОРОШО! Я ПОШЁЛ.
Александр быстро спрыгнул на дно канавы и так же решительно стал подниматься к тропинке. Вскоре звук его быстрых шагов затерялся в грохоте перестрелки.
Но до левофлангового нашего пулемёта лейтенант Винокуров так и не дойдёт. Когда он приподнимется над гребнем вала, в его лоб ударит вражеская пуля, которая выйдет через затылок. Тело лейтенанта Винокурова рухнет на наш склон и скатится вниз на тропинку. Через несколько минут он умрёт, не ощутив ни боли, ни мучений.
В моём отрешённом сознании продолжали появляться равнодушные и как будто чужие мысли. Я продолжал лежать на склоне канавы, тупо ожидая чего-то неизбежного и отстранённо слушая звуки перестрелки.
"ТАК. ВОШЛА В ЛЕВЫЙ ВИСОК И ВЫШЛА ЧЕРЕЗ ПРАВЫЙ ГЛАЗ. ПОВРЕЖДЕНЫ ЛОБНЫЕ ПАЗУХИ. МИНУТ ЧЕРЕЗ ПЯТЬ БУДЕТ БОЛЕВОЙ ШОК. И ТОГДА ВСЁ. ПОКА Я В СОЗНАНИИ... НАДО ЧТО-ТО СДЕЛАТЬ."
Недавно я читал в каком-то журнале... Но сейчас даже и не пытался вспомнить... И всё же подсказка всплыла...
"НАДО ПОСЧИТАТЬ ДО ДЕСЯТИ. РАЗ, ДВА, ТРИ... Э-Э-Э... РАЗ, ДВА, ТРИ... Э-Э-Э... РАЗ, ДВА, ТРИ... Э-Э-Э..."
Как оказалось... Я не смог продвинуться дальше своих источников боли...
"ПОНЯТНО: ЛЕВЫЙ висок, левый глаз и правая глазница.. Досчитать ДО ДЕСЯТИ НЕ ПОЛУЧАЕТСЯ."
Так я оказался на самом краю...
"НАДО ПОЙТИ ЗА ЛОПАТОЙ. НАДО ВЫКОПАТЬ СЕБЕ... КАК ЕЁ?.. ДА, Я ЖЕ УТРОМ ОТДАЛ ЛОПАТУ СВЯЗИСТАМ. СЕЙЧАС ЕЁ НЕ НАЙДЁШЬ."
Каким-то быстрым калейдоскопом в сознании вдруг появилось несколько ярких картинок из прошлой жизни: распахнутая дверь Ан-2, а за нею голубая бездна первого парашютного прыжка; слёзы моей постаревшей матери при нашей встрече после Афгана; сдвинутые столы на таком долгожданном выпускном вечере в училище; наглое лицо бывшей жены, затребовавшей алименты на ребёнка, которого я помог ей усыновить за месяц до развода; такой несправедливый и неправедный суд офицерской чести в родной бригаде...
"Ну, вот и вся жизнь. Жаль, прошла почти зазря."
Тут в моём затухающем сознании медленно выплыл и завис удивительно светлый образ прелестной улыбающейся девушки... С которой я познакомился несколько месяцев назад... В которую втрескался буквально по уши...
"Э-Эх..."
И вдруг это милое лицо моей любимой Леночки почему-то встревожилось... И она спросила меня с ласковой и обеспокоенной улыбкой:
"Ну, что же ты?!.. Вставай!.."
Спустя секунду пропало и это видение.
"Э-э-эх!.. ТОЛЬКО ЖИЗНЬ НАЧАЛА НАЛАЖИВАТЬСЯ... ЧЁРТ!.. НАДО ПОЙТИ К ДОКТОРУ. ЧТОБЫ ОН ВКОЛОЛ МНЕ ПРОМЕДОЛ. ХОТЬ БОЛИ НЕ БУДУ ЧУВСТВОВАТЬ ПРИ... Э-ЭХ... ЖИЗНЬ..."
Я оторвал от залитого чем-то липким лица такие же липкие ладони. Потом опёрся ими об землю и с трудом вылез из канавы. Ещё стоя на четвереньках, я почувствовал как мои пальцы сами согнулись, сгребая под себя снег... Я начал медленно подниматься и при этом мои руки машинально прихватили две горсти снега... Чтобы также машинально вытереть им свои липкие ладони.
Затем мои руки привычно стряхнули с себя остатки снега и тутже самопроизвольно согнулись в локтях, выставив их высоко перед лицом... Причём кулаками вверх. Как бы защищая мою изувеченную голову от каких-либо возможных препятствий в виде веток и стволов деревьев.
Над головой продолжали трещать пули. Я уже шёл... Ориентируясь только по памяти и по стрельбе за моей спиной... Совершенно ничего при этом не видя... Шёл пошатываясь и стараясь не упасть... По прежнему держа перед лицом согнутые в локтях руки... С крепко сжатыми и поднятыми кверху кулаками...
В этой кромешной темноте и под беспрестанным треском пролетающих сверху пуль я брёл и брёл... Брёл в поисках нашего военного доктора, старательно забирая вправо и делая этим полукруг... Чтобы обойти рощицу, в которой размещалась вторая группа. Ведь именно там, на днёвке Златозубова и жил наш начальник медслужбы батальона капитан Косачёв.
Его-то я и звал сейчас на ходу сквозь крепко стиснутые зубы:
- КОСАЩЁВ... КОСАЩЁВ... КОСАЩЁВ..
Увы... Но наш доктор на мой глухой косноязыкий зов не откликался. И я продолжал идти дальше... Держа перед собой согнутые руки... Чтобы не напороться своим израненным лицом на ветки деревьев...
- КОСАЩЁВ... КОСАЩЁВ...
Доктора всё не было. Но, пройдя метров 50 вправо и по кривой, я услыхал несколько голосов. Мне показалось, что это офицеры второй группы.
-ВАЛЕРА... ВАЛЕРА...- позвал я наугад.
Отчётливо захрустел снег. Это ко мне бежали люди. Через несколько секунд стало ясно, что их двое.
Один из подбежавших спросил меня голосом Валеры Златозубова:
- Кто это?
Он меня даже не узнал...
- ЭТО Я, АЛИК. - ответил я Златозубову.
Это был действительно он - командир второй группы. А с ним его рыжий собрат в звании прапорщика. .
Голос Валеры спросил опять:
- Куда тебя?
- В голову.-равнодушно сказал я и сел на колени.
Я сидел и терпеливо ждал, пока Валера достанет свой ИПП и разорвёт его...
Вот он быстро наложил два тампона на мои глаза и начал перевязывать голову бинтом, негромко при этом приговаривая:
- Бля!.. Алик... А я же 15 минут назад там был... Чуть было не напоролись на них... Ещё бы чуть-чуть...

Я отрешённо молчал. Пока Валера перевязывал меня, к нам подошёл кто-то ещё.
Подошедший встал рядом и сказал голосом майора Рыббак долгожданную фразу:
- Надо промедол вколоть. Есть у тебя?

Ответ Валеры Златозубова меня доконал:
- При ранениях в голову промедол не колют.

Я медленно переварил услышанное: "БЛЯДЬ! ОБЛОМ."
Неподалёку от нас на валу начал коротко стучать автомат из второй группы. Очереди были короткие, по два-три патрона. Далеко сзади продолжали отбиваться несколько стволов из моей группы. Над головами трещали и щёлкали пролетающие пули. Бой ещё продолжался.
Вот Златозубов домотал до конца бинт и молча убежал. Он пропал со своим рыжым прапорщиком... Я почему-то не услышал их удаляющихся шагов. Они быстро убежали к своим бойцам. Вот совсем рядом несколько раз хрустнул снег под ногами оставшегося со мной майора...
И, помедлив, Рыббак сказал мне, тревожно озираясь по сторонам:
- Ну, ладно. Находись пока здесь.
И он ушёл куда-то в ночь. Я слышал его затихающие шаги.
"НЕ ВЕРНЁТСЯ." -равнодушно подумал я, инстинктивно сгибаясь грудью к коленям... Как бы самопроизвольно сворачиваясь в позу эмбриона... Ища хоть какого-нибудь спасения от этой равнодушной мысли... И только потом проваливаясь в бездонную пустоту... Окончательно потеряв сознание.
Вот... Так.

Глава 22. ПРОРЫВ.

Положение на позиции первой группы становилось всё отчаяннее и трагичнее. Пулемёт Стаса строчил уже короткими очередями,экономя патроны в ленте. Невысокий майор-замкомбриг, высунувшись поверх бруствера по пояс, в упор долбил очередями по скопившимся внизу боевикам. Сержант Бычков получил пулевое ранение...
Комбата Перебежкина здесь не было видно. Он как умчался на позиции второй группы, так там и оставался. Ведь командир батальона вправе сам выбирать своё местоположение... Особенно в столь критической ситуации.
Поэтому, когда наши связисты прокачали связь со штабом войсковой группировки, именно начальник разведки и доложил командованию о нападении боевиков. "Естественно...". В штабе группировки захотели узнать побольше интересных деталей. Ведь для принятия единственно верного решения следует уточнить общее количество нападающих, их вооружение и, конечно же, направление главного удара.
Начальник разведки поднялся на вал и выглянул за него, чтобы лично оценить обстановку. Огонь радуевцев был настолько плотен, ведь рядом находился правофланговый пулемёт, который стрелял практически не переставая... И полковник Стыцина почти сразу был ранен пулей в шею. Он самостоятельно спустился вниз и его при свете костра начал перевязывать наш доктор, которому помогал связист Костя Козлов.
Внезапно слева на вал в-одиночку выскочил боевик-гранатомётчик и с ходу выстрелил в стоявших у костра офицеров. Расстояние было метров 30 - 40 и вражеская граната попала прямо в нашего военного доктора, разорвав его тело буквально на куски. Стоявшие рядом начальник разведки и начальник связи батальона погибли мгновенно. И их тела разметало по днёвке.
Майор-замкомбриг среагировал сразу и выпустил длинную очередь по выскочившему на вал радуевцу... Который успел, перед тем как завалиться навзничь, поймать грудью около десятка выпущенных по нему пуль.
Выпущенная нашим самолётом осветительная гирлянда уже погасла. Костёр на днёвке комбата был завален телами погибших офицеров. И ночь теперь освещалась только вспышками автоматных и пулемётных очередей. На валу оставались только замкомбриг и Стас... Метрах в 50 правее через вал уже перебегали тёмные фигуры и там начинали вспыхивать огоньки... Огоньки... Огоньки.
Единственным, кто прибежал на помощь всё ещё сопротивлявшейся первой группе, был майор Мороз. Согласно боевому приказу он должен был находиться в тыловом дозоре, однако по-настоящему опытный ветеран нескольких кампаний ещё издалека понял всю серьёзность сложившейся обстановки... Потому-то майор Мороз и бросился в самую гущу боя.
Картина перед ним предстала безрадостная: Тела погибших товарищей на штабной днёвке; лежащее на тропинке тело лейтенанта Винокурова; две упорно отстреливающиеся на валу фигуры - замкомбрига и Стаса; получивший тяжёлое ранение в голову и скатившийся на дно канавы Сержант Бычков; Несколько растерянных и перепуганных молодых солдат... И перебегающие через вал справа и слева боевики,которые сразу же начинали обстрел позиций первой группы.
- Товарищ майор, давайте к нам! - позвали его солдаты, укрывшиеся в канаве.
Находиться на валу уже было опасно.
- Вы что здесь? - крикнул Мороз на спрятавшихся в канаве солдат. - Вперёд!.. Стрелять!.. Так вас и разэтак!

Но было уже ясно, что боевики прорвались через вал. Как впрочем и следовало того ожидать... Ведь они уже обошли наши позиции с правого фланга, заняли там огневые точки за гребнем, в кустарнике и за стволами деревьев, росших у подножия вала... И радуевцы уже оттуда обстреливали всё ещё остававшихся на валу замкомбрига и Стаса Гарина. Поэтому прибежавший на выручку Мороз первым же делом открыл огонь по прорвавшимся справа боевикам.
Однако и на левом фланге дела обстояли не лучше, ведь оттуда по боевикам не стреляли. Да и прямо по центру... Стало непривычно пусто... И перед замкомбригом внезапно выросло несколько тёмных фигур. На своё счастье, сын башкирского народа только-только перезарядил свой автомат полным магазином. И радуевские террористы пали замертво, сражённые очередью упредившего их майора.
- Мужики, продержитесь чуток! - выкрикнул замкомбриг и помчался к развёрнутой радиостанции.
- Вызываю огонь артиллерии на себя! - кричал он в микрофон. - Вызываю огонь на себя!.. Координаты... Мужики!.. Бейте прямо на нас!

Ночной бой дошёл до самой кульминационной точки... После которой по врагу могла ударить только наша артиллерия.
- Через пару минут здесь будут духи! - кричал майор открытым текстом по обычной армейской радиостанции. - Бейте прямо сюда!
И вдруг сразу несколько пуль попало в пулемёт Стаса. ПК захлебнулся, сделал один выстрел и окончательно замолчал. Сам же Стас был ранен в кисть правой руки и бедро.
Удерживать позиции на валу уже было незачем, да и некому. Майор Мороз выпустил по боевикам ещё несколько очередей, после чего он был сразу же ранен в руку. Его автомат также был пробит вражескими пулями.
Сейчас единственным выходом было отступить.
- Дядя Миша! - закричал Гарин. - Не стреляй!.. Это я! Стас!
И спешивший к валу майор-замкомбриг опустил уже поднятый для выстрела автомат. В наступившей темноте он не узнал Стаса.
- Помогите ему!

Это замкомбриг крикнул двум бойцам, всё ещё находящимся поблизости... Хоть и не на валу... Но всё-таки на позициях первой группы.
Двое разведчиков бросились к старшему лейтенанту Гарину и вытащили его из канавы. Ведь раненый в бедро Стас смог самостоятельно спуститься с вала, но преодолеть в-одиночку канаву ему было трудно.
- Вперёд! - скомандовал товарищ старший лейтенант, вцепившись покрепче в своих спасителей.
И они отступили. Бойцы потащили Стаса к тыловому дозору... А майор Мороз и замкомбриг побежали вдоль вала к рощице.
На тропинке лицом вниз лежало чьё-то неподвижное тело.
- Наш! - выкрикнул на бегу Мороз. - Всё-таки убили!

Не узнав лейтенанта Винокурова, майор Мороз перескочил через его тело и побежал дальше. Надо было спешить... Чтобы как можно быстрей добраться до рощицы! Ведь засевшие на правом фланге боевики простреливали весь вал... Тогда как с днёвки второй группы ещё можно было сдерживать напор основной массы атакующих... И поэтому оба майора бежали по тропинке изо всех своих сил. Помогали им только нерасторопность радуевцев и ночная мгла...
Бежать было недалеко. Замкомбриг и майор Мороз успели укрыться в рощице. Они быстро залегли за стволами деревьев и изготовились к стрельбе. К ним присоединились и несколько бойцов второй разведгруппы.
- Огонь! - скомандовал замкомбриг и первым нажал на курок автомата.

На валу, то есть на оставленном нашем рубеже показались радуевцы и теперь они были встречены автоматными очередями из небольшой рощицы... Эти позиции за стволами деревьев были очень невыгодными и крайне опасными, Ведь сейчас радуевцы захватили более высокий вал и теперь именно им принадлежало это наиважнейшее в бою преимущество.
- Агонь-агонь! - командовал обладатель южноуральского акцента.
Так они и отстреливались уже с днёвки второй группы. Пока по ним не выстрелил с вала следующий радуевский гранатомётчик.
- Майора убило! - крикнул кто-то из всё ещё отстреливающихся солдат.

Эта кумулятивная граната разорвалась на позиции замкомбрига. Вражеский гранатомётчик уже получил свою персональную пулю... Но и товарищ майор... Он лежал без движения... Не отвечая врагам огнём из своего автомата... И не откликаясь на крики своих...
- Тащите его сюда!

Тем временем разрозненные остатки первой разведгруппы скрытно по глубокой канаве отходили к тыловому дозору и дальше к Тереку. Они не отстреливались на ходу от наступавших радуевцев, чтобы не выдать себя огоньками выстрелов. Им сейчас следовало воспользоваться ночной темнотой и небольшим преимуществом во времени, чтобы занять новые более выгодные позиции... Или же побыстрей оторваться от боевиков.
- Вперёд-вперёд!
Двое бойцов с прежним упорством тащили на себе раненого Стаса. Пробираться втроём по дну заросшей кустами канавы было тяжело, они и так уже шли напрямик по залитым талой водой ямам да промоинам... Отчаянно продираясь сквозь разросшиеся здесь кусты... Однако солдаты тащили на себе раненого офицера... Хоть они и оказались самыми последними из отступавших.
- Вперёд-вперёд! - командовал товарищ старший лейтенант.

Сзади, то есть на валу уже вовсю хозяйничали прорвавшиеся боевики. Которые всё-таки задавили своей несоизмеримой массой этих яростно сопротивлявшихся русских... Удивительно долго отбивавшихся от их мощного и неудержимого натиска... И к тому же попытавшихся было отстреливаться из близлежащей рощицы...
-Тра-та-та-та-та-та-та-та! - бешено заливались длиннющими очередями чеченцы-пулемётчики, буквально полосуя огненными трассами тёмную дагестанскую ночь.
- Бум!.. Бу-бум! - вторили им радуевские гранатомётчики, озаряя всё ещё враждебную местность яркими вспышками разрывов.
- Аллах Акбар!.. - громко подбадривали себя "самые настоящие правоверные".
Именно так... Наконец-то оказавшись на самой вершине вала торжествующие радуевцы, кто по-шереножно, кто-поодиночке или по-группно... То ли красуясь перед своими... То ли действительно радуясь... То ли подбадривая всех остальных... Все они начинали горделиво и демонстративно праздновать свою победу!.. То есть начинали орать прямо с вала... То есть открывая при этом огонь... То есть продолжая громко кричать уже на ходу, спускаясь с вала... И продолжая безостановочно поливать автоматно-пулемётным огнём всё пространство перед собой... Так идущие по полю или бредущие по канавам радуевские волки-террористы праздновали свой успех и попутно расчищали себе столь вожделенную дорогу в Чечню.
- Аллах Акбар! - вновь и вновь доносилось с вала.
Слыша за спиной громкие крики боевиков, которые уже спустились с вала... Которые шли дальше... Которые также как и они продирались через эти же самые заросли... Которые на ходу стреляли вперёд не переставая... Слыша треск вражеских пуль над головой, рядовой Дарьин в боевом запале повернул лицо к Стасу...
- Товарищ старшлейтнант!.. - прокричал молодой разведчик прямо в гаринское ухо. - У меня осталась последняя граната! Мы им живыми не сдадимся!

Товарищ старший лейтенант, всё это время старательно подпрыгивавший на одной ноге, отреагировал моментально. Он резко оттолкнул от себя разгорячившегося Дарьина и посильнее ухватился второй, к счастью, здоровой рукой за другого более правильного бойца.
- Пошёл ты на хуй, дурак! - отвечал ему "на скаку" Станислав Анатольевич. - Иди, подрывай себя сколько хочешь!.. А я ещё жить хочу!..

Солдат Дарьин всегда был толковым бойцом и потому сразу же понял, что он сейчас чересчур уж погорячился... И записываться в камикадзе время ещё не пришло. Поэтому молодой разведчик опять подхватил раненого командира... И все трое ещё быстрее заковыляли к тыловому дозору.
- А-а-а-а!.. Аллах Акбар! Алла-а-а!.. - Аллах Акбар!..
Это сзади послышались более громкие крики радуевцев. Кусты за спиной затрещали ещё сильнее и гораздо ближе. Казалось, они вот только что преодолели эти заросли... И вот теперь через эти же кусты продираются уже орущие боевики. И тащившие Стаса бойцы припустили ещё быстрее.
- Тра-та-та-та-та!.. Тра-та-та-та!
- Фью-фью-фью-фьють!.. Хрст!.. Фью-фью-фьють! Хрст-хрст!
Так этим трём отступающим прибавляли дополнительных сил духовские пули... Которые ломали ветки кустов и с глухим чмоканьем вонзались в сырой склон.
-Тра-та-та-та-та!
- Товарищ старшнант, мы тут боеприпасы перетаскивали! - прокричал Дарьин. - Больше половины прошли!
- Вперёд! -устало звучало в ответ. - Впе-рёд!
- Тра-та-та-та-та-та!
Стрелявшие на ходу радуевцы тоже шагали по дну этой же канавы. В свою ночную атаку они пошли далеко не первыми и поэтому патронов у них оставалось ещё много. Так что теперь эти удачно прорвавшиеся через вал террористы старательно поливали своим массированным огнём всю ночную мглу перед собой.
- Тра-та-та-та-та!
- Фью-фью-фьють! Хрст!
И всё же... Радуевцы по-прежнему шли по дну этой канавы, их стволы всё также были направлены вперёд и длинные духовские очереди могли ненароком зацепить одну отставшую троицу.
- Впе... Рёд...
- Бах!.. Ба-бах! -раздалось спереди.
- Это наши стреляют! С тылового дозора!

Это были действительно наши разведчики, бившие одиночными выстрелами и коротенькими очередями по чёрным фигурам... Которые бесстрашно как заговорённые шли в полный рост по белому заснеженному полю... Которые на ходу стреляли длинными очередями.
- Это кто? - послышался громкий голос с характерным кавказским акцентом.
- Свои-свои! - торопливо закричали два уставших солдата. - Мы - свои!

Так на первый тыловой дозор вышли последние отступающие... Перед этим сюда по дну канавы прибежали другие, вконец перепугавшиеся и растерявшиеся бойцы... И вот теперь... Наконец-то из темноты показались 3 отставшие фигуры... Одна из которых уже просто висела на плечах двух уставших солдат.
- Уходите вон туда! - выкрикнул им всё тот же обладатель кавказского акцента.

Сейчас этим тыловым дозором командовал прапорщик Гамлет. Ведь майор Мороз сейчас "где-то отсутствовал".
И тащившие Стаса бойцы, чтобы сделать небольшой обманный крюк, прошли по канаве дальше вперёд к реке и только потом свернули вправо по направлению к второму тыловому дозору. Несколько минут спустя сзади разгорелась ожесточённая перестрелка.
Это армянский прапорщик и трое его дозорных уже вели свой собственный бой. Ведь все остатки первой группы уже отошли и теперь перед тыловым дозором находились только боевики. Которые шли по полю... Которые бежали вперёд... Которые пробирались по канавам... Которые стреляли... Стреляли... Стреляли... Не переставая.
Наши разведчики обороняли свой рубеж изо всех сил... Прапорщик Гамлет, двое солдат первой группы и один боец второй разведгруппы - все они сражались на самом острие вражеского клина... На направлении главного удара этой чёрной лавины, рвущейся к реке... Дальнейший курс которому указывали бесконечно длинные трассы крупнокалиберного пулемёта, прорезавшие ночное небо огненной стрелой от виадука в сторону Чечни...
Четверо дозорных держались очень мужественно... И всё же их ожесточённый бой длился недолго... Наступающих боевиков было слишком много... И находившиеся среди них гранатомётчики стреляли по-прежнему - очень метко.
- Бум!.. Бу-бум!.. Бу-бу-бум!
И здесь... Яростное сопротивление русских оказалось подавленным... Подавленным после нескольких мощных взрывов...
- А-а-а!.. Алла-а-а-а!.. Акба-а-ар!..
- Тра-та-та-та-та-та!.. Тра-та-та-та-та!
Ориентируясь по летящей в небо пунктирной огненной стреле, прорывающиеся в Чечню радуевцы по-прежнему шли вперёд... Не сбавляя ни своего размеренно-неотвратимого темпа передвижения... Ни своей массированной стрельбы. Они рвались вперёд и только вперёд!.. В свою многострадальную Ичкерию.
- А-а-ал-ла-а-а-а!..
- Бум-бум!..
А уже выбившийся из сил разведчик Дарьин и его вконец уставший напарник продолжали тащить на своих плечах тяжелораненого офицера. Тогда как сзади уже слышался знакомый треск кустарника и догоняющий их топот чьих-то бегущих ног.
- Это кто? - внезапно послышалось спереди. - Стас, это ты?
- Я-я! - устало отвечал старший лейтенант Гарин. - Кто же ещё!
- Это мы! - крикнули в два голоса тащившие его солдаты.

Так Стас и два его спасителя-бойца наконец-то вышли на второй наш тыловой дозор. Где они тут же повалились на землю...
- Ну, товарищ старшнант! Можно? - опять спросил ручной пулемётчик.

Этим вторым тыловым дозором командовал старший лейтенант Сарыгин, который так стойко и терпеливо дожидался наиболее подходящего момента.
- А ты их не заденешь? -переспросил командир.
- Да они уже... Не отстреливаются! - глухо сказал пулемётчик. - Сами же видите!

Первый тыловой дозор действительно... Уже не отстреливался... Накрытый несколькими противотанковыми гранатами...
И всё же старший лейтенант Сарыгин оглянулся на трёх отставших... Медленно уходящих в ночь... "Во главе со Стасом!"Он уже направил в нужную сторону вышедших на его дозор бойцов первой группы, приказав им идти вдоль Терека до леса, а потом повернуть направо и выйти к горнопехотинцам. Но все эти солдаты уже отошли... Тогда как тяжелораненому Гарину... То есть двум его спасителям следовало пройти ещё около километра. Чтобы оказаться в более-менее безопасной зоне.
- Ну, товарищ старшнант! - вскричал рослый пулемётчик. - Там уже духи! Смотрите! Они уже к ним идут!

По направлению к первому тыловому дозору сейчас действительно шли тёмные фигуры... Всё также освещаемые вспышками своих же собственных очередей...
- Ну.. -начал товарищ старший лейтенант и, чуть помедлив, резко выдохнул.- Огонь!
Так и второй наш тыловой дозор превратился в подгруппу огневого прикрытия. Они открыли сбоку внезапный огонь по прорвавшемуся врагу... Так шестеро разведчиков стали прикрывать своих отходящих товарищей.
- Огонь-огонь!
Они были вооружены одним ручным пулемётом РПК, одной снайперской винтовкой СВД и 4 автоматами Калашникова. Несмотря на свою малочисленность и подавляющее превосходство врага, шестеро дозорных тоже вступили в свой персональный бой. И теперь именно они: один старший лейтенант и пятеро его бойцов сражались с прорвавшимися боевиками. Сражались, несмотря на массированный ответный огонь радуевцев из гранатомётов, пулемётов и автоматов.
-Тра-та-та-та-та! Тра-та-та-та-та-та-та!
И сейчас именно эти шестеро спецназовцев были единственными, кто беспощадным кинжальным огнём прикрывал отход своих товарищей из только что разбитой первой группы...
-Огонь!
Сейчас именно эти 6 смельчаков прикрывали своим огнём отходящих товарищей из разгромленного на их глазах соседнего тылового дозора. Отлично понимая всё то, что их сейчас ожидает... Всё то, что произойдёт с минуты на минуту... То есть практически в любую секунду!.. Осознавая всё то, что уже нависло над ними... Как неизбежное и страшное...
Отлично ВСЁ ЭТО понимая... Шестеро настоящих спецназовцев ожесточённо отстреливались из всего имевшегося у них оружия... Одного ручного пулемёта, одной винтовки и четырёх автоматов... Пока...
-Бу-бум!
Пока Разрывом кумулятивной гранаты не был ранен снайпер...
-Бум! Бу-бум!
Пока следующими мощными взрывами не контузило двоих других бойцов... Но и тогда оставшиеся продолжали стрелять по огонькам выстрелов и силуэтам радуевцев.
- Уходим! - скомандовал старший лейтенант Сарыгин.
Его дозорные начали отходить... Когда спереди послышались чьи-то голоса... Это были раненый прапорщик и трое его солдат.
- Быстрей-быстрей! -крикнул им Сарыгин. - Ну!.. Быстрей!

Меняя свои позиции и прикрывая огнём последнюю партию отходящих, он ещё несколько минут обстреливал трещавшие и орущие заросли... А затем последним покинул свой расстрелянный кумулятивными гранатами рубеж... Оставаться на нём было слишком опасно.
- Помогите им! - приказал Сарыгин, догнав своих дозорных.
Двое солдат 8-го батальона сменили Дарьина и его напарника. Теперь тяжёлое тело раненого тащили другие, более сильные руки. Только что раненый снайпер брёл самостоятельно и в посторонней помощи не нуждался. Прапорщик Гамлет и трое его дозорных тоже обходились своими силами.
Так они и уходили... Под пронзительный свист пролетающих пуль и грохот недалёких разрывов... Под громкие крики радуевцев и противный плеск... Уходили по залитой ледяной водой канаве.
- Лёха! - неожиданно простонал "умирающий лебедь". - Если что... Понимаешь, да?.. Чтобы мне им в плен не попасть!
- Да ты чо? - возмутился старший лейтенант Сарыгин.

Обстановочка конечно была очень сложная... И они могли напороться на боевиков в любую секунду... Однако же...
- Забери потом пистолет!.. - "умирающий" показал своим здоровым "крылышком" на левую часть груди. - Он у меня здесь... За пазухой!
Он говорил правду. Офицеры носили своё личное оружие во внутреннем кармане горной куртки.
- Да на фиг он мне нужен!? - разозлился командир второго тылового дозора. - Оставь его себе! Чтобы самому застрелиться!
- Ну, Лёха! - продолжал ныть раненый тоном всерьёз умирающего.
- Да успокойся ты, Стас! - заявил Сарыгин более твёрдым тоном. - Всё будет нормально! Вынесем мы тебя!
"Умирающий лебедь" наконец-то им поверил...
- Ну...

И наконец-то замолчал... Так 13 спецназовцев продолжили свой трудный путь по залитой водой канаве.
Они уходили всё дальше и дальше... Настороженно вслушиваясь и всматриваясь... Уходили в мрачную темноту зимней ночи... Хоронясь от пуль боевиков и их противотанковых гранат... Так наши солдаты и офицеры пробирались к темнеющему вдали лесу.
Другие наши бойцы, отступавшие вдоль Терека... Они продолжали обстреливать радуевцев... Пока и они не растворились в ночной темноте.
Неисповедимы пути ваши... Товарищи спецназовцы!

Глава 23. МОИ МГНОВЕНИЯ... МГНОВЕНИЯ... МГНОВЕНИЯ...

Очнулся я от резкого треска зарослей и громких криков "Аллах Акбар"... Эти крики и этот шум издавали боевики, продирающиеся сзади через кустарник. А я лежал на том же месте, где меня перевязали. То есть около рощицы. Я это понял, потому что моё тело лежало на правом боку с поджатыми к животу коленями...
Где-то с минуту я прислушивался к окружающей обстановке. Сзади на нашем валу уже никто не отстреливался. Рядом, на позициях второй группы было ужасающе тихо. И практически со всех сторон доносилась беспорядочная стрельба. Как будто сейчас там, сзади и сверху одновременно шли и стреляли сотни полторы автоматов и пулемётов.
"ПРОРВАЛИСЬ. СЕЙЧАС И ЗДЕСЬ ПОЛЕЗУТ. МОЖЕТ, МОИ БУДУТ ОТХОДИТЬ И МЕНЯ ПОДБЕРУТ?"
В голове как-то сами по себе появлялись мысли... Как-то механически и флегматично... Эти мысли появлялись медленно и машинально... Как будто это были не мои собственные слова, а чьи-то чужие.
"Может они меня подберут... Да-а-а... Если пойдут... А может быть... Лучше уж самому... Если не пойдут..."
Пролежав в этой же позе ещё пару минут, я так и не услышал отхода моих бойцов вдоль вала. И вообще... Никого не услышал... Сейчас вдоль вала по направлению к буйнакской разведроте уже никто не шёл.
"НАДО ОТХОДИТЬ К ПЕХОТЕ... ЭТИ В ЛУЧШЕМ СЛУЧАЕ ПРОСТО ДОБЬЮТ."
Тут мне почему-то вспомнился прапорщик-дагестанец, который попал в руки боевикам во время захвата Будённовска. За то, что он - мусульманин служит в российской армии, да ещё и в лётной части, которая бомбила их Ичкерию... Тогда чеченские боевики просто запинали этого прапорщика... Просто запинали его ногами до смерти.
И внезапно в моём затуманенном сознании очень уж явственно проявилось полутёмное помещение, как я понял, небольшая землянка... В центре которой сидел я... В окружении нескольких боевиков, подходящих ко мне всё ближе и ближе... Ко мне... Привязанному к стулу.
Картинка была отчётливая и нехорошая. Правая рука самостоятельно полезла во внутренний карман горки, где лежал мой личный пистолет. Ладонь нащупала тёплую сталь, взялась покрепче за широкую рукоятку и не вынула его.
"ДОСТАВАТЬ НЕ БУДУ. ЕЩЁ ПОТЕРЯЮ... ДОСТАТЬ Я ВСЕГДА УСПЕЮ... А МОЖЕТ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО... САМОМУ... "
Сзади послышался особенно громкий крик:
- "Аллах Акбар!.."
Этот дико орущий боевик был гораздо ближе, чем все остальные. Отчего я даже вздрогнул. Но этот чеченец невольно напомнил мне о чём-то, более важном и столь же необходимом...
"О, АЛЛАХ!!! О, ВЕЛИКИЙ И ВСЕМОГУЩИЙ ГОСПОДЬ!!! ПОМОГИ МНЕ ВЫЖИТЬ В ЭТОМ АДУ! БУДУ ДЕЛАТЬ ЛЮДЯМ ТОЛЬКО ДОБРО! ПОМОГИ МНЕ!"
Никогда ещё в жизни я не обращался к богу в столь коротком, но неудержимом и всемолящем порыве... Как никогда... Всё это моё существование на нашей грешной и многострадальной земле сейчас зависело только от НЕГО... В этот отчаянный миг мои слабеющие и обрывающиеся мысли взывали только к НЕМУ!.. к единственному СПАСИТЕЛЮ!..
"О, АЛЛАХ, ПОМОГИ!"
И ОН... Действительно мне помог.
Но сперва... То есть позади меня опять раздались гортанные вопли радуевцев, заглушаемые их же автоматными очередями. Эта близкая опасность придала мне новые силы и заставила меня как-то машинально опереться на правую руку... А когда моё тело приподнялось, то и перевалиться на голени. Теперь я также прижимался грудью к согнутым коленям. Но сейчас я изо всех сил держался за мёрзлую землю обеими руками... Своими расставленными вбок руками. Стараясь при этом не завалиться вправо или влево. Ведь меня качало в обе стороны...
Наконец-то равновесие было поймано. И я всё также неосознанно начал приподнимать туловище, продолжая упираться руками в стылую кашу из снега и грязи. Сперва приподнялось моё тело... Верхняя часть, а затем и нижняя... Из-под которого неуклюже выпростались такие непослушные ноги... Потом меня опять качало из стороны в сторону... Но полминутки спустя мне стало уже чуточку полегче... Ведь мои вытянутые руки и ноги уже не дрожали и не подламывались...
А потом я медленно встал на ноги и сразу же, чтобы не упасть, пошёл куда-то вперёд... Я пошёл наугад... Но через несколько метров я всё же постарался сориентироваться, очень уж отчётливо поняв то, что мне сейчас нужно уходить подальше от всех этих орущих и стреляющих на ходу врагов. Как и было написано в том самом журнале...
Так я опять брёл куда-то в темноту... Брёл вроде бы вперёд... Выставив перед лицом ослабевшие руки и держась так, чтобы все эти крики и стрельба были у меня за спиной. Потом мне показалось, что "они уже везде"... И всё же я шагал вперёд, сильно шатаясь и стараясь ориентироваться уже по памяти... Стремясь идти вдоль вала к пехоте.
Но направление я взял слишком вправо и через десяток метров моя правая нога провалилась вниз. Удержать равновесие мне не удалось и полетел куда-то вниз... Так я свалился в канаву под валом. И от нового удара опять потерял сознание...
Я лежал сейчас на спине, как я понял, на дне канавы. Из развороченной правой глазницы, то есть из-под повязки текло что-то липкое и тёплое.
"ДА. ТАК Я МОГУ ОТ ПОТЕРИ КРОВИ ЗАГНУТЬСЯ. НАДО ВЫБИРАТЬСЯ ОТСЮДА."
Я очень неумело перевернулся на живот и потом всё также неуклюже встал на четвереньки. А потом с большим трудом начал карабкаться вверх по скользкому от снега склону. Я отлично помнил эту канаву... Но силы мои ослабли и мне даже пришлось немного передохнуть.
И всё же я вскарабкался по склону этой канавы... Выбрался на самую поверхность. На которую я сразу же лёг... Совершенно выбившись из сил.
Моё тело лежало на животе... Сверху продолжали трещать пули. Беспорядочная стрельба вокруг не затихала. Я старался отдышаться и отрешённо слушал доносившиеся отовсюду звуки. Способность видеть была утрачена и теперь мне оставалось только слушать... Слушать... Слушать...
"ВИНТОРЕЗ МОЙ ОСТАЛСЯ РЯДОМ С ВИНОКУРОВЫМ. А-А-А!.. У МЕНЯ ЖЕ ЕСТЬ ПИСТОЛЕТ."
Чуть откинувшись на бок, я полез во внутренний карман и нащупал ПСС. Вынимать его, чтобы дослать патрон в ствол, я не стал.
"ЗАРЯДИТЬ ЕГО Я УСПЕЮ. А ЕСЛИ ПОЛЗТИ И ДЕРЖАТЬ ПИСТОЛЕТ В РУКАХ, ТО МОГУ ПОТЕРЯТЬ СОЗНАНИЕ И ВЫРОНИТЬ ЕГО...."
Сил было очень мало... Так мало... Что я даже и не пытался встать на ноги.
"НАДО УХОДИТЬ... ПОДАЛЬШЕ... НАДО УХОДИТЬ..."
Я неуклюже встал на четвереньки и начал медленно пробираться по снегу и редкому камышу. Из-под повязки, то есть из правой глазницы продолжала течь кровь. Я инстинктивно задрал голову как можно выше и даже, как мне показалось, откинул её назад... И очень медленно, метр за метром, пробирался к своим.
Между носом, бинтом и кожей правой щеки образовалась плёночка из подсохшей крови. Некоторое время по лицу ничего не текло. Я даже понадеялся на то, что эта плёнка запечётся ещё больше и тем самым остановит кровотечение. Именно поэтому сейчас я старался двигаться осторожно. Но вдруг плёнка прорвалась и кровь маленьким потоком хлынула вниз, заливая усы, губы и подбородок. Противная тоненькая струйка стекла даже по шее и вдобавок скользнула дальше под воротник. Очень уж явственно чувствовался холодок этой струйки... Удерживая равновесие, я медленно обтёр правой рукой лицо, подбородок и шею. А затем постарался сплюнуть тягучую солёную слюну... Не получилось... И мне пришлось опять вытирать подбородок...
"Да... Видел бы кто меня сейчас... Ползу на карачках... И с высоко задранной головой... Через года слышу мамин я голос, значит мне домой возвращаться пора... А кровь-то течёт... Течёт... Не останавливается..."
Тут прямо в моей голове послышался чей-то чужой голос, который мысленно меня спрашивал...
-"Что, жить-то хочется?"
-"Да. Хочу."- как-то просто и тупо подумал я в ответ.
Наивная моя голова даже кивнула, как бы с дополнительной искренностью подтверждая эти мои слова... То есть мысли... Но от этого простодушного движения моя только что образовавшаяся плёночка опять прорвалась, по лицу снова потекла тёплая кровь и я в очередной раз потерял сознание.
Я пришёл в чувство от того, что моё лицо лежало на мокром и рыхлом снегу. Который своим мерзким холодом обжигал кожу. Нос, щёки, губы и подбородок замёрзли очень сильно, видимо, теряя сознание я просто упал лицом в снег.
Тело тоже находилось в неудобной позе. Моя правая рука была вытянута далеко вперёд, а левая согнута в локте и подобрана под боком. Правая нога тоже была вытянута назад, а другая согнута и подана коленом вперёд. Мне это положение что-то напомнило, но я так и не вспомнил что именно.
"Надо вперёд. Надо ползти. "
и я опять двинулся вперёд. Но уже не на четвереньках... Это стало мне теперь не по силам. Зато мои руки и ноги как-то сами по себе вытягивались, сгибались и отталкивались... Помогая моему измученному телу преодолевать один метр за другим...
Несколько раз я терял сознание. Затем это сознание возвращалось ко мне и я продолжал ползти и ползти дальше... Насколько позволяли навалившиеся на меня сильнейшая слабость и нечеловеческая усталость.
Раны на голове ныли тупой болью. Между повязкой и кожей вновь появлялась засыхающая корка, но кровь постепенно заполняла правую глазницу и остальное пространство. Потом подсохшая плёнка прорывалась и кровь сразу заливала лицо... Тогда мне становилось тепло и неприятно.
Ползти мне приходилось по-пластунски, отчего вся моя одежда насквозь промокла. На мне сейчас было одето лишь летнее обмундирование, военный свитер и тёплое нижнее бельё. От холода тело била крупная дрожь.
"ВОТ ВЫЙДУ К СВОИМ - ТАМ И СОГРЕЮСЬ. ГЛАВНОЕ - НЕ ПОПАСТЬ К БОЕВИКАМ. Через года слышу... БЛЯ, КАК ОНА МЕНЯ ЗА_БАЛА."
Очнулся я внезапно. Причём от каких-то подозрительных звуков. Стрельба вокруг начала ослабевать, но опасность донеслась спереди и слева. Там отчётливо хрустел снег под чьими-то осторожными шагами.
Вот крадущийся человек остановился. Стало тихо. Затем я очень отчётливо услыхал его негромкий гортанный голос...
-Аллах акбар!
И там сразу же громыхнул выстрел из гранатомёта. Где-то надо мной послышалось негромкое и быстрое шипение маршевого двигателя и через секунды противотанковая граната разорвалась сзади.
-Бум!
Она взорвалась чуть справа и где-то в 50 - 100 метрах от меня. С места разрыва гранаты сразу ударило 3 - 4 автомата. Спустя пару секунд там с шипением взлетело несколько осветительных ракет.
-Тра-та-та-та! Тра-та-та-та-та!
Со стороны только что выстрелившего гранатомётчика тоже открыли огонь. Оттуда короткими очередями стреляло несколько автоматов.
"НОРМАЛЬНО. ЧУТЬ БЫЛО НЕ ПОПАЛ К ДУХАМ. НЕТ, МНЕ К ВАМ НЕ НУЖНО. ХОЧУ К СВОИМ. А НАШИ ТАМ, ГДЕ БЫЛ РАЗРЫВ ГРАНАТЫ И ШИПЕЛИ РАКЕТЫ. НАДО ПОВОРАЧИВАТЬ..."
Я находился приблизительно на одинаковом расстоянии как от стреляющих чеченцев, так и от наших отбивающихся солдат. Стрелять по врагу мне, с выбитыми глазами, да ещё ночью и из бесшумного пистолета... Открыть ответный огонь по радуевскому гранатомётчику не захотелось.
"Мало тебе досталось?.. Ещё хочешь?-"
Это в моём беспросветном сознании всплыла ехидная мысль... Озвученная всё тем же чужим голосом.
"Так, как бы мне сориентироваться.. Если вытянуть руки-ноги, слегка раздвинуть их, то духи будут там, куда показывает левая рука, а наши стреляют со стороны правой ноги.. Понятно.. А теперь осторожно так, на пузе повернёмся, чтобы никто не заметил..."
И я начал осторожно-осторожно разворачиваться на животе... Стараясь как можно незаметнее отталкиваться руками... Причём, чтобы и локти не выпирали вверх... И ноги не торчали пятками громоздких валенок. Пожалуй... Это было самым трудным... Уложить оба валенка плашмя...
"Ну, когда же это всё кончится?!.."
Наконец-то я смог развернуться головой к нашим отстреливающимся автоматчикам. Боевики сзади всё ещё били короткими очередями, но уже не так агрессивно... Как это было в самом начале... И я полежал немного... А потом двинулся дальше... К нашим...
Ползти теперь приходилось ещё осторожнее и медленнее. Услыхав впереди шипение взлетающих осветительных ракет, я тут же останавливался, замедленно-плавными движениями закрывал голову руками и тихонечко выжидал... Пока эти самые ракеты не погаснут. Хоть мне и не было видно их света, но наши ракеты горят минуту-другую и я старался буквально замереть, отсчитывая приблизительный интервал между запуском и падением ракеты. Легче всего было с СХТэшками, которые при горении издают особый свист и улюлюканье. Но их запустили лишь один или два раза.
Ещё с Афгана я знал, как наши солдаты и даже офицеры любят при свете ракет пострелять по всему, что движется в темноте. Ну, или хотя бы подозрительно выглядит. А сейчас... Сейчас меня могут запросто принять за боевика-камикадзе и выпустить сотни две пуль калибра 5,45 или 7,62, или 9 и так далее миллиметров.
"НУ, НЕ ХВАТАЛО, ЧТОБЫ ЕЩЁ И НАШИ МЕНЯ ПОДСТРЕЛИЛИ. .."
Опять подводило сознание: то оставляло бренное моё тело, то возвращалось обратно. Тогда я вновь вслушивался в ночь и полз к шипению ракет. Вокруг то затихала, то усиливалась беспорядочная перестрелка. Нельзя было точно определить, где свои и где чужие. Единственным ориентиром для меня сейчас были взлетающие ракеты. У нашей пехоты, даже горной... практически не было ни ночных прицелов, ни ночных биноклей. Зато осветительных ракет - навалом! И это было мне очень даже на руку.
Плохо было то, что сильно доставал собачий холод. Который пронизывал всё моё тело, кроме ступней. Они были в шерстяных носках и валенках. Остальное же моё обмундирование насквозь промокло. Снег был свежим и рыхлым. И мне было так холодно... Что я несколько раз ложился на бок, чтобы мой замёрзший живот и ноги хоть чуточку отогрелись. Правда, тогда от этого мерзкого холода начинали ныть руки и бока...
Внезапно я упёрся руками не в податливые стебли камыша, а в какой-то жёсткий и просто непробиваемый куст. Я попробовал было обползти его справа или слева... Но мне не удавалось это сделать и я только натыкался на такие же твёрдые основания кустов.
"АГА. ЭТО ТЕ ЗАРОСЛИ МЕЖДУ ЗЛАТОЗУБОВЫМ И ПЕХОТОЙ. А ГДЕ-ЖЕ НАШИ?"
Почему-то мне не получилось догадаться отползти назад из этого тупика. И я продолжал нащупывать руками проход между кустами, пока опять не провалился в пустоту...
Сознание медленно влезло в моё тело... И впереди я услыхал чью-то речь. Там кто-то невидимый громким шёпотом материл кого-то другого. Мат был не такой уж и отборный, но, главное, произносился без акцента, на чистом русском языке.
"ТАК. ЭТО НАШИ. ТЕПЕРЬ НУЖНО, ЧТОБ ОНИ МЕНЯ С ИСПУГА НЕ ПОДСТРЕЛИЛИ. НАДО ВСТАТЬ И ПОЗВАТЬ НА ПОМОЩЬ. Через года..."
Я ещё полежал немного, выжидая, пока говоривший не отведёт душу полностью. Когда наконец-то его шёпот затих, я медленно поднялся на ноги, руки сами собой согнулись и выставились перед лицом.
И сквозь стиснутые зубы я позвал:
- Э-ЭЙ, ПОМОГИ-ИТЕ-Е! ПОМОГИ-ИТЕ-Е!..
К большой моей радости, я услыхал не автоматную очередь, а настороженный голос:
- Ты хто?
Я стал медленно процеживать сквозь всё ещё стиснутые челюсти тягучие слова:
- Я-А-А - СТА-А-АРШИ-иЙ ЛЕЙТЕНА-А-АНТ ЗАРИ-ИПОВ.
Сразу же последовал другой вопрос:
- Ты откуда?
- Я СО СПЕСНА-АЗА.
Впереди никак не унимались:
-Назови первую букву фамилии своего командира батальона!

То ли от колотившего меня холода, то ли от полученной контузии, но у меня никак не получилось вспомнить нужную букву и я сказал всё, что вспомнил о комбате.

- МО-ОЙ КО-ОМА-АН-ДИ-И-ИР БА-аТА-аЛЬО-О-ОНА - МА-Й-ОР ПЕ-РЕ-БЕ-Е-ЕЖКИ-ИН.
Впереди послышалась какая-то возня и всё тот же голос соизволил сказать:
- Ну, ладно. Иди сюда.
Меня это разрешение почему-то взбеленило:
- Драть ВАШУ МА-АТЬ! Я-А НЕ ВИ-ИЖУ!.. Я-А РАНЕ-Е-ЕН.
Теперь уже не спереди и сверху, а откуда-то справа и снизу раздался возглас:
- Это Алик!

И оттуда,из канавы под валом, ко мне побежало несколько человек. Я сразу узнал голоса майора-замкомбрига, Валеры Златозубова и его рыжего прапорщика. Подбежавшие подхватили меня под руки. И вовремя: ноги стали как ватные и начали подкашиваться.
"Ой, ну, прям как в кино!" -издевательски изрёк тот самый, то есть чужой голос.
В этот момент я опять падал... Подбежавшие забросили было мои руки себе на плечи и я поначалу даже схватился пальцами за их воротники... Но затем меня покинули и эти остатки сил... Поэтому-то я и заскользил вниз... Так что этот мысленный голос оказался прав...
Но тут меня подхватили покрепче, не дав мне окончательно упасть.
- КАК ТАМ ПЕРВАЯ ГРУППА? - спросил я.
- Рассеяна по кушарям. - сказал мне Валера.

Меня куда-то повели.
- А СКОЛЬКО ВРЕМЯ?
- Полшестого.-снова ответил Валера.

Меня под руки куда-то вели и вели.
"ДА. КАКИЕ ПОТЕРИ? - на ходу подумал я сперва про свою группу, а затем и про себя.-ЭТО ЧТО же, Я БОЛЬШЕ ДВУХ ЧАСОВ ПРОПОЛЗАЛ? А МНЕ КАЗАЛОСЬ - ПОЛЧАСА."
Тут меня охватил приступ сильной рвоты. Желудок был пустой и извергаться было нечему, кроме желчи. Но меня продолжало выворачивать наизнанку, во рту стало противно от горечи. Левый висок и правая глазница заныли сильнее.
Стоявшие рядом товарищи по-прежнему поддерживали меня, не давая моему телу упасть... Оно сгибалось чуть ли не пополам... Но мужики терпеливо и молча поддерживали меня... Крепко ухватив повыше мои руки.
Наконец желудок перестал бунтовать и меня передали двум солдатам из пехоты.
- Так, сейчас ползёшь на нашу днёвку. По канаве. Находишь ящик с ОЗМками и пластитом. Вытащишь нашу видеокамеру, а в пластит запал воткнёшь. Дёргаешь кольцо и прыгаешь в канаву. Понял? Вперёд!-скороговоркой приказывал своему прапорщику Златозубов, отходя от нас в сторону.
"Нахрена столько добра переводить? Ещё пригодилось бы. - равнодушно подумал я. - А-а, понятно. Жопу прикрывают. Ой, бля!"
Ведь солдаты-пехотинцы вскинули мои руки себе на плечи и повели меня куда-то сквозь заросли, через которые мы втроём продирались с большим трудом. Вдруг меня опять согнуло рвотным приступом. Мои руки сползли с солдатских плеч и я упал на колени. В очередном приступе рвоты меня согнуло и тело наклонилось к земле. Вот тут-то в мою правую глазницу резко ударило чем-то острым, наверное,торчащей вверх обломанной веткой кустарника... И мой израненный глаз вспыхнул острой и жгучей болью. Я не удержался и замычал от боли.
Правый солдат вполголоса выругался и сказал второму:
- Ты, такой и сякой. Держи его сильнее за руку. Полезли на вал. Пойдём сверху.
Мы втроём, спотыкаясь, прошли заросли, преодолели канаву и наконец-то вылезли на вал. Он здесь был таким же широким и мы осторожно пошли дальше по валу. Наша троица сейчас представляла собой очень хорошую мишень и только я подумал об этом, как правый солдат подозвал кого-то ещё и приказал этому бойцу, чтобы он с автоматом наготове шёл на несколько метров впереди нас.
"Вот тебе и пехота. Вроде бы солдат, а головной дозор додумался выслать. Да, в пехоте это называется передовое боевое охранение. ..."
В голову опять начали лезть какие-то чужие,словно не мои,мысли.
Через сто-двести метров мы вышли к пехоте,и меня усадили в правое десантное отделение БМП. Там уже сидели люди и мне досталось место с самого краю.
-Двер-рь! Двер-рь! - Меня продолжало трясти от холода и язык не мог подобрать нужный глагол.
Но сзади раздался знакомый голос, который догадался сказать за меня:
- Мужики, дверцу захлопните!
Дверца десанта захлопнулась, но теплее не стало.
Не поворачиваясь,я глухо спросил:
- Стас, это ты? Куда тебя?
-Да всё туда же!.. В руку и ногу. - ответил из-за спины Гарин.
Он сидел сзади, то есть в левом десанте. И где-то слева... То есть ближе к башне.
Через минуту Стас опять подал голос:
- Алик, а тебя куда ранило?
- В голову. - ответил я.
- Ну, ничего. Сейчас нас отвезут в медсанбат.

Кроме меня и Стаса, в двух десантных отделениях боевой машины пехоты находилось ещё несколько раненых, которые всё время молчали и лишь изредка шевелились, поправляя своё положение. Было холодно и муторно, но меня пока что не тошнило.
Так прошло около 30 минут. А мы по-прежнему сидели в этой бээмпешке.
В голове начала звучать совсем другая мелодия:
"Не хватает нам лета теплоты... Не хватает нам лета теплоты... Не хватает нам лета теплоты... Не хватает нам..."
Хоть нас и было человек 5 - 6 внутри закрытого пространства, но согреться не удавалось. А тут ещё и эта мелодия...
"Да, крыша продолжает ехать, - по-прежнему равнодушно думал я. - Как же они нас повезут, если пехота ещё вчера всю свою солярку сожгла на костре? Пехотный капитан ведь вчера жаловался, что соляры нет. Я им весь десант заблюю, если внутри БМП поеду. Как Юрка Дереш... Надо бы сверху ехать, так не укачает."
Тут снаружи к нашей БМПешке кто-то подошёл и, прилагая большие усилия, начал открывать мою, правую дверцу. Наконец-то справившись с запорным механизмом, какой-то начальник сказал нам, что нас и других раненых повезут на ГАЗ-66-м. На который нам и следует сейчас пересесть.
Мы все молча вылезли из боевой машины и заковыляли по ямам и буграм. Меня справа за руку вёл кто-то из раненых. Не знаю почему, но мне показалось, что это был солдат, который меня знает. Уточнять я не стал.
Где-то впереди завёлся двигатель машины. Я узнал характерный звук движка ГАЗ-66-го. Спотыкаясь на кочках, мы пошли чуть быстрее. До машины оставалось метров 50, когда водитель дал прогазовку, переключил скорость и начал отъезжать. Этот автомобиль находился, как мне показалось, за небольшим бугром и поэтому нам следовало поторопиться ещё больше. Водитель не видел нас то ли из-за этого бугра, то ли из-за темноты, то ли из-за зарослей.
Внезапно шум мотора стал ещё громче и энергичнее... "Шишига" уезжала от нас!
- Стой! Сто-ой!
Идущие впереди меня раненые, да и я сам... Мы хором закричали "этакому" водителю, чтоб он никуда "на-хрен" не уезжал и забрал с собой раненых, которые уже сами дошли до его "разэтакой" машины. В нестройном хоре ослабших голосов слова и выражения раненых густо дополнялись различными оборотами нашего великого и могучего... Языка дворянина Пушкина, офицера Лермонтова и графа Толстого... Ну, и этого бредущего по ночным долинам Дагестана десятка раненых воинов.
Всё это "изобилие русской словесности" сразу же подействовало на военного водителя, который тутже остановил машину, быстро вылез из кабины, поспешно открыл дверь КУНГа и даже начал собственноручно помогать раненым забраться в кузов автомобиля.
Через некоторое время к этой машине подвели и меня. Кто-то сверху взял мои руки, я нащупал ногой невидимую подножку, затем меня подсадили снизу и я тоже оказался внутри КУНГа. Здесь мне помогли пройти пару шагов по каким-то железным штуковинам...После чего меня наконец-то усадили на деревянный армейский табурет.
- Всё? - спросил кто-то кого-то.
- Всё! - прозвучало в ответ.
Эти голоса звучали снаружи. Раненые молчали. Потом дверь КУНГа с шумом захлопнулась и здесь внутри наступила ещё большая тишина. Но вот водитель взобрался в свою кабину и завёл двигатель.
Этот ГАЗ-66 представлял собой передвижную мастерскую: внутри находились столы-верстаки, набитые инструментом, на полу были накиданы лопаты и ломы. Когда машина тронулась с места и набрала скорость, то всё это железо стало подпрыгивать на ухабах и грохотать.
- Товарищ старшлейтнант, тут на столе матрац. Ложитесь на него.
Это мне предложил кто-то из бойцов; кажется, это был мой пулемётчик-гранатомётчик.
Я отказался и остался сидеть на табурете посреди громыхавшего кузова. Правой рукой я держался за стол справа, а левой - за колено солдата, сидевшего на левом столе. Кто-то взял мою левую ладонь и переложил её на край левого стола, но это было далековато для меня, потому что я касался стола только кончиками пальцев. И я опять схватился за колено сидевшего на столе бойца.
"А то... Неудобно за стол держаться... Хоть и подумают... Но так.. Получше..."
- У-уэ-эа!
Хоть я и старался держать голову на весу и не подпрыгивать сильно на кочках, но в левом виске сильно заныло, из-под повязки опять пошла кровь и желудок снова взбунтовался, извергая желчь на ломы и лопаты.
- Куда тебя ранило?- между приступами рвоты спросил я пулемётчика-гранатомётчика.
- В руку. Легко ранило. - ответил боец.
И я машинально подумал, что это хорошо... Что его легко ранило.
Вторым легкораненым из моей группы был солдат Максимка, который сейчас сидел где-то сзади на полу КУНГа. Всего же в кузове находилось более десятка раненых солдат. Из второй группы был тот самый армянин-прапорщик, получивший осколочное ранение в тыловом дозоре, когда они прикрывали отход моей группы. Остальных своих попутчиков по несчастью я так и не смог определить.
- А кто убитый? - спросил сзади чей-то голос.
Некоторое время мы ехали молча в трясущемся кузове и слушали слабую отдалённую перестрелку.
Затем кто-то начал перечислять:
- Начальника разведки убило. Доктора убило. Мороза на куски разорвало. Прямое попадание мины. Кого ещё убило не знаю, но убитые есть...
Сзади кто-то навзрыд заплакал,услыхав про Мороза:
- А-а-а.. Мороза... Бля-а-а... Мороза убило-о!
Я почему-то сразу узнал Гамлета.
- Прямое попадание в костёр. -продолжал всё тот же голос.
- А-а-а!.. Мороза-а-а!
- Ну, ничего, мужики. Это война. - раздался сзади уверенный и бодрый голос Стаса. - На войне всё бывает.Надо терпеть.
"Ну, Стасюга. Философ хренов." - внутренне усмехнулся я.
Дальше мне было уже не до них: очередной приступ рвоты согнул меня пополам. Я и так уже... Практически не сидел на этом расшатанном табурете... Изо всех сил стараясь устоять на полусогнутых ногах, крепко вцепившись в столешницу и солдатское колено... Чтобы всё моё тело и особенно голова пребывали в более-менее уравновешенном состоянии... Но, увы... "Шишига" по-прежнему ехала по разбитой грунтовой дороге, безжалостно трясясь на ухабах и даже кое-где подпрыгивая... Из-за чего мне приходилось... Стойко мучаться. Раз за разом пугая своим рыком лежавшие на полу ломы и лопаты.
Потом автомашина наконец-то выехала на ровную асфальтовую дорогу. Мне стало чуть полегче.
Какое-то время мы ехали молча, вслушиваясь в звуки отдалённой перестрелки. По характеру выстрелов можно было понять, что это обычная вялая профилактическая стрельба часовых или дозорных.
- Уже светает,-сказал кто-то,обернувшись к окошку КУНГа. - А там ещё стреляют...
Ехали мы долго. Наконец машина остановилась. Открылась дверь кунга и раненые начали по-одиночке неторопливо и осторожно выбираться наружу. Я продолжал сидеть на своём табурете. Когда почти все раненые покинули кузов, тогда и я пошёл на звуки, доносившиеся из открытой двери.
- Давай-давай! -произнёс кто-то подбадривающим тоном.
Нащупав дверной проём, я остановился. Идти дальше было страшновато. Тогда как другие раненые...
- Ну, давай! Не бойся!
Я присел и протянул вниз руки... Машинально подумав, что я оказался самым тяжёлым...
- Во-от. - сказал всё тотже голос.
Снизу меня уже принимали... Сперва бережно подхватили под руки... А затем уже и всё остальное тело... Тогда как меня всё сильнее и больше охватывала какая-то жуткая тоска...
- Давай-ка сюда, сынок. На носилки. - сказал нёсший меня за плечи пожилой санитар.
И меня осторожно уложили на носилки. В голосе санитара было столько сострадания, что у меня запершило в горле и я был готов заплакать от жалости к самому себе. И заплакал бы, но вовремя вспомнил... Что уже нечем...
"ДА. ВИДАТЬ, ПЛОХИ У ТЕБЯ ДЕЛА, - вздохнув,подумал я.- НУ, ВОТ. УЖЕ И НОГАМИ ВПЕРЁД ПОНЕСЛИ."
Меня уже действительно несли. Пожилой санитар подложил мне под затылок солдатскую ушанку и всё время, пока меня несли, осторожно поддерживал на весу мою голову.
Мы прошли сквозь несколько холодных палаток и попали в тепло натопленную операционную полевого лазарета.
Меня вместе с носилками положили на стол. Вокруг началась незнакомая для меня суматоха: кто-то отдавал команды, звякали металлические инструменты, рядом разрывали ткань. По правой руке скользнул металлический холодок и разрезал рукава горки и свитера до предплечья.
Кто-то положил руку мне на плечо и спросил:
- Какую помощь оказывали?
Это был мужчина... Наверняка, хирург...
- Перевязали и всё.-ответил я.
- А промедол не кололи?- Спросил тот же голос.
- При ранении в голову промедол не колют! - произнёс уже мой голос.

Это я вдруг вспомнил где-то услышанную фразу.
- А ты откуда знаешь?- улыбнулся врач.
- Знаю, - сказал я.

И моментально напрягся: в правую руку вонзилась игла.
Кто-то осторожно приподнял мою голову и начал разматывать повязку. Верхние слои бинта снимались легко, но нижние, пропитанные кровью, запеклись. В этих местах окровавленные бинты, казалось, намертво прикипели к моим ранам и даже осторожная попытка удалить очередной слой причиняла сильную боль, как будто мои израненные глаза могут вместе с бинтом навсегда покинуть моё тело...
Тогда слипшуюся повязку стали поливать какой-то жидкостью, которая шипела и пузырилась... Зато следующий виток бинта снимался почти без боли.
Между тем подошла медсестра и попросила назвать мои даннные: воинское звание, фамилию-имя-отчество, номер войсковой части. Всё это я назвал сразу, ничего не забылось.
Весь бинт уже размотали и теперь смочили тампоны, наложенные поверх ран. Вот врач начал осторожно снимать тампоны, отчего я инстинктивно потянулся головой вверх вслед за рукой врача.
Когда с лица убрали всё лишнее, я осторожно перевёл дыхание и снова замер. Доктор начал изучать обстановку на моём лице.
- Так, записывай. Входное пулевое отверстие - в левой височной области. Выходное...
Я внимательно слушал этот сосредоточенно диктовавший медсестре мужской голос врача, который внезапно осёкся и заговорил уже потише.
- Давай отойдём в сторону.
- НЕТ. ГОВОРИТЕ ЗДЕСЬ. - сказал я, стараясь казаться твёрдым.
- Может, не надо? - осторожно спросил доктор.

Но мне уже было всё равно и я быстро повторил:
- НЕТ, ГОВОРИТЕ ЗДЕСЬ. ЧТО ТАМ, ЛОБНЫЕ ПАЗУХИ?
- И это ты знаешь. Ну, ладно. Слушай. Входное пулевое отверстие - в левой височной области. Выходное отверстие - через правую глазницу. Повреждены лобные пазухи, правое глазное яблоко...
Ну, и про это я уже знал... Дальше было слушать неинтересно. И я потерял сознание...
Очнулся я от знакомого свиста вертолетных лопастей и запаха авиационного керосина. Мои носилки накренили, чтобы внести меня в вертолёт Ми-8. Кто-то даже придерживал меня руками, чтобы я не выпал. Внесли меня правильно - головой вперёд. Но положили головой к хвосту, а ногами к кабине лётчиков.
"И полечу я... Опять ногами вперёд. -машинально подумал я.-Не хватает нам лета теплоты... И музыка тут же."
Пилот Александр Иванович прибавил оборотов и вертолёт резко взмыл в небо. Меня вдавило в брезент носилок и я провалился в чёрную пустоту.
Одним командиром разведывательной группы специального назначения 22-й Отдельной Бригады спецназа Главного Разведывательного Управления Генерального Штаба Министерства Обороны России стало меньше...
Увы...

Глава 24. ПОЛЕ ПОСЛЕ БИТВЫ ПРИНАДЛЕЖИТ... ТРУСАМ, МАРОДЁРАМ, ПОБЕДИТЕЛЯМ.(неверное зачеркнуть! )

Из всех имеющихся войск, расположившихся на этом же валу, в окрестностях Первомайского и в штабе группировки... НИ ОДНО ПОДРАЗДЕЛЕНИЕ ТАК И НЕ ПРИШЛО НА ПОМОЩЬ ЧЕТЫРЁМ ОФИЦЕРАМ И ОДНОМУ КОНТРАКТНИКУ, НАСМЕРТЬ ВСТАВШИМ НА ПУТИ РВУЩЕГОСЯ В ЧЕЧНЮ ОТРЯДА САЛМАНА РАДУЕВА.
Боевики "прорвались" на рубеже обороны первой группы первой роты. Возьми они чуть вправо или влево, то просто перескочили бы через вал и не встретили бы никакого серьёзного сопротивления. Но военная судьба распорядилась иначе и боевики Радуева пошли в лобовую атаку на несколько автоматов. До границы Ичкерии оставался всего один километр, но именно этот километр дался боевикам очень тяжело...
Как чеченцы, идущие в атаку, были убеждены в своей вере - защитить любой ценой свободу Чечни... Так и четверо офицеров и один контрактник спецназа ГРУ, ставшие насмерть на пути боевиков, тоже были правы в своей вере - защитить Россию как единое неделимое государство. И столкнувшись в яростной и беспощадной схватке, как чеченские бойцы, так и русские солдаты умирали с верой, что их смерть будет не напрасной и Родина будет спасена. Хотя на самом деле, убивая друг друга, мы убивали с каждым человеком ещё одну частицу своей ЕДИНОЙ РОДИНЫ. Слепые в своей ненависти, лютые в своей ярости, безудержные в своей мести, мы расстреливали в упор, разрывали на бесформенные куски мяса, забрасывали друг друга гранатами, убивали, убивали и убивали... Убивая прежде всего самих себя...
Увы... Но именно так оно и было. Увы... Увы... УВЫ!
Через несколько минут после начала боя на позиции десантников у моста прибежали сначала двое солдат, а затем один офицер и ещё двое бойцов. Как потом рассказывал обладатель постового тулупа, "они были, мягко говоря, в панике". Это была подгруппа из 8-го батальона, которая должна была прикрывать правый фланг первой группы первой роты третьего батальона. У товарища капитана Плюстикова хватило храбрости выкрикнуть о группе людей за бруствером и даже выстрелить гранатой из подствольника... Но держать оборону на своём участке вала... Это оказалось для него слишком уж непосильной задачей и "товарищ капитан" пустился наутёк... Наверное, подав "достойный" пример своим подчинённым. Так они и оказались на позициях соседнего отряда на разрушенном мосту.
А ещё через несколько минут позиции самих десантников были обстреляны из гранатомётов и автоматов. Небольшая группа боевиков подобралась к ним незамеченной и нанесла отвлекающий удар. То есть обстреляла десантников, чтобы те не смогли прийти на выручку отбивавшимся спецназовцам. В результате вражеского обстрела было ранено несколько десантников; среди них был тяжело раненный кумулятивным взрывом полковник, все эти дни проходивший в постовом тулупе из "чёрного барашка". Судьба...
Единственным убитым на позициях десантников оказался невысокий солдат по фамилии Коленкин... Молодой разведчик первым открыл ответный огонь по радуевцам, но вскоре он был убит разрывом противотанковой гранаты...
Офицеры и бойцы 7-й воздушно-десантной дивизии, оставшись без упавшего в беспамятстве командира, поспешно оставили свои всё ещё обстреливаемые позиции и в ночной темноте беспрепятственно отошли на километр южнее... То есть на тысячу метров в противоположную от спецназа сторону.
Такая же отвлекающая группа боевиков в количестве десятка стволов совершила аналогичный манёвр. Эти радуевцы также скрытно подобрались к позициям горнопехотинцев и внезапным массированным огнём попыталась сковать действия бойцов Буйнакской бригады. Однако "пехота", как мы их называли, смогла не только отразить нападение боевиков, но и быстро сориентироваться в ночной обстановке. Невзирая на серьёзные потери в живой силе, которые только убитыми составили 11 солдат, буйнакская разведрота не стала отсиживаться на своих позициях, а смело бросилась в бой.
"Горные егери", как они любят называть самих себя, сформировали необходимую группу поддержки и на двух БМП выдвинулись вдоль вала к направлению главного прорыва боевиков. Но на полпути к месту боя горнострелки наткнулись на отошедшие и потому оставшиеся целыми и невредимыми группы из 8-го и 3-го батальонов. Объединившись по боевому приказанию сразу двух комбатов, отошедшие спецназовцы и бросившиеся вперёд разведчики образовали общий оборонительный рубеж, заняв позиции всё на том же валу.
Однако обороняться было уже не от кого - ночной бой медленно затихал. Поэтому и уже прорвавшиеся боевики, и наши солдаты на валу... Они лишь издали обстреливали друг друга, целясь на огоньки выстрелов. Ну, наши ещё часто запускали осветительные ракеты, которые с громким шипением взлетали в тёмное небо и озаряли местность своим бледным мерцающим светом... Тем временем два комбата связались по радиостанции с вышестоящим командованием и доложили свою версию происходящих событий.
Штаб группировки и так уже бурлил... Причиной тому был невысокий майор-замкомбриг, который в последнюю минуту перед уходом успел связаться по радио с командованием и вызвал огонь артиллерии на себя. Укрывшись среди деревьев на днёвке второй группы, он ещё продолжал стрелять в упор по боевикам, перебравшимся на нашу сторону вала. Взрывом противотанковой гранаты этот башкирский майор был ранен и контужен. Его бесчувственное тело унесли с собой солдаты второй группы.
Хотя наша артиллерия и не стала открывать огонь по своим, но этот вызов огня "на себя" внёс ещё больший ажиотаж в штаб войсковой группировки. И прошло ещё около часа, когда после комбатовских радиодокладов стало ясно, что именно происходит между домом лесника и селом.
Там же в штабе находился и командир нашей первой роты 3-го батальона, которого из-за нехватки личного состава направили в Первомайское. Майор Пуданов со своей сборной группой в боевых действиях не учавствовал, всё это время находясь при штабе в качестве резервных сил. И ротный был очень удивлён, когда к нему подскочил один полковник, служивший ранее в нашей 22-ой бригаде.
- А ты знаешь, что Зарипов и с ним 11 солдат из его же группы пропали? Это они, не иначе, как к духам перебежали!
Командир 1-й роты поморщился от источавшего стойкий аромат водочного перегара бывшего сослуживца и недовольно сказал:
- Кто ? Они? Да не может быть!
- Вот увидишь! - заявил ему полковник "Харчман".

И этот, Возбуждённый и обрадованный внезапно открывшимся даром прорицателя, полковник уже нёсся дальше... Чтобы пророчествовать и попутно фонтанировать перегаром местного разлива.
Раздосадованный ротный сплюнул от злости и на всякий случай пошёл готовить свою группу к возможно предстоявшему боестолкновению. Накануне вечером ему и так уже приказывали занять рубеж обороны для прикрытия штаба, то есть попросту залечь в чистом поле на позиции длиной в один километр. Майор Пуданов быстро подсчитал в уме и решительно сказал, что даже если он разместит своих бойцов на удалении прямой видимости, которая ночью составляет не больше 20 метров, то его группа сможет перекрыть рубеж не более четырёхсот метров. Но ему тут же было поручено увеличить интервал между лежащими в снегу солдатами до полусотни метров. Тогда наш ротный просто отказался выполнять этот бредовый приказ залётного московского полковника, объяснив причину отказа своему непосредственному начальнику, который не только понял его, но и поддержал.
Но это было вчера вечером... А сейчас ротного могли направить на уничтожение остатков боевиков.
Однако воевать уже было не с кем. Это поняли даже в штабе группировки. Ведь недавний ночной ад уже сменился "якобы перестрелкой". То есть "беспокоящим огнём" между отходившими радуевцами и нашими войсками, когда стреляли друг по дружке в-основном наугад и всё больше для успокоения души. Ближе к рассвету ночную тишину нарушали только одиночные выстрелы наших бойцов.
Задавив оборонявшихся своим численным превосходством, террористы прорвались через вал и затем преодолели остальное пространство, после чего наконец-то вышли к дюкеру на Тереке. По этой здоровенной металлической трубе, на которой имелись приваренные поперечины и поручень от берега до берега... По этому дюкеру боевики прошли над рекой и скрылись в лесной чаще.
Там, в глубине леса полевой командир Салман Радуев остановился и подсчитал свои силы. Как оказалось, вместе с ним в Чечню прорвалось около 40 боевиков и более 80 заложников. Радуев оставил часть своих бойцов в лесу, чтобы они дожидались отставших. Сам же он с малочисленнейшими остатками своего некогда могучего отряда ушёл в Новогрозненское. Естественно прихватив с собой всех своих заложников.
К слову... Оставшиеся в лесу радуевцы более суток ожидали подхода своих заблудившихся и раненых соратников. Но к ним примкнули всего несколько человек.
Во время разгоревшегося ночью боестолкновения и дальнейшего всеобщего хаоса, пользуясь темнотой и неразберихой, а то и элементарной гибелью своих надзирателей-боевиков... Пользуясь теми или иными факторами, от прорывающихся террористов смогли освободиться и скрыться несколько десятков заложников. Они падали в снег и не вставали, выжидая... Они отставали и убегали... Просто прятались в канавах и кустах. Потом эти освободившиеся заложники выходили к нашим солдатам.
Так несколько кизлярцев окажутся на позициях горнострелков. После короткого опроса их приведут к костру, где и оставят дожидаться утра.
Рядом с этим костром в бессознательном состоянии на охапке хвороста лежал майор-замкомбриг, которого принесли сюда на руках наши бойцы. Придя в сознание, он сперва обнаружит отсутствие своего АКС-74. Затем товарищ майор поймёт, что он лежит у какого-то костра, вокруг которого сидят бородатые и обтрёпанные мужчины явно уж неславянской внешности. Тут же решив, что он попал в плен к боевикам, контуженный замкомбриг и дальше будет лежать без движения. Но наблюдая за сидящими кавказцами сквозь полуприкрытые веки, он постарается незаметно залезть рукой во внутренний карман...
Но, тут... На счастье ничего не подозревающих заложников, из темноты к огню выйдет наш родной российский солдатик, тащивший в руках охапку дров. Устыдившийся своей кровожадности майор-замкомбриг поставил пистолет на предохранитель. Потом он некоторое время окончательно приходил в более-менее нормальное состояние... А затем поднялся и отправился искать свой автомат, оставшийся у кого-то из группы Златозубова. Но сперва надо было найти саму вторую группу... Время было около 5 утра...
Утром 18 января на поле перед позициями первой группы насчитали 62 погибших боевика. На самих позициях: на валу, на разгромленных днёвках и в канаве найдут ещё 20 радуевцев. При зачистке местности по пути отхода террористов обнаружат трупы около 50 чеченцев. В плен было взято около 30 террористов; кто-то из них был ранен и заблудился ночью, кто-то был в наркотической ломке после окончания действия принятых перед прорывом наркотиков.
Воевавший подрывником в отряде Радуева наёмник-белорус всё-таки вырвется из села живым и невредимым: он не будет взят в плен и его тело не было обнаружено среди погибших боевиков.
На окраине Первомайского, среди старых могил сельского кладбища окажется 38 свежих погребений, в которых были захоронены погибшие при штурме и авиаударах боевики. В ночь на 16 и 17 января их действительно хоронили заложники-кизлярцы.
Были жертвы и среди мирных дагестанцев. Тела погибших заложников будут найдены родственниками и на улицах Первомайского, и на поле перед позициями группы спецназа, и на всём протяжении пути отхода Радуева. Всего за всю спецоперацию по освобождению захваченных Радуевым заложников погибло 15 дагестанцев. При прорыве радуевцев также погибнет один новосибирский милиционер.
Были потери и среди наших войск. Самый большой урон понесла разведрота 136 Буйнакской горнострелковой бригады, в которой при отражении нападения отдельной группы радуевцев погибло 11 бойцов. При обстреле такой же группой боевиков отряда десантников будет убит разведчик рядовой Коленкин, который незадолго до этого прибежит к мосту вместе со своим командиром роты 8-го батальона.
Но наивысший предел в ужасающей своим цинизмом трагедии смерти будет достигнут в судьбах и гибели самых достойных защитников своего Отечества...
На рубеже обороны первой группы найдут разорванные в клочья и почти целые, обгоревшие и иссечённые осколками тела офицеров, контрактника и солдата, павших на своих позициях. Тех, кто до последних минут своей жизни были верны своему чувству мужской чести. Тех, кто предпочёл сражаться и умереть с честью, чем выжить с позором бегства.
Это были:
- Полковник АЛЕКСАНДР СТЫЦИНА, начальник разведки 58 армии.
- Капитан СЕРГЕЙ КОСАЧЁВ, начальник медслужбы 3 батальона.
- Старший лейтенант КОНСТАНТИН КОЗЛОВ, начальник связи 3-го батальона.
- Лейтенант АЛЕКСАНДР ВИНОКУРОВ, командир разведгруппы спецназа.
- Сержант контрактной службы ВИКТОР БЫЧКОВ, заместитель командира разведгруппы спецназа.
- Неизвестный солдат - связист.
ВЕЧНАЯ ИМ ПАМЯТЬ !
Погибший рядовой-связист был прислан к нам накануне боя из штаба войсковой группировки. Он до последнего момента поддерживал радиосвязь и продолжал оставаться на своём боевом посту... Где и погиб от пуль боевиков. Утром так и оставшийся неизвестным солдат-связист будет обнаружен рядом со своей простреленной радиостанцией.
Сержант-контрактник Виктор Бычков окажется на дне канавы у днёвки своей группы. Пуля боевика попадёт ему в голову и отбросит его назад. Замкомгруппы скатится вниз и окажется около наших баков с водой и дров. Затем он будет завален грудой тел погибших боевиков.
Лейтенант Александр Винокуров, мгновенно погибший от прямого попадания пули в голову, будет лежать на тропинке под валом. Только смерть смогла помешать ему дойти и взяться за пулемёт. Он знал, что неминуемо погибнет. И, зная ЭТО... Он всё-таки пошёл вперёд...
Погибшие все вместе полковник Стыцина, капитан Косачёв и старший лейтенант Козлов будут обнаружены на днёвке комбата. При взрыве противотанковой гранаты младший из офицеров рухнет прямо на костёр и до самого утра огонь будет медленно пожирать тело погибшего...
Именно этот удушливый запах горелого человеческого тела будет первым, что встретит вернувшихся в предрассветных сумерках на поле боя людей. Затем крадущиеся в полумраке солдаты и офицеры услышат хрипы и стоны умирающих чеченцев. И только когда окончательно рассветёт и станет ясно, что опасности уже нет... То лишь тогда люди осмелеют настолько, что смогут с высоты вала взглянуть на поле произошедшего здесь ночного сражения... На это поле с многочисленными трупами радуевцев... На вражеские тела у внешнего основания вала и на людей, убитых уже на самом валу... На мёртвые тела, лежавшие на тропинке... На разгромленные и заваленные трупами днёвки... И на канаву... Где тоже лежали трупы, трупы... Трупы...
Днёвка первой группы будет разбита прямым попаданием кумулятивного заряда, выпущенного из гранатомёта. Листы шифера разлетятся на множество мелких осколков. Какое-то имущество сгорит при небольшом пожаре, который затем потухнет сам... Под телами мёртвых радуевцев.
В спальных мешках, в которых раньше отсыпались наши солдаты, уцелевшие боевики попытаются перетаскивать своих раненых товарищей. Несколько залитых кровью спальников вместе с трупами умерших радуевцев будут найдены в трёх-четырёх метрах от днёвки группы. Один тяжелораненый молодой чеченец выползет из спального мешка и уже без сознания будет скрести снег своими обессиленными пальцами, стараясь доползти до своей земли...
В утренней тишине щелчок бесшумного АПСа прозвучит как пушечный выстрел, пуля войдёт в затылок умирающего человека и его тело навсегда затихнет. Головой этот молодой чеченец будет лежать в направлении родной Ичкерии...
Этот негромкий щелчок подхлестнёт людей словно гром и некоторые тоже потянутся к своему боевому оружию. Они начнут обходить поверженных врагов и, "святое же дело!", методично и бесстрашно посылать свои меткие пули в грудь, под лопатку, в голову лежащих... Как бы навсегда заглушая предсмертные хрипы радуевцев... И при этом мстя им, мёртвым за свой животный страх и ужас, испытанный этой ночью.
Сержант-контрактник Бычков, получивший несколько часов назад ранение головы, скатится без сознания на дно канавы. Лежащий лицом вниз, он потом окажется завален телами боевиков. Но левая часть его спины будет хорошо видна стоящему наверху с пистолетом и ничего не подозревающему человеку. И пуля, войдя под лопатку, сделает лишь маленькую дырочку в горном обмундировании сержанта.
Спустя полчаса, когда начнут искать именно его - Бычкова... То лишь тогда сержанта найдут и он ещё будет дышать. Виктор Бычков будет продолжать жить и когда начнут срочно вызывать вертолет, когда Ми-8 сядет на поле, когда его погрузят на борт. И только уже в полёте его душа окончательно покинет настрадавшееся тело...
А внизу на поле закипела обычная солдатская работа. Перетащили тела наших погибших в одно место. Собрали оружие убитых и раненых, уцелевшие радиостанции, ночные бинокли и прицелы, остальные средства наблюдения, специальный ночной прибор с лазерным целеуказателем, топографические карты и секретные шифры. Отдельными кучами складировалось вещевое и инженерное имущество, уцелевшее после ночного боя.
На позиции левофлангового пулемета первой группы будет найден стоящий на сошках Винторез командира группы с открытым ночным прицелом. Рядом будет лежать нагрудник с брошенной на него чёрной вязаной шапочкой. За валом найдут и сам пулемёт. Заряженный недорасстрелянным остатком ленты... Готовый к дальнейшему бою...
Правофланговый пулемёт первой группы, повреждённый прямыми попаданиями пуль радуевцев, найдут в канаве, куда он был заброшен уходящими с позиций бойцами группы. А вот гранатомёт РПГ-7 с тремя выстрелами, который лежал на днёвке первой группы пропадёт в неизвестном направлении. Возможно, он был унесён проходившими через днёвку боевиками. Зато находившийся в ящике "квакер" останется целым и невредимым даже после попадания противотанковой гранаты в саму днёвку. Кроме него, деревянный ящик спас и топографические карты и ШСН командира группы.
Оптический прицел от Винтореза командира первой группы тоже не будет найден. Ещё вечером он лежал на шиферной крыше. Может, его потом забрали с собой боевики... Или же этот ПСО-1-1 был уничтожен прямым попаданием противотанковой гранаты... А может быть и кто-то из наших солдат взял его себе, чтобы переправить домой для дальнейших боевых воспоминаний.
Дольше всего будут искать оптический прицел от станкового автоматического гранатомёта АГС-17. Ведь накануне агеесчики второй группы опять выдвинулись на свою ночную засаду, чтобы обстрелять сельское кладбище. А когда начался этот жестокий ночной бой гранатомёт был быстро разобран на составные части, которые перепугавшиеся "антиллеристы" забросили далеко в кусты. Туда же полетели и коробки со снаряжёнными ВОГ-17 лентами. Огонь из АГСа по наступающим боевикам так и не был открыт. Поэтому весь "антиллерийский расчёт" тихо и вполне благополучно растворился в ночи.
Однако к утру бой закончится и эти горе-воители вернутся на свои "боевые позиции". Ведь АГС-17 является коллективным вооружением группы, за утерю которого их бы точно не погладили по головкам... Поэтому товарищ капитан и двое его подчинённых начнут искать в кустах и снегу разбросанные на запчасти тело, станок и коробки. И только через два часа они найдут заляпанный грязью прицел ПГО-17.
- Нашёл-нашёл! -послышится из кустов. - Вот он!
- Ишь ты!.. Куда его... Проклятые боевики утащили!
Между окопами Стаса и майора-замкомбрига найдут очень интересный экземпляр гранаты РГД-5, взрыв которой я видел в бою. Эта граната взорвалась между двумя стреляющими офицерами и неминуемо должна была поразить их своими многочисленными осколками. Но, как оказалось, взорвался лишь сам запал, который разорвал корпус эргедешки странным железным цветком. Взрывчатка внутри гранаты не сдетонировала, поэтому взрыв был слабым.
Скорее всего, эта РГД-5 была из числа "варёных гранат", которые иногда подкидывались, но чаще продавались боевикам. Перед этим гранаты без запалов опускались в ведро с водой, где и варились длительное время. После такой спецобработки внешне граната выглядела как обычно, но внутри взрывчатое вещество внутри нее после контакта с кипящей водой навсегда теряло способность к детонации от сработавшего запала. Про такие "варёные" гранаты и патроны мы, конечно, слыхали и даже знали некоторых умельцев из других частей... Но относились к их проделкам скептически, считая это каплей в море. Так что этот случай несколько разубедил нас в том, что чеченцам продаются не только пригодные к применению боеприпасы.
Но и эта РГДешка не являлась самым интересным. Ведь помимо своего штатного вооружения и армейского имущества... Вокруг разбросано столько... Всего разнообразного!
В десятке метров от разрушенных днёвок в кустарнике найдут тела ещё нескольких боевиков, у которых также будет изъято оружие, боеприпасы, документы и медикаменты. У одного из них в вещмешке обнаружат ещё новую видеокамеру и три кассеты, на которых, как выяснилось позже, были засняты радуевцы с первых дней своего вторжения в Дагестан и до последнего...
- А где наша камера? - послышался начальственный голос. - Надо бы...
И в войска полетел соответствующий клич... Ведь здесь и сейчас происходило нечто очень интересное...
Практически сразу же стали досматривать и остальные трупы. У погибших боевиков забирали оружие, боеприпасы, документы, вещмешки с медицинским и другим барахлом.
На виадуке,с которого чеченцы обстреливали позиции первой группы,будет найден крупнокалиберный станковый пулемёт "Утёс", то есть 12,7-миллиметровый НСВТ. Причём, его найдут именно там, где за час до прорыва и возились две чёрные фигуры. Ведь для установки этого "Утёса" им следовало выровнять площадку.
А когда начался прорыв, этот крупнокалиберный НСВТ практически в упор расстреливал обороняющихся на валу спецназовцев. И потом именно этот пулемёт указывал прорвавшимся через вал боевикам направление дальнейшего движения В Чечню, посылая в чёрное небо длиннющие трассирующие очереди. Свои бесконечные красные пунктиры... Столь заметные в ночи крупнокалиберные трассы... А потом он оказался никому не нужен. Утёс был слишком тяжёл для того, чтобы унести его с собой. И когда боевики израсходовали весь боезапас, тогда они просто бросили свой "крупняк".
Из сложенных в одном месте трофейных автоматов, пулемётов и гранатомётов получится внушительная гора оружия. Не менее большой окажется и соседняя куча, сложенная из вражеских боеприпасов: патронов, пулемётных лент, автоматных магазинов, ручных гранат, "мух", выстрелов к РПГ-7, взрывных устройств, мин и вертолётных НУРСов.
Было найдено несколько самодельных пусковых установок для запуска с плеча вертолётных неуправляемых реактивных снарядов. Это творение чеченских оружейников состояло из пусковой трубы, микровыключателя, батарейки и куска оргстекла, на котором был нарисован прицел. Дополнительно это стекло защищало лицо стреляющего от реактивной струи вылетающего НУРСа. Именно из таких пусковых установок боевики обстреливали приземлившиеся за нашим валом вертолёты.
Майору-замкомбригу стало понятно и то, почему шедшие на прорыв боевики стреляли от бедра, то есть не поднимая оружия к плечу для более точного прицеливания. Эти радуевцы были вооружены снятыми с нашей подбитой ранее бронетехники танковыми пулеметами калашникова. Эти ПКТ, не имевшие обычного деревянного приклада и рукоятки, были переделаны чеченскими мастерами на свой лад. К пулемётам были приварены самодельные пистолетные рукоятки со спуском и пулемётные коробки на пятьсот патронов. Такое тяжёлое вооружение боевики носили на солдатском ремне через плечо и поэтому могли вести на ходу практически беспрерывный огонь. Но поднять это оружие при передвижении было тяжеловато...
Вот поэтому они и поливали всё перед собой!.. На ходу и без остановки... Из этих вот пулемётов!..
При досмотре трупов боевиков особо ценились маленькие военные сувениры: пистолеты, ножи, кинжалы горцев, часы и перстни. Так, на память.
Но не забывали и про нынешние бытовые нюансы...
- Товарищ майор! А можно мы?.. Ботинки с духов поснимаем? Очень уж они хорошие!
Это спрашивал один сержант-контрактник. Решивший не тормозить "якорем по дну"... И всё же пожелавший сперва уточнить этот момент у оставшегося начальства.
- Ты что?!.. - товарищ майор посмотрел на сержанта-контрактника явно недоумевающим взглядом. - Это же... Святое дело!
Получив такое вот начальственное "благословение"... Не только этот "морской тормоз", но и все остальные бойцы... В общем... За столь хорошее дело дружно взялись практически все!
Одному из бродивших по полю бойцов на глаза попался массивный перстень-печатка, подозрительно желтевший на скрюченном пальце убитого. Цвет и блеск металла оказались не только подозрительными, но и очень соблазнительными... И любознательный боец принялся стаскивать перстень с холодного пальца.
Но, увы... Покойник упорно не хотел расставаться со своей печаткой... Да и у самого бойца была больная рука, распухшая ещё...
- Ты что делаешь? - рявкнули на увлёкшегося борьбой за металл солдата.
Тот быстро оглянулся и увидел суровое лицо товарища майора...
- Я-а?! Это самое... - отвечал застигнутый врасплох боец. - Ничего!
- Кыш отсюдова!
Боец тутже бросил вражескую руку и медленно пошёл прочь... Его светлый моральный облик был только что и очень даже благополучно спасён.
- На днёвку иди! - продолжал лютовать товарищ майор.
Этого сбившегося с пути солдата следовало спасти окончательно и бесповоротно!
- Живо! И не оглядывайся!
И вдруг этот подозрительно жёлтый перстень бросился в глаза более опытного, то есть более старшего военного... Который отличался от молодых бойцов куда большей любопытностью... И теперь... То есть не дав погибнуть за металл простому солдату... Своей жизнью решил рискнуть товарищ майор...
- Вот чёрт!
Увы... Но этот погибший радуевец наверняка и при жизни был жадным, скупым и очень упрямым... Так что этот скряга по-прежнему не желал расставаться с тяжеленным перстнем... Да и у товарища майора продолжала болеть рука, на которой этой ночью отстрелило несколько пальцев...
И всё же борьба за металл не прекращалась.
- А-а-а, товарищ майор! - послышалось откуда-то сверху и со стороны.
Это с высоты вала подал свой торжествующий голос боец с распухшей рукой... Видимо, ему тоже... Страсть как захотелось "кого-то" спасти!
Но товарищ майор посмотрел на него таким "строгим укоризненным" взглядом... Что молодой борец за металл предпочёл быстренько ретироваться за вал. А через полминутки, благодаря яростной тираде... Сдался и скрюченный врагом палец.
- Медный! - проворчал новый обладатель жёлтенького металла.
"Находка" будет небрежно осмотрена... И всё же опущена в глубокий карман военной куртки.
На этом же "поле чудес" будет найден и вновь пропадёт, тоже наверное "на память", спутниковый телефон, по которому полевой командир Салман Радуев вёл разговоры из осаждённого Первомайского. Спутниковый канал для этого общения был любезно предоставлен турецкой стороной.
Среди погибших найдут даже представителей дружественных нам стран: Иордании, естественно Турции и некоторых других. Въездные визы в их загранпаспортах были проставлены гостеприимным Баку. Всего иностранцев было не более двух десятков. Почему-то у них тоже имелись при себе автоматы, боеприпасы и медикаменты. Наверное, радуевцы заставили этих несчастных "заложников" нести образовавшийся излишек оружия и патронов, да ещё и вести огонь из этих автоматов по русским захватчикам.
Кстати... СПЕЦНАЗ РОССИИ выражает глубокое и искреннейшее соболезнование правительствам тех государств, чьи граждане "случайно" оказались в зоне интенсивных боевых действий, проявляя изрядный интерес к способам, методам и формам проведения контртеррористической деятельности, используемых в России. А у нас, как известно, всё любят делать с размахом...
-А вот мы сейчас подходим к моей боевой позиции!
Это по валу шёл боец второй группы, который вёл видеосъёмку окружающей местности и дополняя видеоизображение своими пояснениями...
- Мельник! - крикнули ему со стороны.
- Всё нормально! - отвечал молодой "экскурсовод". - Просто... Ночью видеокамера отказалась... Работать...
Но сейчас эта же самая видеокамера трудилась очень даже исправно.
-Это кто там третий лежит? - послышался суровый голос комбата Перебежкина. - Это доктор?
Ему тутже ответили, что "да"... Там, на расстеленной плащ-палатке лежал действительно доктор... Вернее... Его разорванное на куски тело. Его принесли сюда ещё часа полтора назад... Но ведь при включённой видеокамере... Так хочется проявить всю суровость данного момента...
Рядом с развороченной днёвкой второй группы было найдено тело боевика. Он уже был мёртв и даже добит, но его ведь также следовало досмотреть на предмет наличия документов, оружия и других подозрительных вещей.
- А ну-ка, покажи его мне!-приказал Златозубов своему прапорщику, разглядывая обнаруженный паспорт.
Тот пинком ноги попытался развернуть голову погибшего радуевца лицом к командиру группы. Но затылочная часть черепа была размозжена выпущенной в упор автоматной очередью и после удара ноги всё это месиво из мозговых тканей, осколков костей черепа с остатками кожи и волос... Всё это месиво лишь заляпало ботинок и вдобавок разметалось по грязному снегу.
- А-а-а! - воскликнул командир, продолжая разглядывать паспорт.
Рыжий прапорщик недовольно поморщился и попытался очистить свой окровавленный ботинок, вонзая замызганный носок в снежный наст.
- А-а-а!.. -вновь послышался страдальческий возглас его старшего рыжего брата.
Он только что раскрыл страничку с фотографией убитого и потому не смог сдержаться... Ведь год назад ему пришлось так настрадаться от этих Чеченов...
- Так, надо 2 автомата завернуть в белую простыню, чтобы... - распорядился Златозубов, не обращая внимания на затянувшиеся мучения своего рыжего братика.
Товарищ командир уже переключился на оружие. Эти стволы дадут результат его доблестной разведгруппе на следующем боевом выходе... Если он окажется безуспешным...
- Вертушка летит! - доложил один из бойцов.
В воздухе действительно раздавался рокот приближающегося Ми-восьмого... Это могло быть наверное вышестоящее командование, которое решило самолично осмотреть место ночного боестолкновения.
Так оно и вышло!.. Из приземлившегося на поле вертолёта высадилась целая группа генералов, полковников, милиционеров и людей в штатском. Их сопровождали аккредитованные при штабе журналисты и телеоператоры, а также корреспонденты и фоторепортёры.
Зоркий майор-замкомбриг ещё издали узнал Командующего Северо-кавказским военным округом, с которым неоднократно ранее встречался. Как заместителю командира 22-й бригады по воспитательной работе, то есть как самому старшему по занимаемой должности среди присутствующих здесь офицеров именно ему следовало доложить прибывшему военачальнику обо всём произошедшем. И невысокий скуластый майор направился прямиком к Командующему СКВО.
Пока высокий армейский генерал, приложив как положено правую руку к козырьку, выслушивал рапорт какого-то военного с майорскими звёздочками на заляпанном грязью бушлате... Пока Командующий и этот невысокий майор, крепко пожав руки, пошли на вал... Пока они там стояли и о чём-то разговаривали... Двое других генералов тоже нашли себе не менее достойное занятие. Ведь судя по всему с прорывающимися боевиками сражались не только там... На валу... Но и здесь... На этом разгромленном бивуаке среди деревьев...
- А это что? - спрашивал самый главный милиционер.
Он показал рукой на зиявшую в земле воронку... Все деревья вокруг которой были буквально изрешечены многочисленнейшими пулями и осколками и.
- Тут у нас стоял ящик с боеприпасами! - собранным суровым голосом пояснял самый старший из присутствующих в этой рощице. - С минами и пластидом. В ящик попала противотанковая граната... И он... Сдетонировал.
- А рядом... - тут же добавил второй майор. - Ещё один ящик, уже с огнемётами! В общем... Они тоже сдетонировали!

2 генерала с нескрываемым уважением посмотрели на двух майоров, представившихся им комбатами какого-то третьего и какого-то восьмого батальонов спецназа.
- А потери? - спросил, как и полагается в таких случаях, чуть помедлив, генерал госбезопасности. - Сколько убитых?
- Вот!.. Лежат на плащ-палатке!

Московские генералы по-достоинству оценили немногословный суровый ответ и коротенький жест, более чем красноречиво указавший на лежащие снаружи тела.
- А раненые? - спросил генерал милиции. - Сколько их у вас?
- Их уже эвакуировали! Это... Капитан Скрёхин, он получил лёгкое ранение. Это прапорщик Гамлет Мосесов, он уже эвакуирован. Это рядовые... Рядовые... Извиняюсь, позабыл фамилии!.. После контузии!

Товарищи генералы с ещё большим уважением посмотрели на этого немногословного спецназовского комбата... Который сражался в этой рощице сегодня ночью... Который был здесь контужен... Причём, не просто там какой-то противотанковой гранатой, а более мощным взрывом... Вернее, двумя сверхмощными взрывами...
- А кто у тебя первый кандидат на Героя?
Перед этим вопросом оба генерал-министра многозначительно и понимающе переглянулись. Ведь им и так уже было всё ясно... Вернее, ясней некуда!
-Ну, не стесняйся! - добавил второй обладатель шитых на погонах звёзд.
Боевой спецназовский комбат огляделся на остальных своих подчинённых и сразу же указал рукой на самого наидостойнейшего.
-Вот! Прапорщик Черножжуков!
Рыжий прапорщик взглянул на своего комбата такими же суровыми глазами и, красноречиво промолчав, сдержанно кашлянул в кулак.
Теперь, проявляя всё своё уважение, товарищи генералы смотрели уже на этого застеснявшегося кандидата на звание Героя России. Особенно на правый его ботинок, до сих пор заляпанный грязью и "чем-то краснобурым".
- Ну!.. - наконец-то промолвил один из генералов. - Поздравляю!.. Рыжим всегда везёт!
Он даже деланно рассмеялся... Мысленно представив всё ТО!.. Что пришлось пережить минувшей ночью этому бедолаге-прапору.
- Не задерживайся с представлением! - сказал спецназовскому комбату другой московский военачальник.
- Так точно, товарищ генерал! - отчеканил майор Перебежкин, бодро берясь под козырёк.

Товарищи генералы протянули вперёд свои правые руки и крепко, что называется, по-мужски попрощались с этими истинными тружениками чеченской войны. Ребята-спецназовцы тоже не остались в долгу и пожали пухлые генеральские ручки тоже по-настоящему... То есть по-мужски крепко. Причём, ни один из генералов даже не ойкнул.
- Поздравляем!.. Поздравляем! - говорили они, уже на прощанье поздравляя будущих Героев России.
- Спасибо, товарищ генерал!.. Спасибо, товарищ генерал! - сурово слышалось в ответ.
Так и закончилась эта аудиенция вышестоящего начальства на развороченной днёвке. Где жили эти простые на вид и по-настоящему скромные ребята-спецназовцы... Которые защищались сами и защищали свою днёвку, что называется, до последнего патрона и до последней своей гранаты.
Вертолёт с генералами улетел, увозя и почти всех полковников, и милиционеров, и людей в штатском... Не забыв конечно же и всю эту журналистскую шатию-братию.
- Все - на зачистку!
"Зато" на спецназовских позициях остался некий "товарищ полковник", которому, как это было известно всей 22-й бригаде, уже давно были присущи не только полёт мысли и размах служебной ретивости. Ему сейчас не терпелось проявить всё своё боевое рвение при выполнении особо важной задачи. Ведь его ночной астрологический прогноз насчёт перехода к Радуеву 11 бойцов и их командира группы малость не совпал с действительностью. Так что теперь ГЛОБАльный полковник старался компенсировать свои ночные неудачи дневным талантом великого полководца.
- На зачистку! - продолжал орать он на всю округу.
Но все наши солдаты и офицеры, словно дети малые, занятые своей любимой игрушкой, не выказывали особой охоты покидать такое "поле чудес", где ещё остаётся столько интересного. Тем более, что сюда могут подоспеть и другие любители находок из соседних подразделений.
-Так и сяк вас! Да разэдак!
А на этом замечательном поле... Всё по-прежнему!
- И вашу мать! Перемать! - разносилось с вала.
А спереди... Ноль внимания!
- Тудыть - растудыть!
Этот непрекращающийся мат-перемат и дополнительные вопли верховного воителя всё-таки возымели своё действие. Громкие угрозы комбата повлияли на поведение "грёбанных мародёров" тем более. И вскоре около десятка бойцов во главе с лейтенантом Златозубовым отправились по следам боевиков, то есть на зачистку местности. Они отошли от вала метров на 20, как их догнал вездесущий майор-замкомбриг.
- Я с вами! -проворчал он. - А то... Мало ли чего!
Им не пришлось мучаться долгими поисками. Не доходя Терека, в канаве внезапно было обнаружено несколько раненых боевиков с оружием. Рядом с ними находилось пятеро новосибирских милиционеров, которых заставили нести носилки с ранеными и убитыми чеченцами. Вся эта пёстрая компания живых и полуживых, ну, и совсем неживых людей... Все они расположились на дне канавы. И появление прочёсывающих местность российских солдат не стало для чеченцев неожиданностью - они сразу открыли огонь из своих автоматов.
Первой же внезапной очередью был ранен прапорщик Миша Черножжуков. Вторая очередь, выпущенная уже другим боевиком, прошла длинной строчкой в двух метрах от наших разведчиков. Которые мгновенно попадали в снег. Майор тут же оглянулся вправо, но командир группы лежал ничком, закрыв рыжую голову руками...
- А-а-а!
Это не дожидаясь третьей, наверняка уже точной очереди, вскочил с диким воплем контуженный замкомбриг. Который сразу же бросился вперёд, на бегу стреляя по вспышкам вражеских выстрелов. Один раненый радуевец был убит сразу - длинная очередь бегущего майора пробила его голову, видневшуюся над краем канавы. Второй боевик погиб прямо на своих поднятых повыше носилках, с которых он, раненый, и вёл огонь.
А убивший их майор продолжал бежать к канаве. Когда, контуженный и полуоглохший, он появился на краю широкой канавы и повел по сторонам автоматом... То его появление и особенно движение ствола было встречено мощным хором дико орущих голосов.
-Мужики! Не стреляйте! Мы свои! Мы из ОМОНа! Не стреляйте!
То кричали и вопили не чеченцы - они погибли с оружием в руках. То кричали и вопили милиционеры из Новосибирского ОМОНа. И майор-замкомбриг медленно опустил свой автомат.
- Мы же свои!.. Свои-и-и!
- Вылезайте! -приказал им замкомбриг.
- Свои мы-ы!.. Свои-и!

Заросшие недельной щетиной и вконец измученные, с окровавленными руками взрослые дяденьки были готовы разрыдаться от избытка переполнявших их чувств. Они гурьбой вылезли на поверхность, всё ещё не веря своему счастью выжить в этом аду.
-Мужики-и...
Но один из ОМОНовцев тут же подбежал к нашему офицеру и быстро предупредил его, что у лежащей на носилках девушки-чеченки есть граната. Это было сделано вовремя и офицер успел своей короткой очередью опередить движения рук девушки, которая уже тянула на себя кольцо гранаты...
После этой меткой очереди эфка выпала на землю немым куском железа. Раненая чеченка больше не двигалась. И над канавой стало тихо. Но ненадолго...
- Ах, вы! Так вас и разэтак! Мать-перемать!
Это был естественно он! То есть быстро оказавшийся у места окончившейся перестрелки штабной полковник. Решив, что в канаве только что добили добровольно сдавшихся в плен боевиков, верховный воитель начал извергать очередной фонтан своих угроз и пророчеств, смешанных с пожеланиями "брать этих Чеченов живьём" и дополненных явно нестандартными оборотами нашего по-прежнему могучего языка.
-Так и сяк тебя, да разэдак!
Этот очередной выплеск полковничьих эмоций был направлен в адрес контуженного и полуоглохшего майора. И видимо для того, чтобы получше расслышать слова штабиста, замкомбриг начал поднимать свой ещё дымящийся автомат. Делал он это медленно и как-то механически.
Верховный руководитель внезапно "вспомнил" о других своих полководческих делах, резко развернулся и бросился их выполнять. Когда товарищ майор был полностью готов "выслушать" товарища полковника, тот уже был на удалении 50 метров. Бежал он, как и положено: приседая, подпрыгивая и шарахаясь из стороны в сторону. Так... На всякий случай...
-"Заяц!" -подумал бы Штирлиц, глядя на его бег.
-"Я не заяц, а полковник штаба округа!" - так же мысленно и ответил бы ему удирающий со всех своих ног ГЛОБАльный предсказатель. Но на бегу ведь так трудно сосредоточиться...
- Вот это Харчман! Такого стрекача дал! -не удержался от смеха один из офицеров.
Майор-замкомбриг опустил ствол и только махнул рукой. Через минуту про стремительное бегство штабного полкана уже забыли - было не до него. И всё же... Как известно, нет худа без добра! Быстрое исчезновение этого полковника было встречено с радостью. Ведь теперь никто не стоял над душой и не мешал заниматься более приятными делами, чем какое-то прочёсывание местности в поисках упорно отстреливающихся радуевцев.
Так обстановка изменилась к лучшему. Лейтенант Златозубов стал перевязывать своего рыжего собрата-прапорщика, солдаты досматривали убитых боевиков, остальные офицеры опрашивали сибиряков.
Со слезами на глазах спасённые новосибирцы рассказывали, как террористы заставляли их рыть окопы в Первомайском... Как они пережили штурм и обстрелы... Как сегодня ночью чеченцы заставили их выносить из села тела убитых и раненых боевиков...
Как оказалось... Колонна, которая чуть ли не строевым шагом прошагала ночью перед позициями первой группы, была составлена из новосибирских милиционеров, которые по-парно несли раненых или убитых чеченцев. И это было их самое главное счастье, что они так удачно проскочили перед нашими позициями, как раз в промежуток между выстрелами из огнемётов.
- Что же вы, сибиряки, да ещё из новосибирского ОМОНа, сами в плен духам посдавались? - неудержался от прямого вопроса наш замкомбриг по воспитанию личного состава. - Вы же - отряд милиции особого назначения...
- Да не с ОМОНа мы. Сюда ведь со всего Новосибирска одних ПеПеэСников собрали. - виновато признались двое освобождённых милиционеров. - А ОМОНом мы тут для понта назвались...
- А-а-а!.. Ну, тогда ребята, с вами всё ясно! - засмеялся один из офицеров. - Вы бы ещё "Альфой" представились...
- Таких раздолбаев сюда наверное специально присылают. Как пушечное мясо!.. Если чехи вначале не пристрелят, то потом обязательно в плен возьмут. - беззлобно смеясь, говорил майор Мороз. - Это вам не бабушек с редиской по базарам шугать.
В канаве тем временем обнаружили ещё одного полуживого боевика, которого вместе с его носилками вытащили на поле. Увидав этого радуевца, заросший рыжей щетиной милиционер быстро подошёл к майору-замкомбригу и украдкой показал пальцем на неподвижного чеченца.
- Вот этого, черномазого, надо добить!..- заговорил вполголоса мстительный ППСник. - Прямо сейчас нужно пристрелить...
- А что так?.. - внимательно спрашивал майор-замкомбриг. - Он пытал вас или издевался над заложниками? Или чего ещё?
Но рыжебородый мститель, не отвечая на вопросы и пряча блуждающий взгляд, упорно повторял:
- Надо его пристрелить! Именно вот этого надо добить!.. Прямо сейчас!..
- Тебе, паря, нужно было ещё неделю назад с этим боевиком воевать. Когда у тебя автомат был... И когда этот чех здоровый был... А сейчас его может прикончить любой... Даже такой как ты! Чего молчишь?! Ты лучше скажи, чем он тебе насолил? Молчишь? Вот хрен тебе!.. - закончил воспитательную беседу майор и распорядился отправить раненого чеченца к остальным пленным.
Когда убитых радуевцев досмотрели и собрали их оружие, тогда майор-замкомбриг приказал всем разведчикам опять выстроиться в цепь и идти вперёд на прочёсывание местности... Судя по недавней перестрелке, на пути прорыва Радуева ещё могли оставаться и другие его боевики. Которые могли издали обстрелять наших военнослужащих на земле, а то и прилетевший вертолёт. Ведь товарищи генералы приземлились в другом месте.
У канавы остались раненый в колено прапорщик Миша Черножжуков вместе с охранявшим его разведчиком. По рации уже вызвали вертолёт, который должен был эвакуировать персонально его... То есть раненого в очередном бою товарища прапорщика... Стало быть, того самого "первого кандидата".
Осторожно прочесав всё поле на пути отхода и ближайшие канавы, разведчики наконец-то добрались до реки. Затем они стали также осторожно перебегать через мост...
Оставшись без мудрого верховного воина - полковника из штаба округа, который собирался лично руководить зачисткой леса, наши солдаты и офицеры не стали больше искушать военную судьбу, благоразумно решив не углубляться в самую глубь лесной чащи. Так и поступили: прошли через Терек, дошли до края леса и...
- Стоять!
И всё-таки обнаружили там одного заложника, а затем ещё одного боевика.
Сперва из-за деревьев и кустов вышел пожилой человек, усиленно махавший на ходу белым шарфом и громко кричавший, что он заложник. После опроса выяснилось, что это действительно кизлярский учитель, захваченный радуевцами.
Через несколько десятков метров показался ещё один "заложник", у которого оказался паспорт с записью "нохчи" в графе "национальность". Это вызвало подозрение. Как оказалось небезосновательное. За следующим деревом в снегу был обнаружен автомат с запасом патронов. Ну, а синяк на правом плече окончательно убедил наших разведчиков в том, что перед ними стоит на самом деле боевик, а не мирный дагестанский житель. Понял это и чеченец, но "при предпринятой им попытке" к бегству он был убит.
Наши офицеры после этих событий решили, что "на сегодняшний день им достаточно". То есть что на этом боевике их миссия по прочёсыванию вражеского леса окончена. Поэтому товарищи командиры тутже приказали товарищам бойцам поворачивать назад к своим днёвкам.
Но на обратном пути был обнаружен еще один боевик, у которого наши разведчики попытались узнать о Салмане Радуеве и остатках его отряда. Чеченец молчал и не отвечал на вопросы. Он был ранен легко и делал вид, что не понимает русского языка. Допрос пленного тутже перешёл в фазу пристрастий.
- Где Радуев? Говори, сука, а то пристрелим!
Раненый молчал и, как было заметно, ещё крепче стиснул зубы. Но тут в мёрзлую землю рядом с его головой была выпущена короткая очередь. После которой ещё дымящийся ствол автомата вонзился ему в рот, ломая и кроша зубы.
-Где Радуев? Говори!..
Чеченец молчал. И дульный тормоз-компенсатор сразу же превратился в коловорот, который стал совершать круговые движения между челюстей боевика, превращая его зубы, дёсны, нёбо и губы в кровавую кашу.
- Говори, сука!.. Убьём!..
Приклад АКС-74 стал вращаться по ещё большему диаметру. Боевик упорно молчал. Дульный тормоз ещё глубже погрузился в его ротовую полость. Но результат был таким же...
- Ах... Ты!
Это упорство боевика вызвало ещё больший приступ ярости допрашивавшего, который с каждой секундой буквально зверел. Его тяжёлое дыхание, короткие матюки и глухое рычание показывали, что он ни перед чем не остановится, пока не добьётся своего.
-А-а-ах!.. Ты-ы!.. С-с-с...
Но боевик молчал. Казалось, что он сейчас был без сознания и только лишь по его здоровой руке, которая пыталась остановить автоматный ствол, держа его мёртвой, но всё слабеющей хваткой... Только по этой руке можно было понять, что чеченец был в сознании, то есть вполне осознавал всё происходящее и естественно ощущал всю боль.
-А-а-ах-х!
Дульный тормоз-компенсатор и особенно прицельный выступ с мушкой - они всё сильнее крошили оставшиеся зубы... Ещё больше разрывали его нёбо и дёсна... Пока наконец-то... Пока не наступила развязка...
Вдруг послышался слабый стон раненого. Один из стоявших рядом солдат как раз отвернулся в сторону от такого зрелища и поэтому он не увидел, как радуевец сделал слабое движение рукой. Как бы останавливая свои мучения... Через минуту он даже попытался выговорить слова разбитым ртом, но у него ничего не получилось. Тогда перешли к языку жестов: офицер спрашивал, а пленный кивал утвердительно или отрицательно.
- Радуев в лесу?
Голова боевика подёргалась в разные стороны, что означало "НЕТ".
- Он ушёл в Чечню?
Голова, роняя ошмётки кровавой пены, несколько раз качнулась сверху вниз, более чем отчётливо говоря "ДА".
- Радуев вместе с заложниками ушёл?
Ответ был положительный - сгустки крови залили грудь и шею боевика.
- Радуев вместе с отрядом ушёл?
Окровавленная голова красноречиво сказала "ДА".
- В лесу должен кто-то остаться?
Теперь кровавые капли разбросались на снег справа и слева.
- Об этом заранее договаривались? Перед прорывом?
После и этого... То есть опять утвердительного ответа... После всего этого стало понятно, что допрос можно закончить. Радуевец был передан разведчику, которому поручили отвести пленного "в общую кучу", то есть к захваченным боевикам, где ему нужно оказать первую медицинскую помощь.
- Всё понял?
-Так то-очно.
Наш солдат неодобрительно взглянул на боевика и неторопливо помог ему подняться на ноги. Держась обеими руками за окровавленное лицо, радуевец медленно шёл вперёд, шатаясь из стороны в сторону и часто спотыкаясь. Один раз он даже упал на колени, но сзади ему в спину резко ударил ствол автомата и чеченец поднялся вновь. При этом наш разведчик оглянулся назад на офицеров, которые смотрели им вслед. Они никак не отреагировали. И солдат стал ещё сильнее поторапливать пленного.
- Ну, что, теперь можно назад идти?! Пусть лес другие войска прочёсывают... А то всё мы да мы!.. Пусть теперь они хоть пустой лес прочешут...
После этих, в общем-то справедливых слов майора-замкомбрига прочёсывание было окончательно свёрнуто. И все устало пошли назад.
Тем временем пленный радуевец и его охранник уже скрылись из виду. Но вскоре послышался глухой одиночный выстрел и обернувшиеся на его звук спецназовцы увидали этого бойца-конвоира, который усталым шагом направлялся к днёвкам групп.
- Ишь ты!.. Какой он... Стеснительный!.. Отвёл в сторонку...

Последними шли несколько бойцов, которые тащили раненого в колено прапорщика. При оказании первичной медицинской помощи выяснилось, что ранение у него довольно серьёзное, так как пулей были раздроблены кости коленного сустава. Поэтому четверо солдат поочерёдно несли на руках раненого. Рядом с ними шёл Златозубов.
Именно к нему и обратился Черножжуков, кривясь от боли и еле сдерживая стон:
-Слышь, Валера!... А ведь ранило-то... В ту самую ногу!.. Которой я пинул эту голову!.. Ну, где мозги повылазили...
Командир только вздохнул и ещё раз посмотрел на ботинок... На котором свежая кровь прапорщика залила размазанную и подсохшую бурую кашицу.
- Война...
Для эвакуации раненого опять вышли на связь со штабом группировки и снова запросили вертолёт. Ведь прошло и так уже много времени. О новом раненом было доложено комбату ещё от канавы. Майор Перебежкин приказал по более мощной радиостанции связаться со штабом и вызвать Ми-8. Который запаздывал. Однако теперь, после повторного обращения за экстренной помощью был получен ответ, что вертолёт уже взлетает и он полетит эвакуировать именно его... То есть раненого в ногу прапорщика.
Как единственный оставшийся здесь свидетель ночного боя,майор-замкомбриг был вызван в штаб контртеррористической операции. Теперь его доклад решило послушать всё находившееся там начальство. Доставленный с поля боя этим же вертолётом контуженный и обтрепанный майор по-военному чётко доложил товарищам генералам все детали ночного боя. После этого он был сразу отправлен отдыхать и лечиться. Ведь помимо контузии у него имелось и касательное ранение живота. Но упрямый майор настоял на возвращении к оставшимся солдатам и офицерам своей бригады.
На обратном пути к вертолёту майор нашёл автобус, в котором так и отсиделась в тылу прославленная "Альфа". Зайдя в этот автобус, майор встал в передней части салона и громко обратился к присутствующим...
- Это "Альфа"?
Получив утвердительный ответ, майор демонстративно и с шумом втянул в себя всё содержимое своей простуженной носоглотки... И смачно сплюнул на пол.
- Ну!.. Что скажете, "Альфа"?!
В полной тишине малорослый и щуплый майор с усмешкой и вызовом оглядел всех бойцов суперэлитного подразделения, но те лишь отводили глаза в сторону... Выждав ещё минуту, но так и не получив хоть какой-то реакции на свой смачный плевок, майор-замкомбриг спокойно развернулся и пошёл к дожидавшемуся его вертолёту.
Но легендарную группу антитеррора "А" ожидали куда более чем неприятные неожиданности... Двое боевых офицеров "Альфы" находились перед одной из боевых машин пехоты, когда в её башню начал спускаться молодой наводчик-оператор. Он совершенно случайно нажал на электроспуск уже заряженного орудия, которое, естесственно, выстрелило. Вылетевшим снарядом и были убиты эти двое офицеров легендарного подразделения, которые случайно оказались перед дулом пушки. Погибшие бойцы группы "А" не были новичками, они успели пройти Афганистан и все остальные горячие точки нашего государства.
Но военная судьба не прекратила вытворять свои коварные сюрпризы: это случайно выстрелившее орудие БМПешки было нацелено на один из крайних домов Первомайского. И вылетевший снаряд, оборвавший непосредственно при выстреле жизни двух офицеров "Альфы", описал пологую траекторию и попал в дом, убив ещё одного российского военнослужащего. Который тоже совершенно случайно оказался поблизости от места попадания злополучного снаряда...
Это были последние погибшие военнослужащие в ходе проведения всей контртеррористической операции у села Первомайское. Всего здесь погибло 29 российских офицеров, контрактников и солдат. 11 человек было убито в буйнакской разведроте; спецназовец Коленкин был убит на позициях десантников; один новосибирский милиционер погиб при прорыве и ещё один сибиряк скончался через несколько дней от полученных ранений в селе Новогрозненское; 6 человек было убито на позициях первой группы третьего батальона; остальные погибли при штурме Первомайского 15-16 января...
ВЕЧНАЯ ИМ ПАМЯТЬ! ВСЕМ ДО ЕДИНОГО!

Глава 25. ИТОГИ НАШИ... ИТОГИ ВРАЖЕСКИЕ... И ВООБЩЕ ИТОГИ...

Захваченный турецкими террористами автомобильный паром "Аврасия" всё-таки прибыл в Стамбульский порт. Его встречали ликующие "северокавказцы" и радостные афганцы, торжествующие марокканцы и естественно благожелательно настроенные турки... В общем, все по-настоящему неравнодушные и искренне сочувствующие люди... Которые не могли остаться безучастными к судьбам самоотверженных бойцов отряда Салмана Радуева, да и к судьбам всех остальных борцов чеченского сопротивления.
Вся эта толпа демонстрантов бурно приветствовала появление "Аврасии". Турецкие власти естественно не препятствовали своим гражданам выражать демократические права... Тогда как все переговоры с террористами ни к чему хорошему не привели и автопаром прибыл в Стамбул. Ведь именно здесь Мухаммед Тохчан и собирался взорвать "Аврасию" в случае невыполнения его ультиматума.
Однако стратегические замыслы и тактические планы тех и других уже стали неактуальными. Ведь боевому отряду Салмана Радуева удалось самостоятельно прорвать блокаду российских войск, после чего их отважные чеченские братья наконец-то смогли оказаться на безопасной территории Ичкерии. Поэтому после всех этих двухдневных переговоров с турецкими властями храбрый главарь турецких же террористов Мухаммед Тохчан передумал взрывать "Аврасию". Демонстративно убивать российских заложников и тем самым публично наказывать Москву... Необходимость и в том, и в другом уже отпала.
И всё же это спецмероприятие следовало заканчивать по всем негласным правилам. Поэтому Мухаммед Тохчан беспрепятственно сошёл на благословенный турецкий берег, после чего он также беспрепятственно проследовал в самый центр благословенного города Стамбул и спокойно зашёл в гостиницу... Где его уже ждали. Причём, ждали не бравые стамбульские полицейские и даже не представители доблестных турецких спецслужб. В этой гостинице Мухаммеда Тохчана - главаря турецких террористов ждали тележурналисты и прочие корреспонденты.
Так международный террорист Мухаммед Тохчан провёл свою прессконференцию в самом центре Стамбула... После чего он и сдался властям благословенной Турецкой Республики. Буквально следом за ним сложили оружие и все его подчинённые... Остававшиеся на пароме с заложниками... Правда, двум террористам уже удалось куда-то скрыться. Они так незаметно покинули "Аврасию"... Что их так никто и не увидел.
Правоохранительные чиновники Турции тутже поспешили сообщить всей общественности о мирном урегулировании этой ситуации и естественно о поимке всех террористов. Ими оказались турок Эртан Джушкун и русскоговорящий чеченец Рамазан Зубароев. Причём их главарь - турок Мухаммед Тохчан на самом-то деле оказался абхазцем Томхазом Икба (по другим данным его фамилия была Тук-ипа). Он также имел кличку Роки. Выяснилось и то, что "Тохчан" действительно являлся приближённым лицом и даже шурин Шамиля Басаева.
Такими были окончательные итоги спецоперации турецких террористов и "контрпротиводействий" им турецких же спецслужб.
В освобождённое село Первомайское начали возвращаться его жители. Они входили в свои разрушенные дома, где их имущество было разграблено или уничтожено. Пострадали и надворные постройки, а их домашняя живность оказалась почти вся мёртвой. В выкопанных вдоль окраин окопах валялись матрасы, ковры и одеяла, которые были притащены туда по приказаниям боевиков. Так радуевские террористы утеплялись, беззастенчиво пользуясь домашними вещами дагестанских жителей...
Всего в Первомайском было разрушено 330 домов, сельская мечеть и медсанчасть, а также газопровод, водопровод и линия электропередач. Помимо этого было повреждено 60 автомобилей и тракторов. В Первомайском было обнаружено 38 трупов боевиков, которые несколько дней спустя были выданы приехавшим из Чечни родственникам.
Всего в ходе рейда Радуева на Дагестан погибло 78 человек, которые были убиты боевиками в городе Кизляр и в селе Первомайское, а также во время их ночного прорыва. Это были и мирные заложники-дагестанцы, и сотрудники МВД, и военнослужащие Министерства Обороны. В этот скорбный список вошли и 2 бойца "Альфы".
Штабом войсковой группировки была организована своя пресс-конференция. Водя указочкой по экрану телевизора, министр внутренних дел с нескрываемым удовлетворением показывал журналистам захваченные трофеи, снятые на видеоплёнку на заваленном телами боевиков поле. Министр МВД охотно называл количества убитых и пленённых радуевцев. Из-за своей профессиональной скромности он не стал уточнять, что всё это было результатом боевой деятельности разведчиков из Министерства Обороны, а вовсе не суперподготовленных подразделений из его военнизированного ведомства.
Особо подчёркивались высокая боевая выучка и отличная вооружённость отряда Радуева. Ведь по всему периметру Первомайского были выкопаны окопы полного профиля, оборудованные блиндажами и "лисьими норами", то есть специальными углублениями для укрытия чеченцев от огня российской артиллерии. Как заявляли эксперты, эти "лисьи норы" и узкие траншеи свидетельствовали о том, что боевики Радуева применяли оборонительную тактику китайской армии. А "захваченные в Первомайском" 82-мм миномёты, зенитные установки ЗУ-23-2 и крупнокалиберные пулемёты подтверждали то, что целью Салмана Радуева был не только захват заложников, но и непосредственно боевые действия в отдельном населённом пункте.
Другой генерал, уже от органов госбезопасности, рассказывал мировой общественности истинные причины того, почему же боевикам удалось выскользнуть из Первомайского. Оказывается, для быстроты передвижений радуевцы перед прорывом разулись и босые бежали по свежевыпавшему снегу... Тогда как поражённые очередным чеченским коварством российские солдаты так и не смогли догнать удирающих босиком боевиков.
Очевидно... Товарищ генерал очень уж поверил рассказу одного нашего контрактника, которого было, ну, очень уж трудно упрекнуть в тормознутости. Тогда как московскому генералу по скудости своего ума было явно невдомёк, что наши солдаты из-за своей бедной и плохой экипировки самостоятельно устраняли этот казённый недостаток, то есть с большим удовольствием снимали добротные ботинки с уже убитых боевиков и тут же на поле боя одевали тёплую трофейную обувь, забрасывая подальше промокающие и тоненькие сапоги, выданные ему государством на два года.
Третий генерал... То есть настоящий армейский военачальник... Он не вмешивался в эти многозначительные рассуждения федеральных министров... Ведь ему и так уже было понятно очень многое...
Ведь ранним-ранним утром 18 января при первых лучах зимнего рассвета село Первомайское выглядело угрожающе спокойно и молчаливо. Ведь лежащие в цепи люди могли видеть, как мрачно зияли чёрные провалы окон и кое-где всё ещё клубился дым.
Внезапно откуда-то сзади к цепи бойцов подошёл рослый армейский генерал и остановился в нескольких метрах от одного из лежащих. Насмешливо глянул и спросил:
- Что?.. Лежишь?..
Лежащий на мёрзлой земле боец суперподразделения, до того смотревший на стоящего генерала, медленно отвернул голову в другую сторону и стал деловито счищать с рукава новенькой куртки невидимые комочки грязи.
- Вперёд! - даже не приказал, а скорее пригласил его всё тот же генерал.
Но комочков грязи "оказалось" так много, а курточка была такая новенькая. Непорядок. Надо ведь его устранить.
Смачно сплюнув наземь, генерал развернулся и размашисто зашагал по направлению к Первомайскому. Через десяток метров он подобрал выроненный кем-то при неудачных атаках автомат, сунул его под мышку и таким же широким шагом пошёл дальше, к селу. Он несколько дней назад принял командование всей контртеррористической операцией на себя и теперь лично должен был убедиться в результатах своей работы. Сзади за ним едва поспевали два его адьютанта.
Когда генерал Квашнин и двое его офицеров были уже на значительном расстоянии... Только тогда лежавшая цепь неуверенно поднялась и медленно зашагала следом за ними.
Село Первомайское угрожающе молчало. В нём не осталось ни одной живой души. Лишь лежащие на улицах тела погибших заложников свидетельствовали о произошедшей здесь человеческой трагедии.
Родственники захваченных кизлярцев с затаённым ужасом и страхом обходили разрушенные дома и дворы, чтобы отыскать в Первомайском своих близких. А когда живые дагестанцы всё-таки находили тела погибших родственников... Тогда трагедия смерти одного человека увеличивалась до неимоверных размеров. Ведь горе вселялось в души отцов и матерей, сыновей и дочерей, братьев и сестёр... В души всех остальных родственников, соседей, сослуживцев и просто знакомых...
По показаниям оставшихся в живых заложников стало известно, что в 2 часа ночи боевики вместе с заложниками по мосту у "белого дома" покинули село и сосредоточились в заброшенной ферме. Группа огневого прикрытия заняла позиции на виадуке, напротив двух костров слева. Несколько сапёров-смертников выползли на поле и стали перекатываться в направлении костров. Чеченские добровольцы таким образом старались проделать проход в предполагаемом минном поле русских. Но никаких мин на поле не было. И тогда боевики пошли на прорыв...
И Салману Радуеву действительно повезло. Он шёл с другой стороны колонны новосибирцев, которая очень своевременно прошла поле по-диагонали. И этот полевой командир Чеченской Республики Ичкерии попросту спрятался за телами заложников и своих тяжелораненых... Предварительно послав в атаку всех остальных... То есть ещё живых своих подчинённых. Которые доверились своему командиру и пошли в открытую атаку на позиции российского спецназа.
Именно поэтому Салману Радуеву и удалось прорваться в Чечню!.. То есть практически пожертвовав сотнями жизней своих подчинённых!.. С половиной заложников и незначительными остатками своего отряда Радуев смог добраться ночью до села Новогрозненское.
Оказавшись в безопасности, полевой командир Радуев воспрял духом и даже дал несколько интервью тележурналистам.
- Чем умирать там, в Первомайском под артиллерийским обстрелом... - говорил Радуев подавленно-угрюмым тоном. - Мы решили: лучше мы умрём, штурмуя все эти спецназы!

В объективах телекамер оказались и многочисленные заложники: мирные кизлярцы и милиционеры-новосибирцы. Ведь Салман Радуев увёл с собой в Чечню чуть больше 80 заложников. Тогда как около двухсот его бойцов погибли "там, в Первомайском" и чуть дальше... На северо-запад. И около пятидесяти его боевиков оказались в российском плену...
Ведь в диверсионный отряд Радуева входило 8 формирований: у самого Радуева было 150 - 200 боевиков; в отряд Хункар-Паши Исрапилова входило не больше 100 человек; у полевого командира Айдамира Абалаева было около 70 боевиков; у родного брата Радуева - Сулеймана насчитывалось около 60 человек; в отряде Турпала Атгериева было 40 боевиков; у полевого командира муссы Чараева - около 40 человек; в отряд Аслана Толбуева входило 10-15 боевиков и у полевого командира Ломали Нунаева было не больше 10 боевиков. Как потом писали наши СМИ, около половины этих боевиков составляли профессиональные наёмники. Естественно арабские.
И вместе с Салманом Радуевым в Новогрозненское пришло всего 30 боевиков. Все остальные или были убиты, или умерли от ран, или попросту добиты, или попали в плен... Ну, и были рассеяны по канавам и кустам, в зарослях по берегам Терека и в лесной чаще.
Тогда как собиравшийся "умереть, штурмуя все эти спецназы" полевой командир Салман Радуев остался жив. Погиб родной брат Хункар-Паши Исрапилова... Также погибли две сотни чеченских мужчин... А Салман Радуев остался жив...
Следующую ночь, то есть на 19 января, наши оставшиеся командиры и солдаты провели уже с внешней стороны вала. Спецназовцы 3-го и 8-го батальонов опасались очередного нападения боевиков, ожидая их появления уже из леса.. Ведь чеченцы, верные своим древним обычаям, не могли бросить тела своих погибших товарищей и просто уйти.
Наши разведчики подготовили и разогнули усики на запалах всех ручных гранат. Все имевшиеся у них огнемёты и гранатомёты были взведены и также готовы к выстрелу. Всё остальное оружие также было подготовлено к последнему и решающему бою... офицеры и бойцы ни на минуту не сомкнули глаз, держа указательные пальцы на курках... Но...
Но ночь прошла спокойно. И на следующий день оставшиеся группы из 3-го и 8-го батальонов выстрелили всеми одноразовыми огнемётами и гранатомётами по лесу, собрали всё своё имущество, загрузили трофейное оружие в вертушки и... И все они улетели на базу в Ханкалу.
Вся войсковая группировка, сосредоточенная у Первомайского, в тот же день - 19 января собралась в огромную колонну из техники и машин... После чего все они также направились в Пункты Постоянной Дислокации.
В тот же день 19 января российская дальнобойная артиллерия обстреляла Новогрозненское и Цинтарой, являвшимися местами проживания основной части боевиков. Тем более, что полевой командир Салман Радуев опять собрал пресс-конференцию, в которой приняли участие и президент Джохар Дудаев, и начальник его штаба Аслан Масхадов, и полевой командир Шамиль Басаев, и даже сам муфтий Ахмад-Хаджи Кадыров...
- Ну, что?!.. - говорил вновь расхрабрившийся Салман Радуев. - Мы пошли на штурм... И прошли все эти спецназы!
На этой пресс-конференции опять говорилось об очередной победе бойцов чеченского сопротивления и естественно о новом провале спецслужб России... А также о гуманном отношении чеченских освободителей к дагестанским заложникам... Ну, и об очередном кровавом преступлении российской военщины. Для большей убедительности телеоператоры вновь и вновь снимали захваченных кизлярцев и пленённых новосибирцев... И даже того самого раненого милиционера... Который умрёт в Новогрозненском от своих ран. Но тогда... Новосибирский милиционер был ещё жив и чеченцы даже оказывали ему необходимую медицинскую помощь... Во всяком случае перед объективами телекамер.
Таким образом... Подвели свои итоги турецкие террористы во главе с Мухаммедом Тохчаном... Выдали свои окончательные обзоры за эту неделю телевизионные аналитики... Провели итоговую пресс-конференцию главные руководители Национально-Освободительного Движения Чечни во главе с Джохаром Дудаевым... Так что наше командование облегчённо вздохнуло и окончательно посчитало всю эту контртеррористическую операцию у села Первомайское более-менее благополучно законченной. Федеральным войскам уже был дан приказ выдвигаться к пунктам своей постоянной дислокации и все войска его исполняли.
После того, как все российские войска, собравшисьв одну огромную колонну, покинули окрестности Первомайского... После того как все наши разведгруппы оставили свои позиции на валу и улетели на Ми-8-ых... То тогда, когда ещё не смолкли вдалеке шумы вертолётных двигателей... Тогда из леса вышло около десятка уцелевших боевиков, которые в ночи отбились от своих и которые всё это время отсиживались в лесной чаще...
Они медленно перешли мост через Терек и вышли на поле боя. Охранявшие тела погибших дагестанские милиционеры лишь молча расступались перед уцелевшими радуевцами...
Чеченские боевики вернулись за своими...

Глава 26. РАЁК.
Спите, братцы, спите - Всё придёт опять:
Новые родятся командиры,
Новые солдаты будут получать
Вечные казённые квартиры.
(из солдатской песни - песни фронтовика Булата Окуджавы)

А внизу было чудо невиданное. Ярко светило солнце, зеленовато-синяя морская волна лениво набегала на берег, а сам же берег светился золотым песком. Но чудо было не в этом. На этом золотом песке загорало не менее двух десятков молодых и красивых девушек. Причём загорали в чём их мать родила. От такого великолепнейшего изобилия стройных ножек, плоских животиков, умопомрачительных бюстов и очаровательных мордашек... Вернее, прелестных красотою лиц... От всего этого великолепия у меня аж захватило дыхание. Я уже минут 5 наблюдаю за таким зрелищем и не могу оторваться. Но вот... Вот одна из них, стройная и невероятно симпатичная смуглянка вдруг посмотрела прямо на меня и затем весело помахала рукой.

"Блин, наверное, солнце отразилось от оптики..." -раздосадованно подумал я.
Моё местоположение было обнаружено и мне оставалось только раздосадовано вздохнуть... Да и выдохнуть... Затем я отполз от края обрыва, встал и быстро обтряхнулся.
- Да. Классно у вас тут. Солнце, море, сосны, пляж песчаный, девок куча!.. - сказал я сидевшим под этими соснами.-Вот только сетка прицела мешает смотреть.
- А нам ничего не мешает. Баба есть баба. Это не картинка, чтоб на неё глядеть. Мы их используем по прямому назначению.
Это со смехом говорит лейтенант и берёт протянутый мной прицел.
- Кстати, кажется, твой прицел-то. - добавляет он.
- А ну-ка!..-говорю я и рассматриваю прицел сбоку.- ХВ1120027!.. Точно!.. С моего Винтореза. А он-то как сюда попал?
- А хрен его знает! - отвечает доктор. - Ну, что?! Покурили и пойдём дальше.

Через 5 минут мы забираемся в глухую лесную чащу, спускаемся в широкий овраг, продираемся сквозь кусты и я удивлённо останавливаюсь. По дну оврага течёт чистый ручей и на ближнем его берегу я вижу то, что привык называть одним словом - днёвка. Таких днёвок я за свою военно-походную жизнь видел-перевидел... И эта практически ничем не отличается от остальных. Место для отдыха, разгорающийся костёр, над которым в котелке кипятится вода для чая. На углях уже разогреваются банки с тушёнкой и кашей. Даже яма для пищевых отходов... И та есть. Классический тип днёвки.
- Здравия желаю! -говорит, поднимаясь от костра, невысокий солдат.
- Здорово, Коленыч! -отвечаю я и крепко пожимаю руку.
- Сегодня я... Дежурный...- всё также чуть смущаясь говорит солдат. - То есть костровой! Пришёл пораньше...
Мне сразу же хочется что-то ему сказать... То есть спросить... Но в горле неожиданно запершило... И я стараюсь откашляться...
Наконец-то я снова в форме. Моё горло прочищено и мне уже ничто не мешает говорить. И всё же напоследок... Мои пальцы поочерёдно вытирают проступившую у краешков глаз влагу...
- Что-то горло так сильно запершило!.. Аж до слёз!.. - говорю я и неловко улыбаюсь. -А днёвка у вас... Просто класс!
- Что да, то да! -соглашается лейтенант.
- Это наша база. Здесь мы отдыхаем уже по-настоящему! - удовлетворённым тоном говорит начальник разведки.-Места здесь, конечно, очень хорошие... Но иногда тянет на старое. Вот только с куревом и водкой тут туговато.
И я сразу же вспоминаю "кое о чём"...
-Ну, сигареты я вам уже отдал. А святая водичка - вот она! - негромко рассмеявшись, я вытащил из-за пазухи бутылку. -Тут у вас на входе не шмонают, вроде как доверяют. Только вы здесь не влетите по пьяни. А то меня потом совсем сюда не пустят. А жариться мне... Сами понимаете... Совсем уж неохота.
-Пустят-пустят!-разглядывая бутылку, говорит старлей-связист.Мы тут за тебя походатайствуем.
-Вот спасибо! -отвечаю ему я. -Обрадовал. А то мне очень уж пляж понравился.
-Особенно девушки! -смеётся лейтенант. -Я угадал?
-Ну, мы можем и свидание с одной из них организовать!.. Причём, очень даже легко!
Я конечно смеюсь, но всё же отказываюсь:
-Ну, уж нет!.. Я пока подожду. Мне и земных хватает. Правда, я там их наощупь чувствую... Но здесь уж как-нибудь потом... Отыграюсь.
- Ладно-ладно... Тоже мне... Скромный нашёлся!
- Нет-нет!.. Спасибо конечно... Но я пока что обожду!
- Так!.. Хватит там спорить!.. К залпу всё готово!
Пока мы болтали, смеялись и спорили... По кружкам действительно уже разлили...
- Огонь! - прозвучала шутливая команда.
Мы выпили за встречу и начали заедать тушенкой с хлебом. На разсстеленной на траве плащ-палатке опять выстроились кружки, в центре возвышалась початая бутылка "Дворцовой" ёмкостью в ноль-семь, тутже лежал чёрный хлеб, стояли банки с кашей и тушёнкой... И даже нарезанный по-военному дольками лук.
- Так что же?! - первым нарушил общее молчание доктор. -Тебе в самом лучшем нашем госпитале... Так и не вернули зрение?
- Ну, как говорил начальник глазного отделения...-Я сделал заумное лицо и процитировал:-"Понимаешь, Алик!.. Ты у нас парень из южных краёв, у тебя кровь горячая, иммунитет сильный, поэтому и идёт такая сильная реакция отторжения!" Вот так вот! Не больше и не меньше...
Когда негромкий и не совсем дружный смех утих... Я продолжил...
- А другие врачи, когда уже было поздно что-то сделать... Они, каждый по-отдельности конечно... Но в общем они мне сказали, что этот начальник просто мудак!.. У меня же правый глаз сразу выбило, а левый был сильно посечён осколками. Правый сразу вырезали... А вот левый-то и надо было оставить в покое. Тогда бы я ходил с толстенными стёклами, конечно... Но зато сам ходил бы. Без посторонней помощи! А этот "самый лучший глазной хирург бывшего Советского Союза", как он сам себя и называет... Он уговорил меня поставить на израненный глаз искусственный хрусталик. А я ж тогда ничего не знал и согласился, дурень. Этот начальник глазного отделения госпиталя хотел перед всеми остальными клиниками свой высший пилотаж показать. Он ведь тогда какой-то новый метод придумал и даже защитил на мне свою докторскую диссертацию. А у меня началось воспаление в глазу, то есть отторжение хрусталика. Так нужно было его сразу же вынимать из глаза, но он решил сбить воспаление антибиотиками. Вот и протянул время до последнего. У меня уже с полгода шла отслойка сетчатки, а чтобы отправить меня к другим специалистам - в институт Гермгольца, к профессору Фёдорову или в Военно-Медицинскую академию в Питер... Так ему профессиональная гордость не позволяла.
Я замолчал... Но ненадолго...
- У них же там своя конкуренция. Если больной переходит из одной глазной клиники в другую - значит там врачи послабее. Ну, и соответственно денежных пациентов будет меньше к ним поступать. Ну, а если во второй больнице ещё и зрение вернут больному, то это ещё больший удар по профессиональному престижу первых глазнюков. Короче!.. Через полгода вынули этот долбаный хрусталик и при этом ещё сетчатку порвали на несколько частей. Тут мой глаз-то и потух. Ну, а если честно... То сейчас про эту "Бурденко-зонен" даже и вспоминать не хочется!

Во второй раз мы чокнулись за здоровье всех родных и близких.
- Ну, и как там у вас сейчас?! - шутливо поинтересовался доктор. - Что новенького?.. Как там идут дела после Первомайского?
Мне показалось, что он хочет сменить тему нашего разговора...
- А Первомайское уже отстроили заново! Даже и не узнать! -рассказываю я. -Там теперь только двух и трёхэтажные коттеджи стоят. Тогда ведь каждый двор получил на восстановление хозяйства по 300 миллионов рублей, а это где-то 60 тысяч баксов. И ещё каждой семье от государства выдали по новому "Жигулю-шестёрке"! Но самое интересное... Тогда по Дагестану ходили такие упорные слухи, очень уж близкие к достоверным... Что перед строительством домов каждый двор скинулся в общепервомайский котёл по 10-12 тысяч зелени... А потом всё это богатство передали, отгадайте кому?..
- Неужели Радуеву? - товарищ Полковник был поражён этой новостью больше всех.
- А кому же ещё?! - сказал я, довольный произведённым эффектом.
- Это ж сколько получается?! - спрашивает доктор и поднимает глаза кверху. - Если брать по десять тысяч...
- Там было разрушено 330 дворов! -говорю я. - Вот и считайте!
- Это получается 3 миллиона триста тысяч долларов! - возмущается наш военный доктор. - Да что же они там?!.. Совсем уже?!
- "Селяне!"- криво усмехнувшись, говорю я. - Это всё слухи, конечно... Но очень уж упорные. Ведь если б не Радуев, то жители этого Первомайского ещё бы сто лет ютились в своих глинобитных мазанках. Колхоз развалился, работы нет, разве что домашний скот пасти. Ну, а сейчас выходит так, что Салман Радуев для них большое и доброе дело сделал.
- Ну, если быть точными, то не только боевики... - улыбнулся лейтенант. - Но и наша артиллерия, а также вертолётчики. Ну, и мы маленько.
- Ну, жители Первомайского уважают точно не нас, а то бы нам скинулись! - опять усмехнулся я.-А из соседнего села Советского теперь смотрят на новые коттеджи Первомайского и хором проклинают Радуева!.. За то, что он не у них остановился. Так что... Как говорится... Кому - война, а кому - новые дома!.. Вот такие у них дела.
- А про этого Радуева что слышно? - спросил солдат-связист.
- А он тогда обменял всех новосибирских милиционеров на своих захваченных в плен боевиков. И на некоторое время успокоился. Но потом опять попёр на Дагестан! Ну, и по дороге захватил на блокпосту ещё один отряд ОМОНа, теперь уже настоящего ОМОНа и к тому же пензенского. Но там всё быстро закончилось и совершенно без крови.
- А чего он опять на Дагестан полез?
- Точно не знаю. Но там теперь тоже воюют! Причём уже не потихоньку. В ноябре 96-го года в дагестанском Каспийске местные боевики затащили одну авиационную бомбу в подвал жилого дома. Ну, и подорвали её ночью. Полдома разнесло вдребезги и от этого взрыва погибло больше шестидесяти человек. Из которых двадцать два - это дети!.. В том доме жили семьи наших пограничников... И, как потом выяснилось... Их подорвали за то, что они перекрыли каналы доставки местной осетрины и чёрной икры, а также транзит заграничных сигарет и алкоголя... Вот так!..
Я опять замолчал... И опять ненадолго...
-Но это было осенью... А весной девяносто шестого года Салман Радуев как-то ехал ночью на машине и попал в засаду одной нашей разведгруппе. Тогда их "Ниву" всю полностью расстреляли, а когда досматривали боевиков, то всем контрольный сделали. Но именно Радуеву пулю в голову не выпустили. У него ведь тогда поллица было разворочено. Наши подумали, что он тоже "готов" и поэтому пропустили его. Потом Салмана даже объявили погибшим. А он в это время лечился за границей и через полгода опять объявился в Чечне. У него при ранении один глаз выбило и часть лица оторвало. Пришлось ему косметическую операцию делать.
- А откуда стало известно про этого журналиста?
Это спрашивает начальник разведки. Он даже нахмурился... Видимо, вспомнив о чём-то важном.
- Да один знакомый, очень хороший опер из конторы рассказал. Он после войны по своей работе был там, у них. Вот и на какой-то встрече он столкнулся с одним боевиком, который был в Первомайском. Из моих рассказов этот опер всю историю про наш бой знает очень даже хорошо. Ну, когда боевик чуть выпил и разомлел, то он стал его потихоньку расспрашивать. А у того язык развязался и рассказывает черезчур уж подробно и детально про всю эту заваруху. Вот он и проболтался про этого журналюгу. Как они его в оборот взяли и так далее. Ведь этот писака сперва вышел на десантников, которые справа от нас на мосту стояли. Но у них народу поболе нашего было и ещё одна бмпешка. По асфальтовой дороге подкрепление может быстро подъехать. А этот полкан десантный, который в чёрном тулупе ходил, от своего великого ума ещё и привел этого журналиста на наши позиции. Я же лично, да и мои солдаты их обоих видели, когда они за дневкой комбата на углу кустарника стояли. И всё на нас глядели. А потом этот десантник повёл журналиста в наш тыл, к деревяному мосту и дюкеру через Терек. Так он всё выведал: и сколько нас, и какое вооружение, и наши "минные поля"... Причём, тот полкан сейчас и не скрывает, что он водил журналиста по нашим позициям. Ну, а потом когда мы с этим опером сели и все факты прогнали, то всё сошлось один к одному. На нашем рубеже обороны ведь никого из посторонних не было, кроме этого журналюги, который и появился за несколько часов до прорыва боевиков.
- Да и мы же тоже его с десантником видели. - вздохнул начальник связи.- Мы же думали, что это свой журналист, если его сам командир десантников водит.
-А я этого десантного полковника потом в госпитале случайно встретил. Их же обстреляла отвлекающая группа боевиков и его ранило взрывом отграника. Он был частично парализован, но потом оклемался и сейчас ходит, продолжает служить в своей дивизии. Ему же тоже Героя дали. Сперва орден Мужества ещё в госпитале, а потом и Золотую Звезду... Добавили... И обе награды за его мужество в боях под Первомайским!.. Нормально, да?
Мои собеседники неловко рассмеялись и всё же высказались... Что действительно... "Нормально!"
- Этот Герой-полковник как-то интервью давал по телеку: рассказывал про 22-ю бригаду, которая на ночь выставила вперёд дозор или целую группу, я точно уже не помню. Но, по его словам, при прорыве все боевики на плечах нашей отходящей разведгруппы прошли через нашу оборону. Сам ни хрена не знает, а врёт как... Уж лучше бы рассказал, как после обстрела небольшой группой радуевцев его подразделение ещё дальше, на километр в другую сторону от нас отошло, то есть оставило и мост, и свои позиции! Это вместо того, чтобы прийти нам на помощь. Ведь Буйнакская разведрота отбила нападение духов и пусть через час-полтора, но всё-таки пошла нас выручать.
Там, то есть на дне бутылки ещё оставалось... И мы разлили всё по своим кружкам...
- Но и это ещё не всё!.. - заявил я. - Там вначале этой спецоперации начальником пресс-центра был какой-то генерал Михайлов. Его потом Ельцин публично снял, чтобы не врал про массовые расстрелы заложников. Ведь с его подачи Борис Николаевич всему миру рассказывал про зверства Радуева, а иностранные тележурналисты прямо из Первомайского показывают живых кизлярцев, которые хором говорят, что их никто здесь не расстреливает!.. В общем, турнули этого Михайлова...
Я отпил воды из кружки, чтобы промочить горло.
- Так он потом давал интервью и уже до того заврался, что в момент прорыва по наступающим боевикам нанесла мощный удар наша авиация. Это в 3 часа ночи-то, когда наши вертушки и бомбардировщики-штурмовики летать не могут. Это стратегические да фронтовые бомбардировщики ещё способны ночью бомбить, но это ведь по заранее заложенным в бортовой компьютер данным. Но самая главная версия этого генерала с поганым языком была такая: "боевикам был предоставлен проплаченный "зелёный" коридор".
- Какие мы коварные! - возмутился, смеясь, лейтенант. - Получили с боевиков бабки, подпустили их поближе, а потом как вдарили по ним из всех стволов!.. Эдак нас скоро перестанут считать порядочными офицерами!..
Но его слова никого не рассмешили. Скорее наоборот, потому что всем вдруг стало грустно и даже муторно.
- Ну, а что дальше? - тихо спросил начальник разведки 58-й армии.
- А что дальше! - воскликнул я очень бодрым тоном, чтобы поднять всем настроение. - Я обиделся на эту телекомпанию, которая всю эту брехню показывала, и уже на следующий день судебный иск состряпал. Я им вчинил пятьсот штук зелени, чтобы не показывали всяких педерастов. Да и там, в этом фильме ещё этот продажный журналист выступал. У нас этот иск местный филиал отбил. Теперь мы уже в Москве судимся. Там такими деньгами никого не удивишь, да и главное "НТВ" побогаче будет, чем региональное представительство.
- Ну, ты в этих судах скоро как в шелках будешь. - добродушно подтрунивает доктор. - Что, на пенсии делать нечего?
- Да делов-то хватает. Но и терпеть эту мразь уже нету сил! - неожиданно зло ответил я. - Правда бывает только одна. Некоторые её пытаются по-своему толковать или трактовать... Кто-то стремится вообще её интерпретировать в зависимости от личной потребности... Или переиначить как-нибудь по-другому... Но истинная правда всегда одна!.. Разве я не прав?
В голосах своих товарищей я почувствовал нескрываемое одобрение... Они не только сказали мне то, что я прав... Они меня поддерживали и одобряли.
- Ну, вот!.. Если всех этих гниложопых терпеть, то что же выходит: мы все зря что ли под Первомайским пострадали? Стрелять я сейчас не могу. Ну, мину-самоделку ещё смастерю вслепую, но это же чепуха. Вот и остаётся только через суд этих гадов давить!.. Чтобы свою погань при себе держали.
- Да-а... Скоро ты там адвокатом станешь!.. - продолжает посмеиваться доктор.
- Нет, не стану. - отвечаю я и смущённо улыбаюсь. - То есть не дали!.. Я ведь в 98-м году поступил в наш Ростовский госуниверситет на юридический факультет. Наивный был тогда, вот и подумал, что со всеми своими заслугами и льготами смогу проучиться там без денег. Сперва мне на собеседовании намекнули, что надо бы "зарядить", То есть проплатить!.. Но я им сразу сказал, что по закону я имею право и денег они не получат. Ну, они так тихо зубками скрипнули и затаились на время. А я ходил на лекции, писал все рефераты и курсовую, первую сессию сдал на одни "пятёрки". А на второй сессии мне две "пары" подряд как влепили! Мол, доходи парень до нужной кондиции. Я подумал и послал этот РГУ далеко и надолго.
Внезапно я почувствовал, как над днёвкой нависла гнетущая тишина. Лишь неподалёку от нас продолжал журчать светлый ручеёк.
- Тащстаршлейтнант, а вы вначале сказали, что тот солдат-пулемётчик остался жив...
Это ко мне обратился сержант-контрактник. Который здесь, на днёвке всё время молчал.
- Я тебе уже столько раз говорил, что здесь мы все на равных и значит на "ты"! - поправил я его. - Прошло то время, когда мы были на "вы". А этот солдат тоже полностью потерял зрение, но он ещё и парализован. Хоть и частично, но тем не менее! Он плохо ходит. Но зато сочиняет песни, играет на гитаре и сам их поёт. Я для вас даже кассету взял послушать.
Я достал из кармана подарок майора-замкомбрига - маленький диктофончик "Сони" и нажал на кнопку.
- Вот!.. Сейчас для вас прозвучит!.. "Первомайский вальс!"
Я успел всё это проговорить... Затем прозвучал слегка искажённый перебор гитарных струн и сильный молодой голос запел...
Мы пятые сутки от холода злеем,
Вот пятые сутки не спим мы пока.
Здесь вам не разгулье, не танцы-веселье,
Здесь пули танцуют бешеный вальс.
Ночь пеленает глаза, укрывая нас мглой,
Ветер свистит, обвевая нас мерзкой зимой.
Не спи - не теряйся, дождись хотя бы утра,
Ну, а пока - война... война...
Крики "Аллах" кидают нас в нервную дрожь.
Знаю ведь я, что меня просто так не возьмёшь.
Весь в напряженье, снова борюсь сам с собой,
С этой игрой, с низкой игрой, с мерзкой игрой... С этой войной...
Утром пошли в наступленье лишь двадцать ребят
Против тех ста, кто залёг в тех домах.
Бой был неравен и кто-то из наших был сбит.
Но мы положили тогда одну третью их сил.
Бой был жесток, хоть дрались среди нас пацаны,
Кто-то бывалый, а кто-то не видел войны.
Смерть - не игрушка и в фильмах нельзя её внять.
Ну, а пока - война... война...
Весь Первомайск пылает адским костром,
Друг твой лежит, сражённый гранатным огнём.
Он бился, спасая с террора людей,
Ну, а теперь... теперь!.. теперь!
Кто же спасёт очень нам нужных парней?..

Я выключил диктофон и вынул кассету:
- Это из его ранних песен. А теперь он выступает на конкурсах бардовской песни и занимает призовые места.
- А его чем-нибудь наградили?-спросил маленький солдатик.
- Дали орден Мужества. Да что толку от этого ордена, если пенсия у него чуть больше трёхсот рублей?!.. Мы с ним на пару сейчас подали в суд на военкомат. Хотим по Гражданскому Кодексу выиграть возмещение вреда здоровью в размере утраченного заработка. Не знаю, может что-то и получится.
- Ну, да!.. У этих оглоедов тяжело что-то выиграть. Они скорее удавятся, чем лишнюю копейку инвалиду добавят!-вставил кто-то.
Я в этот момент смотрел на ручей и, услыхав эти слова, негромко рассмеялся. Мне захотелось сказать, что шансы выиграть дело всё же есть... Но не успел...
- А кого ещё наградили?-спросил начальник разведки.
- Ну, я вам сперва про Героев дорасскажу. - заговорил я чуть смущённым тоном. - Ну... "Понятное дело", что наш Перебежкин оказался самым главным Героем. Хотя... Как он умчался с наших позиций в начале боя, так он там больше и не появлялся!.. Разве что утром... С рассветом. А вот когда писали другие представления на Героев России, то в штабе получилось так, что майор-замкомбриг должен был сам на себя и составить это представление. Он же тогда служил на должности заместителя командира бригады по воспитательной работе. Вот наш "дядя Миша" и отказался писать бумаги на самого себя!.. Хотя именно он на все сто процентов заработал это звание.
- Это точно! -улыбнулся сержант-контрактник и улыбнулся. -Как вспомню... Как мы с ним...
Тут он внезапно замолчал, густо покраснев... И я, неожиданно для себя, потрепал его за плечо...
- А ещё всем офицерам и прапорщикам добавили по звёздочке на погоны. Кроме одного... Ордена понадавали тоже почти всем. Да-а-а!.. Ещё их наградили именным оружием. Дали всем по пистолету Макарова. Всем, кроме Лёхи Сарыгина. Но Лёха - мужик!.. Он послал всё командование на хер и написал рапорт на увольнение из армии. Уж кто-кто, а он это наградное оружие заслужил честно. А его просто обошли. Ведь Лёхин пистолет достался самому главному из штабных.
- Ну, наши штабные никогда не упустят своего шанса что-то ухватить на халяву! - с иронией прокомментировал доктор. -Это начальник штаба что ли?
- Сам комбриг! -проворчал я. - Он вычеркнул Лёху Сарыгина из общего списка и вписал свою! Ну, "действительно!" Какая на фиг разница?!.. Был Алексей Сарыгин, стал Алёша Попович! То есть не богатырь старинный... А доблестный командир 22-ой бригады спецназа полковник Алексей Попович!..
- Да-а... - со вздохом произнёс начальник разведки. - Мельчает народ! Раньше с такой фамилией и именем... Человек вёл бы себя... Очень достойно!
- Но это же раньше!.. -возразил ему я. -Такое было возможным... А сейчас... Ну, "подумаешь", что Лёха в 4 часа ночи стрелял по боевикам под Первомайским, а комбриг Попович в это же время... Даже со своей женой уже не боролся!.. А просто спал под её боком!.. В городе Аксай, что под Ростовом на-Дону!.. А потом ещё и вписал себя в список награждаемых с формулировкой "За проявленное в бою мужество и личную храбрость!" Неприятно конечно... Но этим сейчас уже врядли кого удивишь. Бывает и похлеще!
- Но это же полнейшая деградация! - возмутился начальник разведки. -Это уже не армия получается... А чёрт знает что!
Внезапно я вспоминаю ещё один "эпизод".
- Чуть не забыл!.. Ещё именным пистолетом не наградили прапорщика, ну, которого Гамлетом зовут!.. Он ведь в тылу с Лёхой Сарыгиным и бойцами прикрывал отход остатков моей группы. Его тоже из гранатомёта ранили, в руку!.. И она перестала нормально работать. Ну, а начальство наверное подумало, раз рука не действует, то значит и наградное оружие особо так не нужно. Ему дали ещё послужить в бригаде на должности старшины роты, а потом уволили из армии по причине инвалидности.
- А ты? - спросил лейтенант.
- А я как был старлеем, так им и уволился!.. - ответил я просто и без ложной стеснительности. - Когда в батальоне всем "участникам Первомайских боёв" присваивали досрочные звания, тогда я лежал в госпитале. Комбат про меня конечно же помнил, но в списки награждаемых я не попал!.. Видимо, Перебежкин помнил про меня, ну, очень уж хорошо!.. То есть никак не мог забыть!..
- Ну, да!.. Особенно тот момент, когда ты стоял на тропинке и не уступал ему дорогу!
Я негромко рассмеялся и махнул рукой.
- Да ладно!.. Он же всё-таки "умчался в ночную даль"!.. - улыбнулся я и продолжил дальше. - Потом меня уже в бригаде прокатили, причём несколько раз!.. Когда подошёл срок получать звание капитана. Потом, когда я стал увольняться, тогда сам командующий округом на представлении на моё увольнение написал свою резолюцию: "Подготовить новое представление с присвоением звания капитан". При увольнении, оказывается, такое было возможным! И все мои бумаги вернулись в штаб бригады. Но тут Командующего перевели в Москву, я думал, что его резолюция остаётся в силе. Но при новом командующем Казанцеве меня втихаря и уволили. То ли нашим штабным крысам было лень написать новое представление... То ли...
Я замялся... Не зная, стоит ли мне говорить о такой мелочи...
- Ну, ты договаривай-договаривай! -воскликнул лейтенант. - Что там ещё может быть такого?
Я решил не скрывать ничего и продолжил своё "повествование":
- Да я там слегка поколотил нашего нового начфина!.. Хоть у него и такая фамилия... Калливухо!.. То есть, ну, никак не захочется руки об него марать!.. Но всё же пришлось! Попинать его... Пару раз!
- За что? - прозвучала сакраментальная фраза.
- Да я же в госпитале до декабря лежал. - объяснял я. - Почти год!.. А этот финик каждый месяц мне недоплачивал! С меня и так уж алименты, 25 процентов удерживали. А этот гадёныш... Ещё процентов десять... Недодавал!.. Мои родители в мае переехали в Ростов, пенсии свои не получали, сестра без работы... И половина моей зарплаты оставалась им, а вторую они отправляли мне в Москву!.. Мы с Леной... Ещё надо импортные лекарства самим покупать. У меня после антибиотиков авитаминоз страшенный... А из овощей и фруктов... В день мы могли тратить только десять тысяч! Старыми!.. Как раз на килограмм помидоров или килограмм моркови...
Мне не очень приятно вспоминать своё госпитальное прошлое... И, наверное, поэтому мой голос начинает чуточку дрожать... И я откашливаюсь.
- В общем... Когда я приехал в бригаду, попросил все ведомости... Тогда-то и выяснилось. Комбат Перебежкин не включал меня в свой ежемесячный приказ на получение надбавок за службу в разведке и за особые условия. Начфин недоплачивал мне за знание иностранного восточного языка и ещё по какой-то надбавке... Вместо 50 процентов от оклада платил 25... Так он потом ещё и выступать начал!.. "Да вы нам спасибо должны сказать!". Вот я и не выдержал!.. "Отблагодарил"...
- А за что ему спасибо? - спросил наш военный доктор. - За то, что он тебе недоплачивал?.. То есть за его воровство?!
- Ну, я так думаю... - сказал я, криво улыбаясь. - За то, что он моей маме мою же зарплату выдавал... Без...
- Да это!.. - вспылил лейтенант.
Однако доктор удержал его своим жестом.
- Тогда же офицерам зарплаты задерживали! - пояснил я. - И только мою зарплату он выдавал более-менее регулярно. Наверное, он именно это и ставил себе в заслугу!.. Хоть и не всю... Но ведь... Зато без задержки!
Мне, честно говоря, уже стало тягостно рассказывать про свои личные неприятности. Однако же... В моей жизни они имели место быть и из моей памяти их уже не вычеркнуть.
- Правда, увольнялся я с другой должности. То есть с более высоким окладом. Это начальнику штаба бригады спасибо!.. Не то что другие брехуны. Он сейчас в Москву перевёлся. А вместо него начальником штаба бригады стал Рыббак.
Эта фамилия слетела с моих губ как-то непроизвольно. Хоть я и старался поменьше её вспоминать... А уж тем более и произносить.
- Это тот самый? - спрашивает лейтенант.
Мне не хочется говорить об этом... Но меня уже... Как бы знобит.
- Тот самый!.. -г оворю я, стараясь унять внезапно охватившую меня дрожь. - Который меня бросил тяжелораненого. Совершенно слепого!.. Не Златозуб, а именно он бросил! Ведь вечером был отдан боевой приказ, что подносом боеприпасов и эвакуацией раненых занимаются группы из 8-го батальона. Златозуб меня перевязал и оставил на этого козла. А он смылся сам и даже солдат не прислал. "Ну, ладно. Находись пока здесь!"
Опять не в силах сдержаться... Я довольно-таки зло передразнил "того самого". Это во мне продолжала бурлить водочка.
Успокоившись, я заговорил снова:
- А Валере наш комбат Перебежкин приказал отойти с группой. Вот он и отошёл к пехоте. А с ними и этот Рыбак, И Скрёхин, и Мороз, и Перебежкин... Так они все и ушли... Унесли с собой контуженного замкомбрига... А меня оставили... Наверное подумали, что я уже "готов". А если б я оттуда не ушёл... От этой их рощицы!.. Они же там подорвали свои боеприпасы!.. "Шмели", ОЗМки, пластид... Да меня бы там!.. Изрешетило бы осколками от ОЗМок!.. Как дуршлаг! Или...
Тут меня остановили.
- Ну, хватит об этом! - сказал наш доктор. - Надо бы чайку, наверное?..
И мы занялись более мирными делами. Вновь разожгли костёр, кто-то притащил сухих веток. Чайника или котелка здесь не было и в огонь положили пустые консервные банки. Вскоре в воздухе запахло жареным - то внутри банок выгорали остатки жира и каши.
Увы... Но все эти хлопоты опять напомнили о тех днях. Причём, напомнили не только мне... Но и всем остальным мужикам.
-А что ещё болтают про тот бой?- спросил солдат-связист.
Я огляделся по сторонам и увидел... Что все присутствующие смотрят на меня. Смотрят внимательно и выжидающе.
- Наш комбат Перебежкин решил показать всем свою... То есть перед поступлением в академию такую статью в журнале "Солдат удачи" накалякал!.. Обалдеть можно. Оказывается, на пути боевиков было установлено минное поле и все мины сработали. От первой группы ещё до подхода боевиков осталось только 5 человек, которые быстро-быстро побежали в тыл. В образовавшуюся брешь хлынули боевики. А остальные наши разведгруппы раскрылись как створки ворот и по приказу комбата с двух сторон в упор расстреляли чеченцев. Ну, прям как стадо баранов. И вот что!.. Интересно, что наши при этом кричали?!.. Цоб-цобэ?!.. Или...
- Так вообще-то... Быкам кричат!
- Ну, или как-нибудь по-другому!.. Хащ-хащ!..
- Э-гэ-гей-гали-гали!.. Как в "Кавказской пленнице!"
Когда послышались негромкие смешки... Я подождал немного... И заговорил опять...
- А я, оказывается, получил тяжёлое ранение ещё до того, как радуевцы подошли к моему рубежу. Мол, они сперва наткнулись на "упорнейшее сопротивление" второй группы и поэтому были вынуждены сместиться влево. А там и я!.. Стою и Торгую своим едалом!.. То есть выставляю наружу свою голову... Пока не получил... И только потом начался этот бой!.. Вот такие вот... Дела... А в конце статьи "мой благодетель" пишет, что весь свой гонорар передаёт мне - лейтенанту Зарипову, полностью потерявшему зрение в этом бою. Испоганил всю картину и думает, что я из-за его подачки буду молчать.
- И ты конечно же не промолчал?
- А я опять!.. - отвечал я. - Опять немного обиделся и в суд подал на этот журнал "Солгать наудачу", может чего и высудим.
- Ну, ты даёшь! - засмеялся доктор и откинулся на спину.
- Они там что, совсем с ума посходили? - раздражённо сказал наш товарищ полковник. - Так и хочется им мозги вправить!..
- Да я бы не сказал, что эти вруны - дурачки!.. - внезапно вспомнив давно мучавшую меня мысль, я начал говорить медленнее. - Вот, например, начальник кизлярской милиции, который всё сокрушается и переживает, как же это боевикам удалось беспрепятственно уйти из Первомайского?!.. Он же фактически проспал, то есть допустил нападение и захват города боевиками Радуева. Следовательно как главный мент города должен был отвечать за своё раздолбайство!.. А он, чтобы отвлечь внимание от своей шкуры, начинает рассуждать о беспрепятственном уходе боевиков из Первомайского.
- Как в пословице. Вор громче всех кричит: "Держите вора!" -вставая от затухающего костра, говорит сержант-контрактник.
Он зачёрпывает в чёрные-пречёрные банки воду, промывает их изнутри... Затем набирает в эти две банки чистой воды и идёт ставить их на горящие угли.
- А так оно и получается!.. У каждого действия есть своя мотивация! - продолжаю я, глядя на ручей и действия своего сержанта.- С Перебежкиным тоже всё ясно: хотел перед академией в лишний раз выпендриться и попутно свою заднюю часть прикрыть этой статьёй. Полкан-десантник, может даже и не догадывался, кого он к нам тогда привёл, а выступает по телевидению, чтобы показать свою значимость - мол, не зря я Героя России получил. Этот продажный журналист тоже частенько выступает с обвинениями против армии и рассказывает, как этот "Град" сравнял всё Первомайское с землёй. Видно чувствует, что грешок-то есть за душой.
- Да у таких и души-то нет! - приподнявшись на правом локте, доктор сплюнул в сторону.
- Это уж точно!-согласился с ним я. - Но вину за своё предательство он за собой чует. Поэтому и сучит своими ножками. Но меня в этой истории больше всего интересует этот генерал Михайлов. А он-то для какой цели такую дезинформацию запускает, что это наша авиация нанесла мощный удар по прорывающимся чеченцам, что радуевцам был предоставлен проплаченный "зелёный коридор", что боевики беспрепятственно ушли из села. Ему-то какая выгода брехать на всю страну?
- А может он хочет прикрыть то, что эта "Альфа" отказалась штурмовать село?-предположил лейтенант.
-Непохоже. Да и сама "Альфа" уже не скрывает, что она отказалась от штурма. Я думаю, что тут другая причина. Может помните, что за несколько дней до штурма села в Первомайское вместе с журналистами прошёл один комитетчик, ну, который и определил, что заложники содержатся в мечети. Я точно не знаю сколько людей было с этим журналистом, один или двое. У меня такая мысль, что боевики взяли в заложники именно этого гэбешника и пригрозили его убить, если журналист не выполнит их приказание разведать наши позиции. Вот этот газетчик и отработал на чеченцев по полной программе.
- Тогда получается, что этот генерал Михайлов должен был знать про факт вербовки боевиками этого журналиста.-задумчиво произнёс начальник разведки.Что-то слишком круто получается.
- Ну, такой оборот событий мало кто мог предусмотреть. Но ведь многие журналисты находятся на подписке и втихую работают на нашу безпеку. А для чего же их тогда пропустили в село? Хоть этот журналист и говорит, что потайными тропками пробрался в село... Так вы же сами знаете, что вокруг села голые поля, а подходы к камышовым зарослям хорошо нами просматривались. Получается, что этот журналист мог тайно контачить с этим генералом, который был начальником пресс-центра всей операции. Да и с ним могли в село направить сотрудника, который мог бы очень хорошо обращаться с фотоаппаратом и видеокамерой. А ведь такие навыки есть не у всех оперативников.
-Выходит этот журналюга был двойным агентом?! - лейтенант недовольно глядел себе под ноги. - Да-а-а... Задал ты нам задачку! А почему этот журналист не наврал чеченам?
- Это его надо бы спросить. Ты же сам видел, как боевики шли в атаку на наш вал в полный рост и очень уж спокойно. Не пригибаясь и не перебегая. Да и чеченцы тем и отличаются, что обязательно постараются выполнить свои обещания, а тем более угрозы. А журналист - это заметная фигура в столице и жить он хочет так же как и все... Люди.
Я чуть было не сказал слово "мы". Но через секунду-другую проговорил слово "люди". Но эту мою заминку уже заметили...
И наш доктор, лёжа на спине и задумчиво глядя в небо, говорит тихо и твёрдо:
- А мы тоже не торопились умирать...
Я хотел было что-то сказать, но внезапно подступивший к горлу ком не дал это сделать.
Тут начальник разведки 58 армии поднял свою голову и пристально посмотрел мне в глаза.
- Ну, и что ты будешь делать?
Все остальные тоже смотрели на меня.
Я с усилием проглотил этот предательский комок, слегка прокашлялся, а потом сказал негромко и чётко:
- Сначала попробую добить этого гада через Генпрокуратуру. Это ведь она занимается уголовным делом по Первомайскому.Хотя полной уверенности нет. В том фильме, где генерал Михайлов говорил про "проплаченный "зелёный коридор"... В том фильме выступал один следак по особо важным делам, который вёл дело Радуева, а фамилия его то ли Попов, то ли Распопов... Который тоже недоумённо разводил руками и всё никак не мог понять, как же это именно Радуеву удалось вместе со всеми заложниками спокойно покинуть село. Если эти следователи из Генеральной Прокуратуры станут заминать это дело с журналистом, то тогда и станет всё окончательно ясно... Что дело здесь тёмное...
- Дело ясное - что дело тёмное! - невесело пошутил старший лейтенант, бывший ранее связистом.
- А ты не боишься, что он может с ними до сих пор контачить? - всё также лёжа на спине спросил доктор.
- Всё может быть.- медленно ответил я. - После первой войны он не раз с ними встречался. То радиостанции и спецснаряжение для их антитеррористического центра привезёт... То ещё чего нибудь сделает для них... Хорошее...
- Это что за центр ещё такой? - удивлённо спрашивает меня товарищ полковник.
-После первой войны чеченцы сделали у себя антитеррористический центр, который должен был заниматься борьбой с терроризмом. А руководил этим центром никто иной, как Хункар-паша Исрапилов! Который во время рейда Радуева на Кизляр был у него как бы военным руководителем. То есть сам Радуев занимался политическими вопросами, а Исрапилов организовывал и командовал боевыми операциями всего их отряда.
- То есть этот журналист после войны встречался с ним?
- Я же вам говорю: не только встречался, но и помогал им закупать для их же антитеррористического центра радиостанции, амуницию, спецснаряжение и прочую дребедень. Причём, всё это делалось под видом помощи новому спецподразделению демократической Ичкерии, которое будет отважно бороться с террористами и другим уголовным элементом. А потом началась вторая чеченская война и нетрудно догадаться, против кого использовались это спецснаряжение и эти радиостанции!.. Про поставки оружия ничего слышно не было... Но ведь сейчас за деньги можно купить очень многое.
- Чудеса, да и только! - пробормотал кто-то.
Я смотрел на ручей и почти уже затухший костёр. Про чай уже никто не вспоминал.
- А на тебе это может как-то отразиться? Ну, я имею в виду чеченцев... - спросил меня всё такой же молодой лейтенант.
- Ну, на меня ещё в феврале 2000 года было покушение!.. - сказал я. - Когда меня били только по голове, по пустой глазнице и уже бессознательного хотели задушить. Но я вовремя очнулся, смог укусить нападавшего за руку и вырваться. Затем я добрался до своего Макарова и отпугнул им этого гада. Тогда я получил сотрясение мозга и закрытую черепно-мозговую травму... Ну, потом ещё полечиться пришлось... Где-то с годик...
- Ни хрена ж себе! - от этого известия контрактник даже вскочил на ноги и пнул полупустую банку.
Она попала прямо в костёр. На остывающих углях зашипела вода, выплеснувшаяся из прилетевшей банки и нескольких других... Свалившихся от её удара на бок.
- И это вдобавок к тому тяжёлому ранению!? - профессионально уточнил доктор. - Неужели не видно было, что слепого бьют?
В наступившей тишине было слышно, как продолжают шипеть залитые водой угли.
- Да всё было видно. Потому и били по пустому глазу! - негромко и невесело расмеялся я. - Да мне-то ещё повезло! Моего тестя арматуринами так избили, что проломили череп и потом пришлось удалить часть его мозговых тканей. А ведь ему уже за 60... Сейчас, скажем прямо и честно, он доживает свои дни... Такие травмы просто так не проходят... А через 5 месяцев избили уже моего двоюродного брата. И везде один и тот же почерк: бьют тяжёлыми предметами и только по голове. И никаких свидетелей, а тем более виновных...
- Вот гады!.. - выругался старлей-связист. - А они ведь предупреждали, что после войны будут убивать наших офицеров и их родственников...
- Это ты зря. Вот на чеченов-то я как раз и не думаю. Ну, не станут они охотиться на одинокого и слепого инвалида. Чехи ведь считают себя бойцами, а не шакалами. Я более чем уверен, что это работали по заказу наших местных ворюг с большими погонами, которым я мешаю обкрадывать остальных инвалидов войны. Ведь эти чиновнички на нашей крови такие деньги имеют!.. Бешеные!.. Они строят для себя здоровенные особняки, ездят на дорогущих джипах, отдыхают на Канарах...
- Ну, а ты их, наверное, хочешь отправить на нары?! - с некоторой долей иронии спрашивает товарищ полковник.
- Да, ну, что вы!.. Я не хочу...- скромно отвечаю я.-Я уже пытаюсь это сделать... Это конечно не так-то просто... А что делать?! на войне - как на войне!.. Путёвки, чтобы подлечиться в санатории они мне не дают. Деньги у меня воруют. Вот и приходится воевать.
- Ну, и кто побеждает?-уже серьёзно задаёт вопрос начальник разведки. - Ты ведь один, а их сколько?!
- Да. Их много, а я один. Вот на меня напал один отставной майор, которого менты теперь пытаются отмазать. Уголовное дело возбудили только через год. Притом ещё и меня признали подозреваемым. Из дела пропадают самые важные документы. Акты судмедэкспертизы мне не выдают на руки уже который год. Повторную независимую экспертизу следователи назначать не хотят. В общем, заминают дело по полной программе.
- Ну, а кто-нибудь из наших тебе помогает? Ну, Стас, например?!
Это о Гарине вспомнил лейтенант, задумчиво разгребавший остывающее кострище. Тогда как мне стало не совсем приятно от этого напоминания.
- Да, понимаешь... - сказал я, невольно поморщившись. - В отношении совершенно слепого человека очень многие люди поступают... Как бы это сказать поточнее?!.. В общем, они раскрывают свою истинную сущность!.. Причём, часто по максимуму. Если человек хороший, то он и действовать будет максимально хорошо... А если нет... То и поступать он будет очень плохо!
Моё объяснение оказалось для лейтенанта не совсем достаточным.
- Так что же Стас? - спросил он, взглянув на меня очень проницательным взглядом.
- Ну, он и раньше вёл себя не совсем хорошо. - отвечал я, не отводя своего взгляда. - Правда, тогда он прикрывался своей якобы хохляцкой жадностью... Всё хиханьки да хаханьки!.. А потом... А потом Стас не стал стесняться и церемониться!... Я уж не помню... Но в какой-то аудиокниге говорилось про дьявола, который всегда стоял за спиной главного персонажа... Который исподтишка ему пакостил и вредил... А когда жизненная ситуация серьёзно изменилась... То теперь-то можно показать своё настоящее лицо! Так и Стас! Он теперь на любую голову встанет, лишь бы возвыситься.
- Да, ну! - воскликнул лейтенант. - Не может такого быть!
- Я тоже поначалу не хотел в это верить. - ответил я, глубоко вздохнув. - Но факты, как известно, вещь упрямая! Можно наговорить сто тысяч слов... Но один-единственный фактик их опрокинет окончательно и бесповоротно! Так и со Станиславом Анатольевичем!.. Поначалу он всё также простачком прикидывался: прийдёт в госпиталь к кому-нибудь и на халяву все продукты сожрёт! А потом извиняется: Ну, ты, брат извини!.. Я же хохол!.. А когда он ко мне пришёл...
-Так он и тебя объел?-засмеялся старший лейтенант -связист.
-А ты думаешь, что он поскромничает?-тоже рассмеялся я и сказал уже серьёзно.-Да хрен с этой едой!.. Мне тогда от другого было намного неприятней! Стас позвонил мне в Москву через коммутатор, я так обрадовался, а он мне в-открытую заявляет, что пока я там ночью в камышах тарился, он от толпы духов отстреливался. Видимо, он там перед кем-то из штабных выпендривался... Но мне-то обидно такое слышать! Это я-то... Там "тарился"! Тяжелораненый, контуженный и слепой!
- Может он не со зла такое брякнул? - предположил лейтенант. - Всяко может быть! Или выпил?!
Но я категорично помахал своим указательным пальцем:
- Стас позвонил в обед и был он абсолютно трезвый!.. Но... Слушай дальше!.. Я его тогда попросил проверить начисление мне зарплаты, он мне по телефону торжественно пообещал, но в следующем месяце итоговая сумма ещё меньше! Ну, думаю: ладно... Рука у него прострелена, не смог посчитать карандашом в столбик... Потом Стасюга приехал в госпиталь, я ему ещё больше обрадовался! Шутка ли, семь месяцев не виделись! После такого боя... Ну, и пусть с пустыми руками, ну, накормили мы его чем могли... Не жалко!.. Но мне-то интересно услышать про мужиков и солдат, как там батальон и бригада... Ведь в этом госпитале всё на нервах... А он в-открытую злорадствует: "Я - уже капитан, всем досрочно присвоили по звёздочке, а тебе не дали!.. А-а-а!" Ну, чисто сельский дурачок!.. Мол, и что с такого возьмёшь?!..
- Может это у него... Просто так получилось?! -говорит лейтенант и опять ковыряет палкой в углях.
- Да таких вот случаев знаешь сколько было?! - отвечаю я с усмешкой. - Понятное дельце, что я совершенно слепой и всё такое прочее... Но сколько же можно терпеть такое?.. Да и нельзя так!
- Так он тебе вообще никак не помогал? - спрашивает доктор и негромко вздыхает.
Мне кажется, что я его сейчас хорошо понимаю... Действительно ведь... После утраты зрения любой человек становится совершенно другим... Да и для центральной нервной системы это колоссальнейший стресс.
- По мелочи он мне конечно же помогал. - говорю я и улыбаюсь. - Как-то он мне дырку в стене просверлил. Я тогда в новой квартире на балконе бельевую верёвку вешал и первую дырочку сам просверлил. Тут Стас в гости пришёл, а мне нужно определиться с местом второго крючка... Тогда он действительно мне помог: наметил место и даже просверлил электродрелью эту дырку! Всё остальное я сам доделал: забил дюбель, вкрутил крючок и натянул верёвку!.. Наощупь, конечно... Стас мне и по-другим вопросам помогал... Всё по мелочам! Один раз мы с ним съездили по моему делу с Военведа на Западный Жилмассив, причём, на его личном Фиате!
- Ну, вот видишь! -говорит мне обрадовавшийся лейтенант. -Значит, ещё не всё потеряно?! Со Стасом-то!
- Слушай дальше! Когда в бригаде намечался какой-нибудь праздник, мне заранее звонили и предупреждали, что вышлют за мной УАЗик. Я жду-жду, но машины всё нет и нет!.. Наконец-то приезжает этот УАЗик, старший машины Стас: "Алик, я за тобой! Но учти, что нам надо проехать целых сорок километров, а мероприятие в бригаде уже началось!.. Так что, ты подумай!.. Ехать или не ехать!? Потому что мы приедем, в лучшем случае - к окончанию!" Естественно, я отказывался. И так...
- Ну, всякое по дороге может быть!
Но я опять покачиваю своим указательным пальцем:
- И так было не раз и не два... Когда это произошло опять, я его спрашиваю прямо: "А ты зачем тогда приехал, если и так уже поздно?" Он мне говорит: "Ну, меня же отправили к тебе! Я не мог не заехать!" Я спрашиваю: "Тебя поздно отправили?" А он мне: "Нет, я выехал вовремя! Ну, по дороге я кой-куда заехал!.. Но я ведь приехал!" А потом я от других людей узнаю, что будто бы Стас приехал ко мне заранее, но это я не захотел ехать в бригаду!.. Вот как это называется?! Ведь потом меня и приглашать перестали. Не говоря уж про УАЗик!
- Не знаю!.. -ответил мне лейтенант. -Это можно назвать... По разному!
- Это называется откровенное издевательство! -говорю я. - Над инвалидом войны 1 группы! Но я тогда... Ну, просто старался не обращать внимания на такие моменты. Неприятно конечно, но ведь у меня тогда других хлопот хватало! А вот ещё!.. Случай... Мы с Леной уже ребёночка ждали, вдруг приходит мне письмо от моей первой жены! Из Рязани. А мы живём в Ростове.
- А как же она адрес узнала?
Но я продолжаю, не отвлекаясь:
- Моя Леночка сразу ко мне с претензиями: "Ты с ней переписываешься?!" Я ей говорю, что мне начхать на эту... Мне от тебя скрывать нечего, можете с мамой прочитать! А там в письме такое! В общем, "мразь размазала грязь" и так далее! А Лена-то уже на седьмом месяце! Беременность была трудная и вдруг такое письмо! У неё слёзы, истерика, потом естественно скандал! Она собирает сумку и уезжает к маме! С письмом этим! Почитала тёща и опять нервотрёпка! А я потом сижу и думаю: как эта "зар-раза длинноносая" узнала мой адрес? Приходит Стас и я спрашиваю его напрямую: "Ты летом в отпуске в Рязани был. Это ты сообщил ей адрес?" Ведь его жена тоже рязанская, тоже Оля и раньше они там встречались. А Стас мне и говорит: "Ну, Маратыч! Ты же меня знаешь! Может быть я, может быть не я! Ты меня знаешь!" Вот как уже ЭТО назвать? Эта зараза решила расстроить мою новую семью... Уже зная, что это письмо я не смогу прочитать сам... И ей помог... То ли сам Стас, то ли его жена... Что врядли... Она грудной жабой вроде бы не страдает... В общем... Как это назвать?
-Может быть случайно так вышло?
Доктор был несколько озадачен и спрашивал он меня негромким голосом.
На днёвке сейчас было тихо-тихо.
- А какая нахрен мне теперь разница: случайно или не случайно? - также негромко отвечал я. - Так что Стас уже проявил себя. Он мог только языком своим болтать, да и то... А по-настоящему помочь - ему, ой, как далеко. Кстати, он теперь живёт в Москве! Его же в "Альфу" взяли инструктором по тактико-специальной подготовке. Может для того, чтобы про Первомайку помалкивал?! Или он действительно стал суперпрофессионалом в нашей тактике?.. Не знаю... Ему дали трёхкомнатную квартиру. Он теперь на недосягаемой высоте и про других сослуживцев вспоминает только по праздникам.
- Да-а! Хохол наконец-то стал москвичом!-прокомментировал доктор карьерный взлёт моего бывшего оперативного офицера.
Моё лицо опять скривилось в пренебрежительной гримасе:
- Москвичи - это те, кто родился и вырос в Москве. А я его называю чмосквичом...
- как-как? Чмосквичом?-удивлённо переспрашивает лейтенант.
- Вот именно - чмосквичом!..- со злой усмешкой говорю я.- Когда изувечили моего тестя, избили брата... Когда над моим трёхлетним сыном издевались... Когда меня обложили почти со всех сторон и даже угрожали убийством... То я задумал перебраться с семьёй в Москву и поэтому попросил Стаса сделать мне временную прописку. Ну, чтобы мы могли отсидеться в Москве... Так он испугался за свою жилплощадь и отказался дать этот штампик в моём паспорте. То есть когда мне понадобилась серьёзная помощь, так он показал свою истинную натуру... После этого я перестал с ним общаться, да и говорить о нём не хочу.
- Не знаю даже что и сказать... - Задумчиво произнёс доктор.- Это ведь Москва. Может он за свою жилплощадь боится? Или за свою семью?.. Ты конечно не обижайся...
- Да я не обижаюсь!.. - Признаюсь я, честно глядя доктору в глаза. - Чего мне на него обижаться?!.. Сам же виноват... Что не разглядел вовремя его истинную сущность... Стоявшего сзади дьявола!.. Просто он и раньше вёл себя не совсем хорошо... Всё время пытался схитрить, извернуться, выставить себя в лучшем свете... Начальство лизнуть... Всё с хиханьками... "Ну, вы же меня знаете!.." А теперь уже не надо никого и ничего стесняться!.. Можно делать всё, что только захочется! И плевать ему на всех!.. С его двадцать какого-то этажа... А что касается этой прописки... То я слышал одну такую поговорку... Если муж обеими руками держиться за большую и пышную звездень... То своему другу он может протянуть только.. Что?
- Свой конец.
- Правильно!.. Может такое кому-то и приятно, но только вот... В общем, я больше не хочу с ним общаться.
- Ну-у... Это ты слишком!
- А что мне ещё остаётся делать? - спрашиваю я. - Изображать крепкую боевую дружбу, уже отлично зная его подлую натуру? Уже убедившись в том, что он за человек?!.. Что рассчитывать на него уже никак нельзя! Может он тогда действительно побоялся за свою жилплощадь или за свою московскую жизнь. Ну, и хрен с ним! Пусть и дальше живёт своей жизнью! Как говорится, вот тебе Бог!.. То есть сам Бог - свидетель, что я поступал и поступаю честно!.. Ну, и... Вот тебе порог!.. То есть иди себе дальше... Своею дорогой.
Опять стало тихо.
- ЧТО-ТО ТАМ У ВАС ТВОРИТСЯ НЕ ТО-о-о...
Это говорит начальник разведки, который всё это время сидел молча. Не вмешиваясь и не погружаясь в полусонное состояние. Как молодой солдат-связист... До сих пор мне не известный...
- Да там у нас такое творится!.. -говорю я. -Наступает окончательный развал государства и деградация людских взаимоотношений... Неприкрытое уничтожение армии и моральное разложение народа... Причём всё ЭТО длится уже не один год и не два... И даже не десять или двадцать лет... А гораздо дольше! Просто сейчас всё это вступило в свою новую стадию... Более лицемерную и цинично-жестокую... Ну, зачем идти на нашу страну войной, если можно натравить друг на друга разные национальности, которые здесь проживают?!.. Зачем тратить деньги на бомбардировки городов с мирным населением, если можно медленно разрушать экономику, а безработные наши люди сопьются или так перемрут?! Зачем воевать и стрелять по нашим гражданам, если их можно загубить отравленными продуктами, плохой водой и недоброкачественными лекарствами?!
-Что-то уж больно круто ты загнул! -сказал мне лейтенант. -Кто там вами теперь управляет?
Наверное... Он осуждал меня за такие мои высказывания... Или же просто не одобрял.
-Да понимаешь, в том-то и дело... -отвечал я. -Что насколько мы себя помним... Коренные народы России никогда не были полноправными хозяевами своей земли. Ну, разве что при купце Минине и князе Пожарском!.. А потом... Избранный царём Романов был из пришлых румын... Потом при Петре Первом сюда толпой повалили немцы, которые прорвались во власть с Бироном и "Екатериной Великой"... Потом нами управляли такие же немцы: цари, генералы, губернаторы и управляющие... Которые никогда нас не жалели... Они там, наверху жировали, а почти всё население жило в качестве крепостных... То есть узаконенных рабов!.. Которых пороли до смерти, забривали на всю жизнь в солдаты... Продавали как скотину... Детей отдельно, мать отдельно... А отец - в солдатах... Воюет с чеченом, туркой или японцем!.. "За Веру, Царя и Отечество!" Ну, разве это не так? Только честно!
Мне не ответили.
- Поэтому когда в 17-м году жидобольшевики пообещали населению свободу, землю, фабрики, заводы, то поэтому за ними и пошло большинство народонаселения. А вот когда все эти Ленины да Троцкие дорвались до власти, то они сперва всех россиян попросту обманули и обобрали... "Экспроприировав" буквально всё!.. Начиная от имущества и городского жилья... Заканчивая выращенным урожаем и крестьянской землёй... А затем, чтобы планомерно истреблять всех недовольных, придумывали всякие там заговоры и подготовки к мятежам... Чтобы расстреливать и сажать самых умных и достойных... Которые могли действительно поднять и повести весь народ на борьбу с ними. Ну, разве это не так?!
- Нет! Не так! -возразил мне начальник разведки. -Но ты сперва договори... А я потом тебе отвечу.
- Хорошо! Я доскажу свою мысль! После 17-го года нам тем более не давали жить, что называется, по-настоящему! Чтобы основная масса народонаселения была забитой и запуганной. И армия наша тогда была огромной, но фактически малообученной! И в Великой Отечественной Войне мы немцев победили не умением, а числом! Из расчета: 5 наших танков к одному фашистскому и по 17 наших убитых солдат за одного убитого гитлеровца! Это нормально или нет?
- Нет, конечно! - был краткий ответ.
- А когда война кончилась, когда наш народ почувствовал свою реальную силу... Тогда опять начались заговоры, подготовки мятежей, борьба с космополитами, ссылки, лагеря и высшие меры наказаний... Только расстрелов стало поменьше!.. А почему? Всё это началось?.. Чтобы опять загнать народ в узду... Чтобы он жил именно так, как ему и указывала правящая компартия!.. Чтобы наш народ так и не смог начать жить по-настоящему!.. То есть в качестве полноправного хозяина своей земли и своей судьбы!
Я замолчал... Затем встал и, зачерпнув кружкой из ручья, выпил холодной воды.
- И всё то, что произошло именно с нами... - продолжил я. - Это тоже результат истинного отношения властей к нашему народу... То есть к нашей армии! В 92 или 93 году наша 12-ая погранзастава отбивалась от афганских и таджикских моджахедов почти сутки!.. А начальству хоть бы хны!.. Ни артиллерийской поддержки, ни авиационного прикрытия, ни срочно высланной подмоги!.. После нашей Первомайки... Во время второй чеченской кампании 6-ую парашютно-десантную роту убивали трое суток!.. А ПЯТИ соседним ротам и командованию двух полков, которые были в 4-5 километрах... Всем им было наплевать!.. Американская атомная субмарина потопила нашу подлодку "Курск", там в кормовом отсеке ещё оставались выжившие моряки... А нашему руководству хоть бы что! Ведь спасённые могли рассказать всю правду!.. А зачем она нашим правителям? Им лишь бы не мешали играть в теннис и получать свою треть от проданных ресурсов, кататься на горных лыжах и воровать бюджетные деньги. И попутно улыбаться нам с телеэкранов!
- А что же наша Первомайка? - спросил со вздохом военный доктор.
- Действительно!.. - улыбнулся молодой лейтенант. - Что там с нашей Первомайкой?
Я посмотрел на его невесёлую улыбку и тоже вздохнул.
- Есть такое понятие как системная ошибка! - сказал я. - Если какая-то система взаимоотношений налажена правильно, то случайная ошибка будет исправлена другими людьми или иными способами... И в общем эта система будет работать правильно, давая хороший результат. То есть эта система окажется эффективной и жизнеспособной! А мы?! Я говорю: Разрешите мины поставить?! Мне отвечают: Нет, кто их потом будет снимать? Я спрашиваю: Разрешите ручные гранаты снарядить?! А мне: Чтобы вы ящики в костре спалили? А как потом эти гранаты вывозить? Я говорю: Давай обстреляю! А мне опять: Не надо, это могут быть наши! Ну, и так далее!.. Вот так... Одна промашка наложилась на другую недоделку... Потом на них же легла новая ошибка... И в конечном итоге... Так оно всё и получилось!.. То есть... Без БТРов и СБРки, без дымовой завесы и мин, без нормального снабжения и регулярного питания... Вот так вот и вышло!.. В конечном-то итоге!.. Через одно место!
- Нда-а... -протяжным голосом изрёк лейтенант. - Получается так, что нам не дали развернуться в полную силу! Если б у нас имелось на руках всё то, что и так уже есть в нашем батальоне... То мы бы тогда... Показали бы террористам такую кузькину мать!.. Что все они там бы и остались!
- Да и мы... - негромко сказал доктор. - А мы бы... В общем...
- То мы бы остались живы и здоровы! - сказал я, всё же договорив мысль доктора.
На мой беспристрастнейший взгляд... Это соответствовало бы истине. Будь у нас радиолокационная Станция Ближней Разведки, мы бы обнаружили боевиков ещё в момент их выхода из Первомайского. Если б нам привезли побольше огнемётов, то мы бы сразу накрыли этих вышедших из села боевиков. Будь у нас БМПешки или БТРы, то при помощи их ночных прицелов мы могли встретить радуевские колонны беспрерывным и массированным огнём ещё тогда, когда они только-только перебрались по мосту через канал. Если б нам прислали побольше гранат к подствольникам, то мы обстреливали бы террористов и на виадуке, и внутри фермы. Будь у нас минное заградительное поле перед валом, то мы бы чувствовали себя намного лучше. Если бы комбат Перебежкин разрешил нам снарядить ручные гранаты дополнительно к штатным, то мы могли бы минут тридцать отбиваться от подошедших к валу боевиков.
- Нда-а-а... - ещё раз выдохнул молодой лейтенант. - Нам не давали и жить по-настоящему... Не дали и сражаться... В полную силу!
- Ну... Что нам теперь?!.. Со всего ЭТОГО?! -проворчали ему в ответ.
- Нам-то... Да... Но тем, кто живёт... Всё ЭТО нужно знать именно им...
- Ну...
Я подумал,что слишком уж загрузил всех присутствующих серьёзной и невесёлой информацией. Хотя они могли и раньше обсудить всё то, что могло помочь нам тогда... В том страшном ночном боестолкновении.
- А если бы мы отдыхали и питались, как положено... - предположил молодой лейтенант. - То мы могли бы управиться своими собственными силами!.. Разве это не так?!
- Так-то оно так... То есть наверное!-отозвался я и всё же замолчал.
Все молчали и думали каждый о своём. Я подумал, что надо бы сменить тему разговора... Уж слишком тягостной становилась эта тишина.
И тут я вспомнил статью из нашей военной газетёнки:
-А ещё наша окружная "Окопная сплетница" брешет, что я будто бы сам подорвался на своей гранате. Мол, выдернул чеку и случайно уронил гранату себе под ноги. Потом наклонился посмотреть, что же с ней такое станет, и тут она сработала. Мне выбило глаза и посекло осколками ноги.
Как и следовало того ожидать, все сразу же зашевелились и посмотрели на мои ноги. Я нарочито громко вздохнул и задрал лёгкие штанины светлозелёного маскхалата. Ноги как ноги,кроме растительности - ничего особенного. Ну... Если смотреть спереди, то чуть кривые...
- "Офицер получил множественные ранения ног."- процитировал я реплику ушлого газетчика из нашего "Брехунка".
Один молодой офицер стоял как раз передо мной.
- Слушай, ты в следующий раз перед приходом к нам ещё по бутылке прибинтуй к ногам!. Ладно? - задумчиво глядя на мои нижние конечности, предложил лейтенант. - У маскхалата штанины широкие, никто и не заметит.
Все расмеялись, а доктор негромко вздохнул...
- Кому что, а им - молодым лишь бы выпить!..
- Да с одной бутылки даже по сто грамм на нос не вышло! - отвечал лейтенант. - От таких новостей тем более выпить захочешь. А организмы у нас молодые и закалённые, так что одной бутылки маловато будет. Или в грелке попробуй. У нас рядом с училищем спиртзавод стоит. Так нам девки местные в грелке спирт носили.
- А то я не знаю!.. - отвечаю я. - Так то же училище, а здесь... Божья благодать.
Хоть я и стараюсь говорить эти слова шутливо и весело, но мне опять становится тягостно на душе. Я-то понимаю, что лейтенант, да и все остальные... Все они были бы рады хоть на какое-то время заглушить свою жгучую тоску по родным и близким... Тем более что у лейтенанта ТАМ осталась юная красавица... Невеста...
Но я ничего не могу поделать и только лишь потише повторяю:
- Да... У вас тут божья благодать...
- Это понятно... А как там наши поживают?-вдруг спрашивает один из них.
- Ну, я точно знаю, что у доктора и начсвязи дома всё нормально. А вот к остальным выбраться... То дела какие-нибудь... То работа, я же ещё работаю... То иногда денег нету... Да и здоровье барахлит. Я конечно постараюсь... Как-нибудь съездить...
И тут я вспоминаю одну женщину... Которая сама приехала ко мне.
-Да-а! Чуть было не забыл! Коленыч!.. -говорю я маленькому солдату. -К твоей матери твои земляки заезжают, которые с тобой в бригаде служили.
Так и не дождавшаяся своего единственного сына мать... Она после тяжёлой потери какое-то время ещё держалась... Однако...
"Однако как-то в одиннадцать часов ночи к ней заявился следователь военной прокуратуры - здоровенный молодой детина с чёрной бородой и наголо обритой головой... Которому будто бы было поручено провести проверку: не стал ли её сын жертвой неуставных взаимоотношений по месту службы, не избивали ли его дембеля, не мог ли он сам наложить на себя руки, не подвергался ли её сын каким-либо насильственным действиям перед смертью?.. Ведь он-де мог всё это написать маме в письме."
Когда этот "следователь" ушёл... Громко захлопнув за собой дверь... Именно тогда и произошло первое расстройство. Захлопнувшаяся дверь стала последним толчком для её расшатавшегося здоровья. Ведь сразу же за этим звуком из-под стареньких кресел, шкафа и дивана полезли огромные чёрные змеи, ужасные чудовища и другие мерзкие гадины... Спасаясь от которых, она выбежала на улицу и бросилась к соседям...
Бедная женщина потом серьёзно заболела, долго лечилась в Психо-Неврологическом Диспансере и... И потом стала инвалидом по этому внезапно проявившемуся заболеванию. Но про всё это я умолчал, старательно избегая пытливого взгляда солдата.
"Тебе этого лучше не знать!.. Извини... А этот "следователь" Я так думаю... Что этот ночной допрос с элементами морального устрашения... Всё это мог инициировать местный райвоенком. Ведь это он призвал в армию Коленкина без законных на то оснований... И когда парня хоронили... То этого военкома проклинали и требовали привлечь к суду!.. Но потом... Стало не до него!.. В общем... Он своего всё же добился!.. Сперва угробил единственного сына, а потом добил и его мать. И помогли ему военные прокуроры, которые, наверняка, не могли не знать того, что рядовой Коленкин погиб в боевой спецоперации. Ведь его маленькое мёртвое тело привезли офицеры и солдаты нашей 22-й бригады. Да и документы... Ты уж прости... Меня!"
А вот съездить к родным сержанта и лейтенанта как-то совесть не позволяла. Всё-таки мои подчинённые...
"Но в этот год обязательно поеду!" -подумал я.
Внезапно в воздухе раздался знакомый громкий гул. Небо было безоблачное и чистое. Но гудение не прекращалось и было оно очень знакомым. Я осмотрелся уже на все триста шестьдесят градусов, но так ничего не увидел. А этот гул всё нарастал... Он всё больше и больше напоминал мне мощное гудение самолётных двигателей... Упорно заставляя меня встряхнуться и что-то делать.
- Ну, мне пора...
Привычно притормаживая подошвами, я начал осторожно спускаться по склону, по которому узенькой змейкой вилась каменистая тропинка. С каждым шагом я шёл всё быстрее и быстрее... Наклон стал более крутым и я почти уже бежал... Как вдруг где-то на середине пути эта узенькая тропинка резко оборвалась и я полетел вниз...
...И проснулся с бешено колотящимся сердцем. Весь в холодном поту я лежал и слушал, как на соседнем военном аэродроме ранним утром прогревают двигатели тяжёлые транспортные самолёты.
Я медленно выхожу на балкон и закуриваю сигарету. Мне радостно от того, что мне приснился такой необыкновенный сон. Да и оттого,что свежий утренний ветер и рёв самолётных двигателей напоминают то славное время, когда звучала команда "по местам", опускалась самолётная рампа и чёрное чрево транспортника или вертушки вбирало в себя разведгруппы спецназа... Готовых высадиться где угодно и работать против кого угодно...
"А РАБОТЫ-ТО... И СЕЙЧАС... НЕПОЧАТЫЙ КРАЙ!"

ЭПИЛОГ.

Различными дорогами идут люди к концу своего пути. Имея свой маршрут, я никогда не допускал даже и мысли о том, что когда-нибудь буду писать мемуары... Но эти строки являются всего лишь точным воспроизведением тех событий, в которых мне довелось участвовать.
Естественно, что всё пережитое за эту неделю наложило отпечаток на всю мою оставшуюся жизнь. быть инвалидом войны 1 группы в нашем государстве - это тяжкое бремя, которое ложится непосильным грузом на плечи изувеченного человека. Но не столько физические тяготы становятся невыносимыми, сколько моральные переживания от общения с окружающими людьми... Которые абсолютно открыто демонстрируют как положительные, так и все свои отрицательные качества...
Я пытался вернуть себе хотя бы малую часть той прежней жизни. Я старался вести себя как и прежде, но всё пережитое изменило не только мою внешнюю наружность, но и моё внутреннее восприятие окружающего мира. Моя внутренняя боль накапливалась во мне и в необходимый ей момент извергалась наружу... Тем самым преображая мою внешнее обличие, попутно расставляя жизненные ценности и её же грязь по своим местам... Ну, и называя вещи своими именами...
Через один год, на поминках некий офицер шутливо напомнил мне, что я так и не почистил его автомат. Я сразу же узнал его по голосу и попытался было подобрать соответствующий обстановке тактичный ответ... Но моя боль уже говорила за меня...
Говорила сквозь самопроизвольно стиснутые зубы:
- Если бы этот автомат был сейчас у меня, то я бы пристрелил тебя, как собаку!
Никогда ещё мои губы не произносили столько лютой и холодной ненависти. Я был поражён своей жестокой реакцией на шутливый тон говорившего. Мне даже стало не по себе. Хоть эти слова были сказаны тихо, но они были услышаны всеми присутствующими участниками Первомайки и родственниками доктора... Которые отлично всё поняли...
Сразу же стало тихо и напряжённо. Как будто погибшие заглянули на свои собственные поминки... Через пять-десять минут я уже ехал в УАЗике домой... И, заново обдумывая в дороге всё сказанное, я внезапно понял, что просто не мог сказать ничего другого... Память о моём погибшем сержанте стала для меня превыше всех мирских отношений с некоторыми...
17 января 1998 года я написал несколько строк предисловия к этой книге. Но на большее у меня не хватило сил. Ознакомившись с февральским номером журнала "Солдат удачи", я попытался писать опять... Чтобы восстановить истинную картину всего произошедшего, но опять не смог...
Как-то в поезде дальнего следования моим попутчиком оказался врач, который смог внимательно выслушать мои переживания по поводу лживых и клеветнических "версий" о событиях в Первомайском. "Словоохотливые участники контртеррористической операции по обезвреживанию банды Салмана Радуева", уже однажды предавшие нас той январской ночью, продолжали предавать меня, моих чудом выживших в этом аду друзей и моих павших товарищей.
По совету этого психолога я изложил на бумаге до мельчайших подробностей всё то, что я делал, говорил, слышал, видел и думал. следуя рекомендациям того же врача, я должен был всё написанное сжечь.
Но, закончив рукопись, я понял, что не смогу это сделать. Мои товарищи прожили яркую жизнь и достойно приняли свою смерть, чему я остаюсь единственным свидетелем. Если бы я сжёг свои воспоминания, то я предал бы своих соратников, отдавших жизнь и за меня, и за всех вас.
Ради того, чтобы полковник Стыцина, капитан Косачёв, старший лейтенант Козлов, лейтенант Винокуров, сержант Бычков, разведчик Коленкин и неизвестный солдат-связист продолжали жить в нашей памяти... Ради того, чтобы лично вы и многие миллионы наших соотечественников продолжали просто жить... Трудно ли, легко ли... Но всё-таки жить... Именно для этого и была создана книга "Первомайка".
Помните нас всех.

Приложение 1.
Генеральному Прокурору РФ.
ЗАЯВЛЕНИЕ.

Генеральной Прокуратурой Российской Федерации расследуется уголовное дело, возбужденное по фактам преступлений, совершенных террористической группой С. Радуева в г. Кизляр и с. Первомайское.
В захваченном селе Первомайское вместе с боевиками находилось двое журналистов, один из которых был отпущен на свободу за несколько часов до прорыва отряда С. Радуева через позиции группы СН ГРУ ГШ Министерства Обороны, которой командовал я.
Во второй половине дня 17 января 1996 года я и мои подчиненные видели, как на наши непосредственные позиции пришли:
1. -п-к Петров, командир отряда десантников из 7 ВДД(г. Новороссийск) боевые порядки которого находились на разрушенном мосту через р. Терек.
2. -невысокого роста, худощавый мужчина лет 30-35, одетый в голубые джинсы, черные полусапожки, темно-синюю болоньевую куртку и черную вязанную шапочку.
Поскольку данного журналиста сопровождал п-к Петров, который командовал соседним подразделением, то мер по установлению личности гражданского лица и определению цели его пребывания в зоне проведения контртеррористической операции проведено не было.
П-к Петров и журналист находились на наших позициях минут 10-15, после чего направились в наш тыл, а далее к дюкеру через р. Терек. Потом они вернулись на позиции п-ка Петрова.
Более на наших позициях никого из посторонних лиц не было. В 3 часа ночи боевики С. Радуева предприняли попытку прорыва на рубеже обороны моей разведгруппы. Отражая нападение боевиков, я видел, как атакующие нас радуевцы в полный рост, не пригибаясь, быстрым шагом шли на наши позиции в атаку. Задавив нас своим численным превосходством, боевики прорвались через наши боевые порядки и сразу же продолжили движение к дюкеру через р. Терек.
При боевом столкновении с боевиками я получил тяжелое ранение и полностью потерял зрение.
Впоследствии мне стало известно, что С. Радуев 17 января вызвал находившихся в с. Первомайское двух журналистов и приказал своим подчиненным взять одного из них в заложники. Второму журналисту С. Радуев и Х. Исрапилов, угрожая смертью заложника-журналиста, приказали проследовать на позиции федеральных подразделений, находящихся на разрушенном мосту через р. Терек и в одном километре севернее разрушенного моста, с задачей собрать информацию о количестве личного состава в подразделениях, вооружении и минных полях вокруг данных подразделений. Для передачи информации журналисту была передана радиостанция типа "Моторола".
После передачи боевикам необходимой информации, взятый в заложники журналист вечером 17 января был отпущен на свободу.
В декабре 2001 года мне стало известно, что продолжающий службу в бригаде ВДВ г. Новороссийск, п-к Петров признает тот факт, что из села Первомайское накануне прорыва пришёл журналист Валерий Яковский, которого он, п-к Петров провел на позиции разведгрупп 22 бригады спецназа, а затем в наш тыл и до дюкера через р. Терек.
Таким образом журналистом, находившимся на позициях моей разведгруппы, была собрана информация о количестве и вооружении личного состава моей разведгруппы, а так же сведения об отсутствии минных полей между нашим рубежом обороны и р. Терек.
Согласно Законодательства РФ, пособничество террористическим группам, выразившееся в передаче террористам сведений о количественном составе и вооружении спецподразделений, участвующих в контртеррористической операции, преследуется в уголовном порядке.
Ввиду недостаточной доказательной базы, я тем не менее считаю, что находящиеся в местах лишения свободы С. Радуев и остальные члены его террористической группы в состоянии дать достоверные показания по вышеуказанным фактам.

В связи с вышеизложенным Прошу Вас назначить проведение
проверки данных обстоятельств и привлечь к уголовной ответственности журналиста, оказавшего пособничество террористам.
21 февраль 2002г.
Зарипов А. М.

Приложение 2
Зарипову А. М.
Генеральная прокуратура Российской Федерации
ул. Б.Дмитровка, 15а Москва, Россия,
ГСП-9, 101999 24.04.02
?14\2-94\02

Уважаемый Альберт Маратович!

Ваше заявление, поступившее в Управление Генеральной прокуратуры РФ на Северном Кавказе, рассмотрено.
Доводы изложенные в заявлении, будут проверены в ходе расследования дела. О результатах расследования Вам будет сообщено дополнительно.

Начальник Управления На Северном Кавказе
государственный советник юстиции 3 класса В.П. Кравченко

Приложение 3
ПРОТОКОЛ ДОПРОСА СВИДЕТЕЛЯ.
7 мая 2002 г.

Старший следователь по особо важным делам Следственного Отдела Управления ФСБ России по Ростовской области майор юстиции Драников А. В. допросил в качестве свидетеля гражданина Зарипова Альберта Маратовича, сообщившего о себе следующее: Зарипов Альберт Маратович, 1968 года рождения 8 ноября, уроженец Бухарской области УзССР, национальность-татарин, гражданин России, женат, образование высшее, со слов не судим. Допрос начат 15 часов 20 минут.
Перед началом допроса свидетелю разъяснены предусмотренные ст.141-1 и 160 УПК РСФСР его права быть допрошенным о любых обстоятельствах, подлежащих установлению по настоящему делу. Свидетель обязан дать правдивые показания, сообщить все известные по делу, ответить на поставленные вопросы.
Свидетель имеет право ходатайствовать о проведении звукозаписи при настоящем допросе, требовать внесения дополнений в протокол допроса и внесения также поправок.
Свидетель предупрежден об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний по ст.307 УК РФ и за отказ и уклонения от дачи показаний по ст.308 УК РФ. Право давать показание на родном языке свидетелю разъяснено. В соответствии со ст.51 Конституции Российской Федерации мне также разъяснено право не давать показаний в отношении моих близких родственников, супруги и самого себя.

По существу заданных вопросов свидетель Зарипов А.М. пояснил
следующее: В январе 1996 года я, будучи командиром 1 разведгруппы 1 роты 3 батальона 22 бригады спецназа ГРУ МО, принимал непосредственное участие в обезвреживании террористической группы полевого командира Салмана Радуева, заблокированного вместе с заложниками в селе Первомайское Республики Дагестан. Позиции моей разведгруппы находились к северо-западу от села и прикрывали подходы к деревянному мосту через Терек и дюкеру через эту же реку.
В феврале 2002 года я обратился с заявлением в Генеральную Прокуратуру РФ, проводившей расследование уголовного дела по факту нападения банды под руководством С. Радуева на г.Кизляр и с.Первомайское Республики Дагестан. В своем заявлении я подробно изложил имеющуюся у меня информацию о пособничестве некоего Валерия Яковского в предоставлении развединформации Салману Радуеву, в результате чего банда С. Радуева получила точные сведения о количестве и вооружении военнослужащих моей разведгруппы, после чего именно на позициях моей разведгруппы бандой С. Радуева был совершен прорыв из осажденного села.
Я полностью подтверждаю сделанное мной ранее заявление и хочу дополнить:
В январе 1996 года журналист газеты "Известья" Валерий Яковский вместе с фотокорреспондентом этой же газеты проник в блокированное федеральными подразделениями село Первомайское, где в это время находился отряд террористов Салмана Радуева вместе с захваченными ранее заложниками. Предположительно он попал в село с 11 по 13 января 1996 года.
В 1997-98году я также узнал из радиосообщений станций "Свобода" или "Голос Америки", которые я прослушивал по своим служебным обязанностям, что уже военный консультант газеты "Новые Известья" Валерий Яковский совершил неоднократно поездки в Республику Ичкерию, где в составе правоохранительных структур независимой республики был создан антитеррористический центр, которым руководил Хункар-паша Исрапилов, ранее в январе 1996года руководившим военной частью нападения отряда С. Радуева на дагестанский г.Кизляр и С.Первомайское. Тогда в 1997-98 году Валерий Яковский под видом оказания необходимой помощи недавно созданному антитеррористическому подразделению Республики Ичкерии доставлял Х. Исрапилову средства связи и другое специальное снаряжение, необходимое, якобы, для пресечения террористической деятельности преступных элементов данной республики.
В декабре 2001 года при общении с журналистом "НТВ" Алексеем Поворцевым я узнал, что в настоящее время журналист Валерий Яковский работает заместителем главного редактора газеты "Новые Известья".
От того же Поворцева А. я также узнал, что полковник Петров, проходящий и ныне службу в бригаде ВДВ в г.Новороссийск, не скрывает и подтверждает то обстоятельство, что накануне прорыва в 15-16 часов 17 января 1996года он лично провел журналиста В. Яковского на позиции подразделений 22 бригады спецназа, то есть непосредственно моей разведгруппы.
Информация о том, что журналист Валерий Яковский совершил пособничество боевикам, предоставив им сведения о моём подразделении, была получена мной в ходе конфиденциального общения с полковником разведуправления СКВО Ивановым З.А. в апреле-мае 1997 года в помещении штаба 22 бригады спецназа. С его слов, эту информацию он узнал в ходе своей оперативной деятельности, проводимой им в Чечне в 1996-1997 годах непосредственно от участников нападения отряда Радуева на г.Кизляр и с.Первомайское в составе данного отряда. К сожалению, осенью 1999года полковник Иванов З.А. был захвачен боевиками и был ими убит.
Другим источником этой же информации является еще один офицер Российской Армии, который предоставил мне сведения, аналогичные той информации от п-ка Иванова З.А. Допрос окончен в 16 часов 40 минут.
Настоящий протокол был набран на компьютере и распечатан мной лично. Дополнений и поправок не имею.
ЗАРИПОВ А.М.
Оригинал настоящего протокола получен 07.05.2002 года. м-ром Драниковым А.В.

Приложение 4.
ЦИТАТА: "Если эти следователи из Генеральной Прокуратуры станут заминать это дело с журналистом, то тогда и станет всё окончательно ясно... Что дело здесь тёмное..."
Ведь этот журналист даже не был опрошен!..

Приложение А.
Начальнику Генерального Штаба ВС РФ генералу армии Квашнину А.В.
от Героя России, инвалида войны 1 группы
Зарипова Альберта Маратовича

ЗАЯВЛЕНИЕ.

В январе 1996 года Вы, как Командующий Северо-Кавказским военным округом, руководили завершающей фазой контртеррористической операции по обезвреживанию отряда боевиков Салмана Радуева, находившегося вместе с заложниками в селе Первомайское Республики Дагестан.
В это же время я, будучи командиром разведгруппы спецназа ГРУ ГШ, вместе со своими подчиненными принимал непосредственное участие в блокировании села и штурме Первомайского 15.01.1996г.
Именно на рубеже обороны моей разведгруппы основной массой боевиков в 3 часа ночи 18 января была предпринята попытка прорыва из осажденного Первомайского.
Поскольку солдаты из моей разведгруппы прослужили в Чечне около месяца, то реальное противодействие наступающим боевикам оказало всего пять человек: -сержант контрактной службы БЫЧКОВ ВИКТОР НИКОЛАЕВИЧ, заместитель командира 1 разведгруппы 1 роты в/ч11879; -лейтенант ВИНОКУРОВ АЛЕКСАНДР АЛЕКСЕЕВИЧ, стажировавшийся в качестве командира разведгруппы спецназа в/ч11879; -старший лейтенант ГАРИН СТАНИСЛАВ АНАТОЛЬЕВИЧ, оперативный офицер 1 группы 1 роты в/ч11879; -майор N., заместитель командира бригады спецназа по работе с личным составом; -ст.лейтенант Зарипов А.М., командир 1 разведгруппы 1 роты в/ч11879.
Поскольку нам никакой поддержки оказано не было, а держались мы до последнего патрона и последней гранаты, то боевики из-за своего численного превосходства смогли прорваться на нашем рубеже обороны. Но только после того, как погибли сержант К/с Бычков В.Н. и лейтенант Винокуров А.А., я получил тяжелое ранение, старший лейтенант Гарин С.А. получил ранение средней степени тяжести, а майор N. был серьезно контужен.
Но нами было уничтожено 62 боевика на поле перед рубежом обороны и еще 20 террористов - непосредственно на самих позициях 1 группы 1 роты. На следующее утро после ночного боя вы лично прибыли на позиции моей разведгруппы и смогли сами убедиться в том, насколько ожесточенным было это ночное боестолкновение.
Вам было доложено, что на пути прорывающихся боевиков насмерть стало всего четверо офицеров и один контрактник и вы тут же отдали распоряжение о представлении пятерых разведчиков к награждению высоким званием Героя Российской Федерации.
Однако военная судьба распорядилась иначе: -майор N. в силу своих высоких моральных качеств отказался от этого звания, поскольку он, как заместитель командира бригады по работе с личным составом должен был написать представление на самого себя... - А на героически погибших сержанта БЫЧКОВА В.н. и лейтенанта ВИНОКУроВА А.А. эти представления на звание Героя России вообще не были составлены.
Некоторые должностные лица штаба бригады посчитали, что погибшим сержанту и лейтенанту будет достаточно и награждения орденом "Мужества" посмертно. ХОТЯ БЫЛ ПРИКАЗ КОМАНДУЮЩЕГО СЕВЕРО-КАВКАЗСКИМ ВОЕННЫМ ОКРУГОМ генерала армии Квашнина А.В. о представлении сержанта Бычкова В.Н. и лейтенанта Винокурова А.А. к награждению высоким званием ГЕРОЯ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ.
Тогда, в январе 1996 года Вы по достоинству и высоко оценили ратный подвиг моих павших товарищей, которые до последнего вздоха защищали нашу РОДИНУ. Понимаю, что им, погибшим защитникам России: сержанту Бычкову и лейтенанту Винокурову, уже ничего не нужно, ни званий, ни наград...
Но восстановление справедливости и правды жизненно необходимо нам, чтобы погибшие, но вечно живые в людской памяти российские Герои своей короткой и яркой жизнью-подвигом учили и воспитывали подрастающее поколение беззаветной и самоотверженной любви к нашей ВЕЛИКОЙ РОССИИ...
Ведь именно ради нашей РОДИНЫ и нас с вами героически погибли Бычков Виктор Николаевич и Винокуров Александр Алексеевич...

В связи с вышеизложенным я обращаюсь к Вам, как к бывшему Командующему Северо-Кавказским Военным Округом и ныне действующему боевому генералу с единственной просьбой:
-ВОССТАНОВИТЬ ИСТОРИЧЕСКУЮ СПРАВЕДЛИВОСТЬ, повторно представив сержанта Бычкова В.Н. и лейтенанта Винокурова А.А. к награждению высоким званием ГЕРОЯ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ (посмертно).
03.10.2002г.
ст. лейтенант в отставке
Зарипов А.М.

Приложение Б.

Уважаемый Альберт Маратович!
Ваше обращение от 03.10.2002 года внимательно изучено начальником генерального штаба ВС Российской Федерации. Принято решение повторно подготовить наградные документы для представления сержанта Бычкова В. Н. и лейтенанта Винокурова А. А. к присвоению звания Героя Российской Федерации посмертно за подвиг, совершенный в бою 17.01.1996 года с бандой С. Радуева у села Первомайское Республики Дагестан.
Решение о подготовке наградных документов доведено 22.11.2002 года до Командующего Северо-Кавказским, Военным округом генерал-полковника Трошева Г. Н.
27.11.1002 года.
Генерал-лейтенант Прядко.

ВОСПОМИНАНИЯ О ВОЙНЕ - Н. Никулин - часть 1

ВОСПОМИНАНИЯ О ВОЙНЕ
Николай Николаевич НИКУЛИН

ПРЕДИСЛОВИЕ

Мои записки не предназначались для публикации. Это лишь попытка освободиться от прошлого: подобно тому, как в западных странах люди идут к психоаналитику, выкладывают ему свои беспокойства, свои заботы, свои тайны в надежде исцелиться и обрести покой, я обратился к бумаге, чтобы выскрести из закоулков памяти глубоко засевшую там мерзость, муть и свинство, чтобы освободиться от угнетавших меня воспоминаний. Попытка наверняка безуспешная, безнадежная... Эти записки глубоко личные, написанные для себя, а не для постороннего глаза, и от этого крайне субъективные. Они не могут быть объективными потому, что война была пережита мною почти в детском возрасте, при полном отсутствии жизненного опыта, знания людей, при полном отсутствии защитных реакций или иммунитета от ударов судьбы. В них нет последовательного, точного изложения событий. Это не мемуары, которые пишут известные военачальники и которые заполняют полки наших библиотек. Описания боев и подвигов здесь по возможности сведены к минимуму. Подвиги и героизм, проявленные на войне, всем известны, много раз воспеты. Но в официальных мемуарах отсутствует подлинная атмосфера войны. Мемуаристов почти не интересует, что переживает солдат на самом деле. Обычно войны затевали те, кому они меньше всего угрожали: феодалы, короли, министры, политики, финансисты и генералы. В тиши кабинетов они строили планы, а потом, когда все заканчивалось, писали воспоминания, прославляя свои доблести и оправдывая неудачи. Большинство военных мемуаров восхваляют саму идею войны и тем самым создают предпосылки для новых военных замыслов. Тот же, кто расплачивается за все, гибнет под пулями, реализуя замыслы генералов, тот, кому война абсолютно не нужна, обычно мемуаров не пишет.
Здесь я пытался рассказать, о чем я думал, что больше всего меня поражало и чем я жил четыре долгие военные года. Повторяю, рассказ этот совсем не объективный. Мой взгляд на события тех лет направлен не сверху, не с генеральской колокольни, откуда все видно, а снизу, с точки зрения солдата, ползущего на брюхе по фронтовой грязи, а иногда и уткнувшего нос в эту грязь. Естественно, я видел немногое и видел специфически.
В такой позиции есть свой интерес, так как она раскрывает факты совершенно незаметные, неожиданные и, как кажется, не такие уж маловажные. Цель этих записок состоит отчасти в том, чтобы зафиксировать некоторые почти забытые штрихи быта военного времени. Но главное — это попытка ответить самому себе на вопросы, которые неотвязно мучают меня и не дают покоя, хотя война давно уже кончилась, да по сути дела, кончается и моя жизнь, у истоков которой была эта война.
Поскольку данная рукопись не была предназначена для постороннего читателя, я могу избежать извинений за рискованные выражения и сцены, без которых невозможно передать подлинный аромат солдатского быта — атмосферу казармы.
Если все же у рукописи найдется читатель, пусть он воспринимает ее не как литературное произведение или исторический труд, а как документ, как свидетельство очевидца.
Ленинград, 1975

НАЧАЛО

Война — достойное занятие для настоящих мужчин
Карл XII, король Швеции

Господи, боже наш! Боже милосердный!
Вытащи меня из этой помойки!

Весной 1941 года в Ленинграде многие ощущали приближение войны. Информированные люди знали о ее подготовке, обывателей настораживали слухи и сплетни. Но никто не мог предполагать, что уже через три месяца после вторжения немцы окажутся у стен города, а через полгода каждый третий его житель умрет страшной смертью от истощения. Тем более мы, желторотые птенцы, только что вышедшие из стен школы, не задумывались о предстоящем. А ведь большинству суждено было в ближайшее время погибнуть на болотах в окрестностях Ленинграда. Других, тех немногих, которые вернутся, ждала иная судьба — остаться калеками, безногими, безрукими или превратиться в неврастеников, алкоголиков, навсегда потерять душевное равновесие.
Объявление войны я и, как кажется, большинство обывателей встретили не то чтобы равнодушно, но как-то отчужденно. Послушали радио, поговорили. Ожидали скорых побед нашей армии — непобедимой и лучшей в мире, как об этом постоянно писали в газетах. Сражения пока что разыгрывались где-то далеко. О них доходило меньше известий, чем о войне в Европе. В первые военные дни в городе сложилась своеобразная праздничная обстановка. Стояла ясная, солнечная погода, зеленели сады и скверы, было много цветов. Город украсился бездарно выполненными плакатами на военные темы. Улицы ожили. Множество новобранцев в новехонькой форме деловито сновали по тротуарам. Повсюду слышалось пение, звуки патефонов и гармошек: мобилизованные спешили последний раз напиться и отпраздновать отъезд на фронт. Почему-то в июне-июле в продаже появилось множество хороших, до тех пор дефицитных книг. Невский проспект превратился в огромную букинистическую лавку: прямо на мостовой стояли столы с кучами книжек. В магазинах пока еще было продовольствие, и очереди не выглядели мрачными.
Дома преобразились. Стекла окон повсюду оклеивали крест-накрест полосками бумаги. Витрины магазинов забивали досками и укрывали мешками с песком. На стенах появились надписи — указатели бомбоубежищ и укрытий. На крышах дежурили наблюдатели. В садах устанавливали зенитные пушки, и какие-то не очень молодые люди в широченных лыжных штанах маршировали там с утра до вечера и кололи чучела штыками. На улицах то и дело появлялись девушки в нелепых галифе и плохо сшитых гимнастерках. Они несли чудовищных размеров баллоны с газом для аэростатов заграждения, которые поднимались над городом на длинных тросах. Напоминая огромных рыб, они четко вырисовывались в безоблачном небе белых ночей.
А война, между тем, где-то шла. Что-то происходило, но никто ничего толком не знал. В госпитали стали привозить раненых, мобилизованные уезжали и уезжали. Врезалась в память сцена отправки морской пехоты: прямо перед нашими окнами, выходившими на Неву, грузили на прогулочный катер солдат, полностью вооруженных и экипированных. Они спокойно ждали своей очереди, и вдруг к одному из них с громким плачем подбежала женщина. Ее уговаривали, успокаивали, но безуспешно. Солдат силой отрывал от себя судорожно сжимавшиеся руки, а она все продолжала цепляться за вещмешок, за винтовку, за противогазную сумку. Катер уплыл, а женщина еще долго тоскливо выла, ударяясь головою о гранитный парапет набережной. Она почувствовала то, о чем я узнал много позже: ни солдаты, ни катера, на которых их отправляли в десант, больше не вернулись.
Потом мы все записались в ополчение... Нам выдали винтовки, боеприпасы, еду (почему-то селедку — видимо, то, что было под рукой) и погрузили на баржу, что стояла у берега Малой Невки. И здесь меня в первый раз спас мой Ангел-хранитель, принявший образ пожилого полковника, приказавшего высадить всех из баржи и построить на берегу. Мы сперва ничего не поняли, а полковник внимательно оглядел всех красными от бессонницы глазами и приказал нескольким выйти из строя. В их числе был и я.
«Шагом марш по домам!» — сказал полковник. — «И без вас, сопливых, ТАМ тошно!». Оказывается, он пытался что-то исправить, сделать как следует, предотвратить бессмысленную гибель желторотых юнцов. Он нашел для этого силы и время! Но все это я понял позднее, а тогда вернулся домой — к изумленному семейству...
Баржа, между тем, проследовали по Неве и далее. На Волхове ее, по слухам, разбомбили и утопили мессершмидты. Ополченцы сидели в трюмах, люки которых предусмотрительное начальство приказало запереть — чтобы чего доброго не разбежались, голубчики!
Я вернулся домой, но через неделю получил официальную повестку о мобилизации. Военкомат направил меня в военное училище — сперва одно, потом другое, потом третье. Все мои ровесники были приняты, а меня забраковала медицинская комиссия — плохое сердце. Наконец и для меня нашлось подходящее место: школа радиоспециалистов. И здесь еще не пахло войной. Все было весело, интересно. Собрали бывших школьников, студентов — живых, любознательных, общительных ребят. Смех, шутки, анекдоты. Вечером один высвистывает на память все сонаты Бетховена подряд, другой играет на гуслях, которые взял с собой на войну. А как интересно спать на двухэтажных койках, где нет матрацев, а только проволочная сетка, которая отпечатывается за ночь на физиономии! Как меняются люди, переодетые в форму! И какой смешной сержант:
— Ага, вы знаете два языка! Хорошо — пойдете чистить уборную!

Уроки сержанта запомнились на всю жизнь. Когда я путал при повороте в строю правую и левую стороны, сержант поучал меня:
— Здесь тебе не университет, здесь головой думать надо!

Первые уроки воинского этикета преподал нам сам начальник школы — старый служака, побывавший еще на Гражданской войне. Маршируя по двору, мы встретили его и, как нас учили, старательно доложили:
— Товарищ полковник, отделение следует на занятия!
— Не следует, а яйца по земле волочит, — был ответ...

А старший политрук, какой был весельчак! На политбеседе он сообщил:
— Украина уже захвачена руками фашистских лап!

А потом, после отбоя, гонял всю роту по плацу. Солдаты громко топали одной ногой и едва слышно ступали другой — это была стихийная демонстрация общей неприязни к человеку, который никому из нас не нравился. Коса нашла на камень — политрук обещал гонять нас до утра. Только вмешательство начальника училища исправило положение:
— Прекратить! — заявил он. — Завтра напряженный учебный день.

Этот политрук потом, когда началась блокада и мы стали пухнуть от голода, повадился ходить в кухню и нажирался там из солдатского котла... Каким-то образом ему удалось выйти живым из войны. В 1947 году, отправившись по делам в Москву, я увидел в поезде знакомую бандитскую рожу со шрамом на щеке. Это был наш доблестный политрук, теперь проводник вагона, угодливо разносивший стаканы и лихо бравший на чай. Он, конечно, меня не узнал, и я с удовольствием вложил полтинник в его потную, честную руку.
Занимались в школе с интересом, да и дело было привычное; всего 2 месяца прошло, как мы встали из-за парт. Нехитрая премудрость азбуки Морзе была быстро освоена всеми. Сверхъестественной армейской муштры не было — для этого не хватало времени. Правда, строевые занятия и уроки штыкового боя доводили курсантов до полного изнеможения. Иногда устраивали парады под музыку. Но оркестр подкачал: это был джазовый ансамбль, мобилизованный и переодетый в военную форму. Вместо строевого ритма он постоянно сбивался на румбу, вызывая многоэтажную брань начальника школы. Парады прекратили после появления немецкого самолета-разведчика, сфотографировавшего это зрелище.
Война тем временем где-то шла. Первое представление о ней мы получили, когда на территорию школы прибыла с фронта для пополнения и приведения в порядок разбитая дивизия. Всех удивило, что фронтовики жадно едят в огромных количествах перловую кашу, остававшуюся в столовой. Курсанты радиошколы были недавно из дома, еще изнежены и разборчивы в еде. Некоторые поначалу не могли привыкнуть к армейской пище. Однажды я проснулся часа в 3 ночи от какого-то странного хруста. Его причина обнаружилась в тамбуре у входа: там стоял Юрка Воронов, сын известного ленинградского актера, и торопливо поедал курицу, доставленную из дома любящими родителями.
Солдаты с фронта были тихие, замкнутые. Старались общаться только друг с другом, словно их связывала общая тайна. В один прекрасный день дивизию выстроили на плацу перед казармой, а нам приказали построиться рядом. Мы шутили, болтали, гадали, что будет. Скомандовали смирно и привели двоих, без ремней. Потом капитан стал читать бумагу: эти двое за дезертирство были приговорены к смертной казни. И тут же, сразу, мы еще не успели ничего понять, автоматчики застрелили обоих. Просто, без церемоний... Фигурки подергались и застыли. Врач констатировал смерть. Тела закопали у края плаца, заровняв и утоптав землю. В мертвой тишине мы разошлись. Расстрелянные, как оказалось, просто ушли без разрешения в город — повидать родных. Для укрепления дисциплины устроили показательный расстрел. Все было так просто и так страшно! Именно тогда в нашем сознании произошел сдвиг: впервые нам стало понятно, что война — дело нешуточное, и что она нас тоже коснется.
В августе дела на фронте под Ленинградом стали плохи, дивизия ушла на передовые позиции, а с нею вместе — половина наших курсов в качестве пополнения. Все они скоро сгорели в боях. Ангел-хранитель вновь спас меня: я остался в другой половине. Начались бомбежки. Особенно эффектна была первая, в начале сентября. В тишине солнечного дня в воздухе вдруг возник гул, неизвестно откуда исходящий. Он все нарастал и нарастал, задрожали стекла, и все кругом стало вибрировать. Вдали, в ясном небе, появилась армада самолетов. Они летели строем, на разной высоте, медленно, уверенно. Кругом взрывались зенитные снаряды — словно клочья ваты в голубом небе. Артиллерия била суматошно, беспорядочно, не причиняя вреда самолетам. Они даже не маневрировали, не меняли строй и, словно не замечая, пальбы, летели к цели. Четко видны были желтые концы крыльев и черные кресты на фюзеляжах. Мы сидели в «щелях» — глубоких, специально вырытых канавах. Было очень страшно, и я вдруг заметил, что прячусь под куском брезента.
Фугасные бомбы, сотрясая землю, рвались вдали. На нас же посыпались зажигалки. Они разрядили обстановку: курсанты повыскакивали из укрытий и бросились гасить очаги пожаров. Это было вроде новой увлекательной игры: зажигалка горит, как бенгальский огонь, и надо ее сунуть в песок. Шипя и пуская пар, она гаснет. Когда все кончилось, мы увидели клубы дыма, занимавшие полнеба. Это горели Бадаевские продовольственные склады. Тогда мы еще не могли знать, что этот пожар решит судьбу миллиона жителей города, которые погибнут от голода зимой 1941-1942 годов.
Бомбежки стали систематическими. Во двор училища угодила фугаска, разорвавшая в клочья нескольких человек, были разбиты здания на соседних улицах, в частности госпиталь (там, где сейчас ГИДУВ). Ходили слухи, что шпионы сигнализировали немецким самолетам с крыши этого здания с помощью зеркала. Ночи мы проводили в укрытиях, вырытых во дворе. Отказали водопровод, канализация. За два часа клозеты наполнились нечистотами, но начальство быстро приняло меры: тому, кто знал два языка, пришлось основательно поработать, а на дворе выкопали примитивные устройства, как в деревне. Потери от бомбежек были невелики, больше было страха. Я сильно перетрусил, когда бомба взорвалась за окном и бросила в меня здоровенное бревно, вышибившее две рамы вместе со стеклами. За секунду до того я почему-то присел, и бревно, пролетев над моей головой, ударилось в стену рядом.
В обстановке всеобщей безалаберности свободно действовали немецкие агенты, по вечерам освещая цели множеством ракет. Одна из ракет взлетела однажды с нашего чердака. Но, конечно, никого обнаружить не удалось, так как все, кто был поблизости, — человек полтораста — бросились ловить ракетчика. Создалась бестолковая и безрезультатная давка.
В начале октября прошедших курс обучения отправили на станцию Левашово для полевой практики. Там, в летних домиках артиллерийского училища, мы прожили месяц. Зима была ранняя. Выпал снег, который уже не исчезал до весны. Практика в основном сводилась к сидению на морозе и радиосвязи между отдельными группами курсантов. Привыкали мерзнуть и голодать. Хотя настоящего голода еще не было. На 300 граммов хлеба в день прожить можно. Но мы собирали желуди, коренья. Мечтали попасть на дежурство на кухню, И однажды первому взводу повезло. Вернувшись вечером, этот взвод блевал на нас, на второй взвод, спавший на нижних нарах: с непривычки ребята объелись и расстроили желудки. Настроение, однако, было бодрое. По-прежнему шутили, даже по поводу нехватки еды.
Левашово находилось вне зоны бомбежек. Но однажды ночью, стоя часовым около склада продовольствия, я наблюдал очередной налет на Ленинград. Это было потрясающее зрелище! Вспышки разрывов бомб, зарево пожаров, разноцветные струи трассирующих пуль и снарядов, дымные протуберанцы, освещенные багровыми отблесками. Все это пульсировало, содрогалось, растягиваясь по всему горизонту. Издали доносился глухой, несмолкающий гул. Земля подрагивала. Казалось, никто не уцелеет в этом аду. Я с тоской и ужасом думал о родственниках, находящихся там. Утром добрый заведующий складом подарил мне ЦЕЛУЮ (!) буханку хлеба. Я съел половину, остальное отнес товарищам. Помню, как наполнились слезами красивые карие глаза одного из них. Фамилия его была, кажется, Мандель...
Однажды мы целую ночь дежурили у рации, сидя в сугробе. Кругом никого не было, и когда в эфире зазвучала немецкая агитационная передача для русских, мы решили ее послушать. Нас поразило не сообщение о разгроме очередной группы войск, не цифры потерь, пленных и трофеев, а то, что диктор называл Буденного и Ворошилова, о которых у нас писали только в превосходной степени, бездарными профанами в военной области. Вообще мы тогда смутно сознавали серьезность положения, понимали, что Ленинград на грани разгрома, но о поражении не думали, и топорная пропаганда немцев не очень на нас действовала. Хотя на душе было достаточно скверно (Чего стоит такой, например, перл немецкой агитации: бей жида политрука. Морда просит кирпича... (надпись на листовке).
Интересно, кто это сочинял, — немцы или перебежавшие к ним русские? А это уж точно русские:
Справа молот.
Слева серп:
Это наш советский герб.
Хочешь жни,
А хочешь куй.
Все равно получишь... по потребности.

Листовки с портретом генерала Власова в немецкой форме вызывали всеобщее острое раздражение и действовали в нашу пользу. Странно, что немцы не могли этого понять. Эти листовки относятся, правда, к 1943-1944 годам.
Можно утверждать, что немецкая агитация подобного рода была организована очень плохо. И это не похоже на немцев, которые умели предусмотреть все мелочи.).
В начале ноября нас вернули в холодные, без стекол, ленинградские казармы. Перед отправкой на фронт ротам было поручено патрулировать по городу. Проверяли документы, задерживали подозрительных. Среди последних оказались окруженцы, вышедшие из-под Луги и из других «котлов». Это были страшно отощавшие люди — кости, обтянутые коричневой, обветренной кожей...
Город разительно отличался от того, что был в августе. Везде следы осколков, множество домов с разрушенными фасадами, открывавшие квартиры как будто в разрезе: кое-где удерживались на остатках пола кровать или комод, на стенах висели часы или картины. Холодно, промозгло, мрачно. Клодтовы кони сняты. Юсуповский дворец поврежден. На Музее этнографии снизу доверху — огромная трещина. Шпили Адмиралтейства и Петропавловского собора — в темных футлярах, а купол Исаакия закрашен нейтральной краской для маскировки. В скверах закопаны зенитные пушки. Изредка с воем проносятся немецкие снаряды и рвутся вдали. Мерно стучит метроном. Ветер носит желтую листву, ветки, какие-то грязные бумажки... В городе царит мрачное настроение, хорошо выраженное в куплетах, несколько позже сочиненных ленинградской шпаной:
В блокаде Ленинград, стреляют и бомбят,
Снаряды дальнобойные летят.
В квартире холодно, в квартире голодно,
в квартире скучно нам, как никогда, ха-ха!
Морозы настают, нам хлеба не дают,
Покойничков на кладбище несут.
в квартире холодно, в квартире голодно.
В квартире скучно нам, как никогда, ха-ха! и т. д.

Пост наш был около Филармонии, и какие-то добрые люди — прохожие — сообщили матери, где я. Тут мы успели последний раз встретиться, и она принесла мне кое-что поесть.
В ночь на 7 ноября была особенно зверская бомбежка (говорили, что Гитлер обещал ее ленинградцам), а наутро, несмотря на обстрел, мы маршировали к Финляндскому вокзалу, откуда в товарных вагонах нас привезли на станцию Ладожское озеро. Ночь провели в вагоне, буквально лежа друг на друге. И это было хорошо, так как на дворе стоял 20-градусный мороз. Согреться можно было только прижавшись к соседу. Утром с разбитого бомбами причала нас благополучно погрузили на палубу старенького корабля, переделанного в канонерскую лодку. Переход через Ладогу был спокойный: небо затянуто облаками, большая волна, шторм. Самолеты не прилетали, но мы изрядно промерзли на ветру. Грелись, прижавшись к трубе. Тут я совершил удачную сделку, выменяв у скупого Юрки Воронова три леденца на полсухаря.
В заснеженной Новой Ладоге мы отдыхали день, побираясь, кто где мог. Клянчили еду у жителей, на хлебозаводе. Потом сутки шли по глухим лесам, разыскивая штаб армии. Кое-кто отстал, кое-кто обморозился. В штабе нас распределили по войсковым частям. Лучше всех была судьба тех, кто попал в полки связи. Там они работали на радиостанциях до конца войны и почти все остались живы. Хуже всех пришлось зачисленным в стрелковые дивизии.
— Ах, вы радисты, — сказали им, — вот вам винтовки, а вот — высота. Там немцы! Задача — захватить высоту!

Так и полегли новоиспеченные радисты на безымянных высотах. Моя судьба была иная: полк тяжелой артиллерии. Мы искали его неделю, мотаясь по прифронтовым деревням. Дважды пересекли замерзший Волхов с громадной электростанцией. Питались чем бог пошлет. Что-то урвали у служащих волховской столовой. Там готовилась эвакуация и происходило воровство продуктов. Делалось это настолько открыто и бесстыдно, что директорше неудобно было отказать нам в скромной просьбе о еде. В другой раз на окраине деревни Войбокало (она через считанные дни была сметена с лица земли) сердобольная молодуха вынесла нам на крыльцо объедки ватрушек и прочей вкусной снеди: у нее находился на постое большой начальник — какой-то старшина, он не доел поутру свой завтрак.
Ночевали где попало. То в пустом зале станции Волхов-2 (она была еще цела). Здесь столкнулись с вооруженными людьми в штатском. Это был отряд партизан, которым предстояло идти в немецкий тыл. То у какой-то старушки, на печи. В городе Волхове дыхание войны вновь коснулось нас. Сумеречным вечером проходили мы мимо школы, превращенной в госпиталь. В уголке сада, рядом с дорогой, 2 пожилых санитара хоронили убитых. Неторопливо выкопали яму, сняли с мертвецов обмундирование (инструкция предписывала беречь государственное имущество). Один труп с пробитой грудью когда-то был божественно красивым юношей. Тугие мышцы, безупречное сложение, на груди выколот орел. На правом плече надпись: «Люблю природу», на левом: «Опять не наелся». Это были парни из разведки морской бригады. Первый раз бригада полегла под Лиговом, затем ее пополнили и отправили на Волховский фронт, где она очень скоро истекла кровью... Санитары столкнули трупы в яму и забросали их мерзлой землей. Мы поглядели друг на друга и пошли дальше. (Потом, летом, я видел, как похоронные команды засыпали мертвецов известью — во избежание заразы. Но хоронили лишь немногих, тех, кого удавалось вытащить из-под огня. Обычно же тела гнили там, где застала солдатиков смерть.)
После долгих блужданий, рискуя попасть в руки наступавшим немцам или угодить в штрафную роту как дезертиры, мы добрались до станции Мурманские ворота. Там молодые, розовощекие красноармейцы в ладных полушубках сообщили нам, что они служат в полку совершенно таком же, как тот, что мы ищем. А наш полк найти невозможно, он где-то под Тихвином. Поэтому нам надо проситься в их часть. Начальство, в лице капитана по фамилии Седаш, приняло нас радушно и приказало зачислить во второй дивизион полка. Этот Седаш, большого роста крепыш, лысый, веселый, курил аршинные самокрутки и непревзойденно, виртуозно матерился. Он был способный офицер, только что окончивший Академию, и дело в полку было поставлено, по тем временам, отлично. Достаточно сказать, что в августовских боях под Киришами, когда пехота частично разбежалась, а частично пошла в плен, подняв на штык белые подштанники, полк Седаша несколько дней своим огнем сдерживал немецкое наступление. Вскоре за эти действия он стал гвардейским. Седаш впоследствии стал полковником, успешно командовал артдивизией (под Нарвой и Новгородом в начале 1944 года), но в генералы не вышел — по слухам, был замешан в афере с продовольствием. В 1945 году его тяжело ранило под Будапештом.
Ирония судьбы! Я всегда боялся громких звуков, не терпел в детстве пугачей и хлопушек, а угодил в тяжелую артиллерию! Но это была счастливая судьба, ибо в пехоте во время активных действий человек остается жив в среднем неделю. Затем его обязательно ранит или убивает. В тяжелой артиллерии этот период увеличивается до трех-четырех месяцев. Те же, кто непосредственно стреляли из пушек, умудрялись оставаться целыми всю войну. Ведь пушка стоит в тылу и ведет огонь с закрытых позиций. Но к пушкам обычно ставили пожилых. Молодежь, и я в том числе, оказывалась во взводах управления огнем. Наше место — на передовых позициях. Мы должны наблюдать за противником, корректировать огонь, осуществлять связь. Лично я — радиосвязь. Мы в атаку не ходим, а ползем вслед за пехотой. Поэтому потерь у нас неизмеримо меньше. И полк, в который я попал, сохранился в своем первоначальном составе с момента формирования, тогда как пехотные дивизии сменили своих солдат по многу раз, сохранив лишь номера. Все это я узнал потом. А пока мне выдали 300 граммов хлеба, баланду и заменили ленинградские сапоги старыми разнокалиберными валенками.
Как раз в день нашего приезда здесь срезали продовольственные нормы, так как пал Тихвин и снабжение нарушилось. Здесь только стали привыкать к голоду, а я уже был дистрофиком и выделялся среди солдат своим жалким видом. Все было для меня непривычно, все было трудно: стоять на 30-градусном морозе часовым каждую ночь по 4 - 6 часов, копать мерзлую землю, таскать тяжести: бревна и снаряды (ящик — 46 килограммов). Все это без привычки, сразу. А сил нет и тоска смертная. Кругом все чужие, каждый печется о себе. Сочувствия не может быть. Кругом густой мат, жестокость и черствость. Моментально я беспредельно обовшивел — так, что прекрасные крошки сотнями бегали не только по белью, но и сверху, по шинели. Жирная вошь с крестом на спине называлась тогда KB — в честь одноименного тяжелого танка, и забыли солдатики, что танк назван в честь великого полководца К. Е. Ворошилова. Этих KB надо было подцеплять пригоршней под мышкой и сыпать на раскаленную печь, где они лопались с громким щелканьем. Со временем я в кровь расчесал себе тощие бока, и на месте расчесов образовались струпья. О бане речи не было, так как жили на снегу, на морозе. Не было даже запасного белья. Специальные порошки против вшей не оказывали на них никакого действия. Я пробовал мочить белье в бензине и в таком виде надевал его на тело. Крошки бежали из-под гимнастерки, и их можно было стряхивать в снег с шеи. Но назавтра они опять появлялись в еще большем количестве. Только в 1942 году появилось спасительное средство: «мыло К» — желтая, страшно вонючая паста, в которой надо было прокипятить одежду. Тогда наконец мы вздохнули с облегчением. Да и бани тем временем научились строить.
И все же мне повезло. Я был никудышный солдат. В пехоте меня либо сразу же расстреляли бы для примера, либо я сам умер бы от слабости, кувырнувшись головой в костер: обгорелые трупы во множестве оставались на месте стоянок частей, прибывших из голодного Ленинграда. В полку меня, вероятно, презирали, но терпели. Я заготавливал десятки кубометров дров для офицерских землянок, выполнял всякую работу, мерз на посту. Изредка дежурил около радиостанции. На передовую меня сперва не брали, да и больших боев, к счастью, не было. Одним словом, я не сразу попал в мясорубку, а имел возможность привыкнуть к военному быту постепенно.
Обстрелы первоначально не пугали меня. Просто я не сразу понял, в чем дело. Грохот, рядом падают люди, стоны, брызги крови на снегу. А я стою себе, хлопаю глазами. Часто меня сшибали с ног и материли, чтоб не маячил на открытом месте. Но осколки и шальные пули пока меня не задевали. Очень скоро я нашел свое призвание: бросался к раненым, перевязывал их и, хотя опыта у меня не было, все получалось удачно — на удивление профессиональным санитарам.
В конце ноября началось наше наступление. Только теперь я узнал, что такое война, хотя по-прежнему в атаках еще не участвовал. Сотни раненых убитых, холод, голод, напряжение, недели без сна... В одну сравнительно тихую ночь, я сидел в заснеженной яме, не в силах заснуть от холода. Чесал завшивевшие бока и плакал от тоски и слабости. В эту ночь во мне произошел перелом. Откуда-то появились силы. Под утро я выполз из норы, стал рыскать по пустым немецким землянкам, нашел мерзлую, как камень, картошку, развел костер, сварил в каске варево и, набив брюхо, почувствовал уверенность в себе. С этих пор началось мое перерождение. Появились защитные реакции, появилась энергия. Появилось чутье, подсказывавшее, как надо себя вести. Появилась хватка. Я стал добывать жратву. То нарубил топором конины от ляжки убитого немецкого битюга — от мороза он окаменел. То нашел заброшенную картофельную яму. Однажды миной убило проезжавшую мимо лошадь. Через 20 минут от нее осталась лишь грива и внутренности, так как умельцы вроде меня моментально разрезали мясо на куски. Возница даже не успел прийти в себя, так и остался сидеть в санях с вожжами в руке. В другой раз мы маршировали по дороге и вдруг впереди перевернуло снарядом кухню. Гречневая кашица вылилась на снег. Моментально, не сговариваясь, все достали ложки и начался пир! Но движение на дороге не остановишь! Через кашу проехал воз с сеном, грузовик, а мы все ели и ели, пока оставалось что есть... Я собирал сухари и корки около складов, кухонь — одним словом, добывал еду, где только мог.
Наступление продолжалось, сначала успешно. Немцы бежали, побросав пушки, машины, всякие припасы, перестреляв коней. Убедился я, что рассказы об их зверствах не выдумка газетчиков. Видел трупы сожженных пленных с вырезанными на спинах звездами. Деревни на пути отхода были все разбиты, жители выгнаны. Их оставалось совсем немного — голодных, оборванных, жалких.
Меня стали брать на передовую. Помнятся адские обстрелы, ползанье по-пластунски в снегу. Кровь, кровь, кровь. В эти дни я был первый раз ранен, правда рана была пустяшная — царапина. Дело было так. Ночью, измученные, мы подошли к заброшенному школьному зданию. В пустых классах было теплей, чем на снегу, была солома и спали какие-то солдаты. Мы улеглись рядом и тотчас уснули. Потом кто-то проснулся и разглядел: спим рядом с немцами! Все вскочили, в темноте началась стрельба, потасовка, шум, крики, стоны, брань. Били кто кого, не разобрав ничего в сумятице. Я получил удар штыком в ляжку, ударил кого-то ножом, потом все разбежались в разные стороны, лязгая зубами, всем стало жарко. Сняв штаны, я определил по форме шрама, что штык был немецкий, плоский. В санчасть не пошел, рана заросла сама недели через две.
На передовой было легче раздобыть жратву. Ночью можно выползти на нейтральную полосу, кинжалом срезать вещмешки с убитых, а в них — сухари, иногда консервы и сахар. Многие занимались этим в минуты затишья. Многие не возвратились, ибо немецкие пулеметчики не дремали. Однажды какой-то старшина, видимо спьяна, заехал на санях на нейтральную полосу, где и он, и лошадь были тотчас убиты. А в санях была еда — хлеб, консервы, водка. Сразу же нашлись охотники вытащить эти ценности. Сперва вылезли двое и были сражены пулями, потом еще трое. Больше желающих не было. Ночью отличился я. Поняв, что немцы стреляют, услышав даже шорох, я решил ничего не брать, а лишь перерезал сбрую, привязал к саням телефонный кабель и благополучно вернулся в траншею. Затем — раз, два, взяли! — мы подтянули сани. Все продукты были изрешечены пулями, водка вытекла, и, все же нажрались всласть!
У железной дороги Мга — Кириши наше наступление заглохло, а немцы заняли прочные позиции. Здесь, в большой деревне Находы, от которой сейчас не осталось и следа, я встретил новый 1942 год. Конец 1941 был омрачен отвратительным эпизодом. Дня за 3 до этого начальство нашего дивизиона получило приказ выйти в немецкий тыл через брешь в обороне и оттуда корректировать стрельбу пушек. В страшный мороз, по глубоким сугробам, среди девственного леса шли мы километров 20 на лыжах. Ракеты, освещавшие передовую, остались позади. Луна светила. Кругом стояли огромные ели. Наконец, на полянке обнаружились землянки, вырытые еще летом. Решили в них отдохнуть и обогреться. Наступил рассвет, и вдруг кто-то заорал:
— Немцы!
Я находился в крайней землянке и среагировал позже всех. Выбравшись на свет божий, я никого не увидел и только вдалеке, в лесу, мелькали фигуры моих убегавших однополчан. Мне оставалось лишь идти вслед за ними. Под елкой меня встретил напуганный лейтенант с наганом наизготовку.
— А немцы?
— Не знаю, не видел...

Оказалось, что была паника, все побежали, а начальство раньше всех. Все бы ничего, да в горячке в землянке забыли рацию. А я-то и не знал! Решили вернуться. Но теперь оказалось, что немцы действительно заняли наше место. Завязалась перестрелка и мы ретировались, несолоно хлебавши. Рация была потеряна, приказ не выполнен. Перед Новым годом последовали репрессии. Приехал следователь, были допросы. Нашелся козел отпущения — начальник рации, симпатичный сержант Фомин. Потом состоялось заседание трибунала — спектакль с заранее предопределенным финалом. Финал, впрочем, оказался лучше, чем мы ожидали — Фомин и еще один солдат, укравший мед у хозяйки в Находах, получили по 10 лет тюрьмы с отбытием наказания после окончания войны. Барданосов (так звали укравшего мед) вскоре искупил свою вину: пуля пробила ему легкое. Выжил ли он, не знаю. Фомин же долго и хорошо служил с нами, и, очевидно, позже его реабилитировали. Но в канун Нового года всем было тошно. Вернувшись с передовой, я уснул в теплой землянке, проспал полночь и даже не услышал пальбы, которая поднялась в этот час повсюду.
Вскоре мы покинули Находы — последнюю деревню, которую я видел до середины 1943 года. Полк перебазировался в болотистое мелколесье около станции Погостье. Все думали, что задержка здесь временная, пройдет два-три дня, и мы двинемся дальше. Однако судьба решила иначе. В этих болотах и лесах мы застряли на целых два года! А все пережитое нами — это были лишь цветочки, ягодки предстояли впереди!

ПОГОСТЬЕ

Тот, кто забывает свою историю, обречен на ее повторение
Древний философ

На юго-восток от Мги, среди лесов и болот затерялся маленький полустанок Погостье. Несколько домиков на берегу черной от торфа речки, кустарники, заросли берез, ольхи и бесконечные болота. Пассажиры идущих мимо поездов даже и не думают поглядеть в окно, проезжая через это забытое богом место. Не знали о нем до войны, не знают и сейчас. А между тем здесь происходила одна из кровопролитнейших битв Ленинградского фронта. В военном дневнике начальника штаба сухопутных войск Германии это место постоянно упоминается в период с декабря 1941 по май 1942 года, да и позже, до января 1944. Упоминается как горячая точка, где сложилась опасная военная ситуация. Дело в том, что полустанок Погостье был исходным пунктом при попытке снять блокаду Ленинграда. Здесь начиналась так называемая Любаньская операция. Наши войска (54-я армия) должны были прорвать фронт, продвинуться до станции Любань на железной дороге Ленинград — Москва и соединиться там со 2-й ударной армией, наступавшей от Мясного Бора на Волхове. Таким образом, немецкая группировка под Ленинградом расчленялась и уничтожалась с последующим снятием блокады. Известно, что из этого замысла получилось. 2-я ударная армия попала в окружение и была сама частично уничтожена, частично пленена вместе с ее командующим, генералом Власовым, а 54-я, после трехмесячных жесточайших боев, залив кровью Погостье и его окрестности, прорвалась километров на двадцать вперед. Ее полки немного не дошли до Любани, но в очередной раз потеряв почти весь свой состав, надолго застряли в диких лесах и болотах.
Теперь эта операция, как «не имевшая успеха», забыта. И даже генерал Федюнинский, командовавший в то время 54-й армией, стыдливо умалчивает о ней в своих мемуарах, упомянув, правда, что это было «самое трудное, самое тяжелое время» в его военной карьере.
Мы приехали под Погостье в начале января 1942 года, ранним утром. Снежный покров расстилался на болотах. Чахлые деревья поднимались из сугробов. У дороги тут и там виднелись свежие могилы — холмики с деревянным столбиком у изголовья. В серых сумерках клубился морозный туман. Температура была около 30 градусов ниже нуля. Недалеко грохотало и ухало, мимо нас пролетали шальные пули. Кругом виднелось множество машин, каких-то ящиков и разное снаряжение, кое-как замаскированное ветвями. Разрозненные группы солдат и отдельные согбенные фигуры медленно ползли в разных направлениях.
Раненый рассказал нам, что очередная наша атака на Погостье захлебнулась и что огневые точки немцев, врытые в железнодорожную насыпь, сметают все живое шквальным пулеметным огнем. Подступы к станции интенсивно обстреливает артиллерия и минометы. Головы поднять невозможно. Он же сообщил нам, что станцию Погостье наши, якобы, взяли с ходу, в конце декабря, когда впервые приблизились к этим местам. Но в станционных зданиях оказался запас спирта, и перепившиеся герои были вырезаны подоспевшими немцами. С тех пор все попытки прорваться оканчиваются крахом. История типичная! Сколько раз потом приходилось ее слышать в разное время и на различных участках фронта!
Между тем наши пушки заняли позиции, открыли огонь. Мы же стали устраиваться в лесу. Мерзлую землю удалось раздолбить лишь на глубину 40 - 50 сантиметров. Ниже была вода, поэтому наши убежища получились неглубокими. В них можно было вползти через специальный лаз, закрываемый плащ-палаткой, и находиться там только лежа. Но зато в глубине топилась печурка, сделанная из старого ведра, и была банная, мокрая теплота. От огня снег превращался в воду, вода в пар. Дня через 3 все высохло и стало совсем уютно, во всяком случае, спали мы в тепле, а это было великое счастье! Иногда для освещения землянки жгли телефонный кабель. Он горел смрадным смоляным пламенем, распространяя зловоние и копоть, оседавшую на лицах. По утрам, выползая из нор, солдаты выхаркивали и высмаркивали на белый снег черные смолистые сгустки сажи. Вспоминаю, как однажды утром я высунул из землянки свою опухшую, грязную физиономию. После непроглядного мрака солнечные лучи ослепляли, и я долго моргал, озираясь кругом. Оказывается, за мною наблюдал старшина, стоявший рядом. Он с усмешкой заметил:
— Не понимаю, лицом или задницей вперед лезешь...

Он же обычно приветствовал меня, желая подчеркнуть мое крайнее истощение, следующими любезными словами:
— Ну, что, все писаешь на лапоть?

И все же жизнь в землянках под Погостьем была роскошью и привилегией, так как большинство солдат, прежде всего пехотинцы, ночевали прямо на снегу. Костер не всегда можно было зажечь из-за авиации, и множество людей обмораживали носы, пальцы на руках и ногах, а иногда замерзали совсем. Солдаты имели страшный вид: почерневшие, с красными воспаленными глазами, в прожженных шинелях и валенках. Особенно трудно было уберечь от мороза раненых. Их обычно волокли по снегу на специальных легких деревянных лодочках, а для сохранения тепла обкладывали химическими грелками. Это были небольшие зеленые брезентовые подушечки. Требовалось налить внутрь немного воды, после чего происходила химическая реакция с выделением тепла, держащегося часа два-три. Иногда волокушу тянули собаки. Обычно санитар выпускал вожака упряжки под обстрел, на нейтральную полосу, куда человеку не пробраться. Пес разыскивал раненого, возвращался и вновь полз туда же со всей упряжкой. Собаки умудрялись подтащить волокушу к здоровому боку раненого, помогали ему перевалиться в лодочку и ползком выбирались из опасной зоны!
Тяжкой была судьба тяжелораненых. Чаще всего их вообще невозможно было вытянуть из-под обстрела. Но и для тех, кого вынесли с нейтральной полосы, страдания не кончались. Путь до санчасти был долог, а до госпиталя измерялся многими часами. Достигнув госпитальных палаток, нужно было ждать, так как врачи, несмотря на самоотверженную, круглосуточную работу в течение долгих недель, не успевали обработать всех. Длинная очередь окровавленных носилок со стонущими, мечущимися в лихорадке или застывшими в шоке людьми ждала их. Раненные в живот не выдерживали такого ожидания. Умирали и многие другие. Правда, в последующие годы положение намного улучшилось.
Однако, как я узнал позже, положение раненых зимою 1942 года на некоторых других участках советско-германского фронта было еще хуже. Об одном эпизоде рассказал мне в госпитале сосед по койке: «В 41-м нашу дивизию бросили под Мурманск для подкрепления оборонявшихся там частей. Пешим ходом двинулись мы по тундре на запад. Вскоре дивизия попала под обстрел, и начался снежный буран. Раненный в руку, не дойдя до передовой, я двинулся обратно. Ветер крепчал, вьюга выла, снежный вихрь сбивал с ног. С трудом преодолев несколько километров, обессиленный, добрался я до землянки, где находился обогревательный пункт. Войти туда было почти невозможно. Раненые стояли вплотную, прижавшись друг к другу, заполнив все помещение. Все же мне удалось протиснуться внутрь, где я спал стоя до утра. Утром снаружи раздался крик: "Есть кто живой? Выходи!" Это приехали санитары. Из землянки выползло человека 3 - 4, остальные замерзли. А около входа громоздился штабель запорошенных снегом мертвецов. То были раненые, привезенные ночью с передовой на обогревательный пункт и замерзшие здесь... Как оказалось, и дивизия почти вся замерзла в эту ночь на открытых ветру горных дорогах. Буран был очень сильный. Я отделался лишь подмороженным лицом и пальцами...».
Между тем, в месте нашего расположения под Погостьем (примерно в полукилометре от передовой) становилось все многолюдней. В березняке образовался целый город. Палатки, землянки, шалаши, штабы, склады, кухни. Все это дымило, обрастало суетящимися людьми, и немецкий самолет-корректировщик по прозвищу «кочерга» (что-то кривое было в его очертаниях) сразу обнаружил нас. Начался обстрел, редкий, но продолжавшийся почти постоянно много дней, то усиливаясь, то ослабевая. К нему привыкли, хотя ежедневно было несколько убитых и раненых. Но что это по сравнению с сотнями, гибнущими на передовой! Тут я расстался с сослуживцем, приехавшим вместе со мною из ленинградской радиошколы. Это был некто Неелов. Осколок пробил ему горло, как кажется, не задев жизненных центров. Он даже мог говорить шепотом. Перемотав ему горло бинтом, я отвез его на попутной машине в санчасть, расположившуюся километрах в 5 от нас в палатках.
Странные, диковинные картины наблюдал я на прифронтовой дороге. Оживленная как проспект, она имела двустороннее движение. Туда шло пополнение, везли оружие и еду, шли танки. Обратно тянули раненых. А по обочинам происходила суета. Вот, разостлав плащ-палатку на снегу, делят хлеб. Но разрезать его невозможно, и солдаты пилят мерзлую буханку двуручной пилой. Потом куски и «опилки» разделяют на равные части, один из присутствующих отворачивается, другой кричит: «Кому?». Дележ свершается без обиды, по справедливости. Такой хлеб надо сосать, как леденец пока он не оттает. Холод стоял страшный: суп замерзал в котелке, а плевок, не долетев до земли, превращался в сосульку и звонко брякал о твердую землю... Вот закапывают в снег мертвеца, недовезенного до госпиталя раненого, который то ли замерз, то ли истек кровью. Вот торгуются, меняя водку на хлеб. Вот повар варит баланду, мешая в котле огромной ложкой. Валит пар, а под котлом весело потрескивает огонь... На опушке леса я наткнулся на пустые еловые шалаши. Вокруг них разбросаны десятки черных морских бушлатов, фуражки с «капустой», бескозырки с ленточками и множество щегольских черных полуботинок. Здесь вчера переодевали в армейскую теплую одежду морских пехотинцев, пришедших из Ленинграда. Морячки ушли, чтобы больше не вернуться, а их барахло, никому не нужное, заметает редкий снежок... Дальше, с грузовика выдают солдатам белый (!) хлеб. (Жрать-то как хочется!!!) Это пришел отряд «политбойцов». Их кормят перед очередной атакой. С ними связаны большие надежды командования. Но и с морской пехотой тоже были связаны большие надежды... У дороги стоят повозки и передки орудий. Сами орудия и их персонал ушли в бой. Барахло, очевидно, уже никому не принадлежит, и расторопные тыловички обшаривают этот обоз в поисках съестного. У меня для такой операции еще не хватает «фронтовой закалки»... Опять кого-то хоронят, и опять бредут раненые... С грузовика оглушительно лупит по самолету автоматическая зенитная пушчонка. Та-тах! Та-тах! Тэтах!.. Но все мимо...
Вдруг серия разрывов снарядов. Дальше, ближе, рядом. На земле корчится в крови часовой, который стоял у штабной землянки. Схватился за ногу пожилой солдат, шедший по дороге. Рядом с ним девчушка-санинструктор. Ревет в три ручья, дорожки слез бегут по грязному, много дней не мытому лицу. Руки дрожат, растерялась. Жалкое зрелище! Солдат спокойно снимает штаны, перевязывает кровоточащую дырку у себя на бедре и еще находит силы утешать и уговаривать девицу: «Дочка, не бойся, не плачь!»... Не женское это дело — война. Спору нет, было много героинь, которых можно поставить в пример мужчинам. Но слишком жестоко заставлять женщин испытывать мучения фронта. И если бы только это! Тяжело им было в окружении мужиков. Голодным солдатам, правда, было не до баб, но начальство добивалось своего любыми средствами, от грубого нажима до самых изысканных ухаживаний. Среди множества кавалеров были удальцы на любой вкус: и спеть, и сплясать, и красно поговорить, а для образованных — почитать Блока или Лермонтова... И ехали девушки домой с прибавлением семейства. Кажется, это называлось на языке военных канцелярий «уехать по приказу 009». В нашей части из 50 прибывших в 1942 году к концу войны осталось только 2 солдата прекрасного пола. Но «уехать по приказу 009» — это самый лучший выход. Бывало хуже. Мне рассказывали, как некий полковник Волков выстраивал женское пополнение и, проходя вдоль строя, отбирал приглянувшихся ему красоток. Такие становились его ППЖ (Полевая передвижная жена. Аббревиатура ППЖ имела в солдатском лексиконе и другое значение. Так называли голодные и истощенные солдаты пустую, водянистую похлебку: «Прощай, половая жизнь».), а если сопротивлялись — на губу, в холодную землянку, на хлеб и воду! Потом крошка шла по рукам, доставалась разным помам и замам. В лучших азиатских традициях!
В армейской жизни под Погостьем сложился между тем своеобразный ритм. Ночью подходило пополнение: 500 — 1000 — 2 - 3 тысячи человек (Недавно ветеран тылового формировочного подразделения сообщил мне, что в среднем они ежедневно формировали маршевую роту в 1500 солдат. К тому же, пополнения в Погостье поступали из нескольких запасных полков.). То моряки, то маршевые роты из Сибири, то блокадники (их переправляли по замерзшему Ладожскому озеру). Утром, после редкой артподготовки, они шли в атаку и оставались лежать перед железнодорожной насыпью. Двигались в атаку черепашьим шагом, пробивая в глубоком снегу траншею, да и сил было мало, особенно у ленинградцев. Снег стоял выше пояса, убитые не падали, застревали в сугробах. Трупы засыпало свежим снежком, а на другой день была новая атака, новые трупы, и за зиму образовались наслоения мертвецов, которые только весною обнажились от снега, — скрюченные, перекореженные, разорванные, раздавленные тела. Целые штабеля.
О неудачах под Погостьем, об их причинах, о несогласованности, неразберихе, плохом планировании, плохой разведке, отсутствии взаимодействия частей и родов войск кое-что говорилось в нашей печати, в мемуарах и специальных статьях. Погостьинские бои были в какой-то мере типичны для всего русско-немецкого фронта 1942 года. Везде происходило нечто подобное, везде — и на Севере, и на Юге, и подо Ржевом, и под Старой Руссой — были свои Погостья...
В начале войны немецкие армии вошли на нашу территорию, как раскаленный нож в масло. Чтобы затормозить их движение не нашлось другого средства, как залить кровью лезвие этого ножа. Постепенно он начал ржаветь и тупеть и двигался все медленней. А кровь лилась и лилась. Так сгорело ленинградское ополчение. 200 000 лучших, цвет города. Но вот нож остановился. Был он, однако, еще прочен, назад его подвинуть почти не удавалось. И весь 1942 год лилась и лилась кровь, все же помаленьку подтачивая это страшное лезвие. Так ковалась наша будущая победа.
Кадровая армия погибла на границе. У новых формирований оружия было в обрез, боеприпасов и того меньше. Опытных командиров — наперечет. Шли в бой необученные новобранцы...
— Атаковать! — звонит Хозяин из Кремля.
— Атаковать! — телефонирует генерал из теплого кабинета.
— Атаковать! — приказывает полковник из прочной землянки.

И встает сотня Иванов, и бредет по глубокому снегу под перекрестные трассы немецких пулеметов. А немцы в теплых дзотах, сытые и пьяные, наглые, все предусмотрели, все рассчитали, все пристреляли и бьют, бьют, как в тире. Однако и вражеским солдатам было не так легко. Недавно один немецкий ветеран рассказал мне о том, что среди пулеметчиков их полка были случаи помешательства: не так просто убивать людей ряд за рядом — а они все идут и идут, и нет им конца.
Полковник знает, что атака бесполезна, что будут лишь новые трупы. Уже в некоторых дивизиях остались лишь штабы и три-четыре десятка людей. Были случаи, когда дивизия, начиная сражение, имела 6 - 7 тысяч штыков, а в конце операции ее потери составляли 10 - 12 тысяч — за счет постоянных пополнений! А людей все время не хватало! Оперативная карта Погостья усыпана номерами частей, а солдат в них нет. Но полковник выполняет приказ и гонит людей в атаку. Если у него болит душа и есть совесть, он сам участвует в бою и гибнет. Происходит своеобразный естественный отбор. Слабонервные и чувствительные не выживают. Остаются жестокие, сильные личности, способные воевать в сложившихся условиях. Им известен один только способ войны — давить массой тел. Кто-нибудь да убьет немца. И медленно, но верно кадровые немецкие дивизии тают.
Хорошо, если полковник попытается продумать и подготовить атаку, проверить, сделано ли все возможное. А часто он просто бездарен, ленив, пьян. Часто ему не хочется покидать теплое укрытие и лезть под пули... Часто артиллерийский офицер выявил цели недостаточно, и, чтобы не рисковать, стреляет издали по площадям, хорошо, если не по своим, хотя и такое случалось нередко... Бывает, что снабженец запил и веселится с бабами в ближайшей деревне, а снаряды и еда не подвезены... Или майор сбился с пути и по компасу вывел свой батальон совсем не туда, куда надо... Путаница, неразбериха, недоделки, очковтирательство, невыполнение долга, так свойственные нам в мирной жизни, на войне проявляются ярче, чем где-либо. И за все одна плата — кровь. Иваны идут в атаку и гибнут, а сидящий в укрытии все гонит и гонит их. Удивительно различаются психология человека, идущего на штурм, и того, кто наблюдает за атакой — когда самому не надо умирать, все кажется просто: вперед и вперед!
Однажды ночью я замещал телефониста у аппарата. Тогдашняя связь была примитивна и разговоры по всем линиям слышались во всех точках, я узнал как разговаривает наш командующий И. И. Федюнинский с командирами дивизий: «Вашу мать! Вперед!!! Не продвинешься — расстреляю! Вашу мать! Атаковать! Вашу мать!»... Года два назад престарелый Иван Иванович, добрый дедушка, рассказал по телевизору октябрятам о войне совсем в других тонах...
Говоря языком притчи, происходило следующее: в доме зачлись клопы и хозяин велел жителям сжечь дом и гореть самим вместе с клопами. Кто-то останется и все отстроит заново... Иначе мы не умели и не могли. Я где-то читал, что английская разведка готовит своих агентов десятилетиями. Их учат в лучших колледжах, создают атлетов, интеллектуалов способных на все знатоков своего дела. Затем такие агенты вершат глобальные дела. В азиатских странах задание дается тысяче или десяти тысячам кое-как, наскоро натасканных людей в расчете на то, что даже если почти все провалятся и будут уничтожены, хоть один выполнит свою миссию. Ни времени, ни средств на подготовку, ни опытных учителей здесь нет. Все делается второпях — раньше не успели, не подумали или даже делали немало, но не так. Все совершается самотеком, по интуиции, массой, числом. Вот этим вторым способом мы и воевали. В 1942 году альтернативы не было. Мудрый Хозяин в Кремле все прекрасно понимал, знал и, подавляя всех железной волей, командовал одно: «Атаковать!». И мы атаковали, атаковали, атаковали... И горы трупов у Погостий, Невских пятачков, безымянных высот росли, росли, росли. Так готовилась будущая победа.
Если бы немцы заполнили наши штабы шпионами, а войска диверсантами, если бы было массовое предательство и враги разработали бы детальный план развала нашей армии, они не достигли бы того эффекта, который был результатом идиотизма, тупости, безответственности начальства и беспомощной покорности солдат. Я видел это в Погостье, а это, как оказалось, было везде.
На войне особенно отчетливо проявилась подлость большевистского строя. Как в мирное время проводились аресты и казни самых работящих, честных, интеллигентных, активных и разумных людей, так и на фронте происходило то же самое, но в еще более открытой, омерзительной форме. Приведу пример. Из высших сфер поступает приказ: взять высоту. Полк штурмует ее неделю за неделей, теряя множество людей в день. Пополнения идут беспрерывно, в людях дефицита нет. Но среди них опухшие дистрофики из Ленинграда, которым только что врачи приписали постельный режим и усиленное питание на три недели. Среди них младенцы 1926 года рождения, то есть четырнадцатилетние, не подлежащие призыву в армию... «Вперрред!!!», и все. Наконец какой-то солдат или лейтенант, командир взвода, или капитан, командир роты (что реже), видя это вопиющее безобразие, восклицает: «Нельзя же гробить людей! Там же, на высоте, бетонный дот! А у нас лишь 76-миллиметровая пушчонка! Она его не пробьет!»... Сразу же подключается политрук, СМЕРШ и трибунал. Один из стукачей, которых полно в каждом подразделении, свидетельствует: «Да, в присутствии солдат усомнился в нашей победе». Тотчас же заполняют уже готовый бланк, куда надо только вписать фамилию, и готово: «Расстрелять перед строем!» или «Отправить в штрафную роту!», что то же самое. Так гибли самые честные, чувствовавшие свою ответственность перед обществом, люди. А остальные — «Вперрред, в атаку!», «Нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики!». А немцы врылись в землю, создав целый лабиринт траншей и укрытий. Поди их достань! Шло глупое, бессмысленное убийство наших солдат. Надо думать, эта селекция русского народа — бомба замедленного действия: она взорвется через несколько поколений, в XXI или XXII веке, когда отобранная и взлелеянная большевиками масса подонков породит новые поколения себе подобных.
Легко писать это, когда прошли годы, когда затянулись воронки в Погостье, когда почти все забыли эту маленькую станцию. И уже притупились тоска и отчаяние, которые пришлось тогда пережить. Представить это отчаяние невозможно, и поймет его лишь тот, кто сам на себе испытал необходимость просто встать и идти умирать. Не кто-нибудь другой, а именно ты, и не когда-нибудь, а сейчас, сию минуту, ты должен идти в огонь, где в лучшем случае тебя легко ранит, а в худшем — либо оторвет челюсть, либо разворотит живот, либо выбьет глаза, либо снесет череп. Именно тебе, хотя тебе так хочется жить! Тебе, у которого было столько надежд. Тебе, который еще и не жил, еще ничего не видел. Тебе, у которого все впереди, когда тебе всего 17! Ты должен быть готов умереть не только сейчас, но и постоянно. Сегодня тебе повезло, смерть прошла мимо. Но завтра опять надо атаковать. Опять надо умирать, и не геройски, а без помпы, без оркестра и речей, в грязи, в смраде. И смерти твоей никто не заметит: ляжешь в большой штабель трупов у железной дороги и сгниешь, забытый всеми в липкой жиже погостьинских болот.
Бедные, бедные русские мужики! Они оказались между жерновами исторической мельницы, между двумя геноцидами. С одной стороны их уничтожал Сталин, загоняя пулями в социализм, а теперь, в 1941 - 1945, Гитлер убивал мириады ни в чем не повинных людей [Никулин ошибается. Как раз таки Джугашвили попытался вонзить дружественной германской нации нож в спину, когда она будет воевать с Англией. Это доказанный факт, читайте Суворова-Резуна - "Ледокол" и "День М". Русские всгда были тупорылыми рабами]. Так ковалась Победа, так уничтожалась русская нация, прежде всего душа ее. Смогут ли жить потомки тех кто остался? И вообще, что будет с Россией? [Ничего хорошего с россией не будет]
Почему же шли на смерть, хотя ясно понимали ее неизбежность? Почему же шли, хотя и не хотели? Шли, не просто страшась смерти, а охваченные ужасом, и все же шли! Раздумывать и обосновывать свои поступки тогда не приходилось. Было не до того. Просто вставали и шли, потому что НАДО! Вежливо выслушивали напутствие политруков — малограмотное переложение дубовых и пустых газетных передовиц — и шли. Вовсе не воодушевленные какими-то идеями или лозунгами, а потому, что НАДО. Так, видимо, ходили умирать и предки наши на Куликовом поле либо под Бородином. Вряд ли размышляли они об исторических перспективах и величии нашего народа... Выйдя на нейтральную полосу, вовсе не кричали «За Родину! За Сталина!», как пишут в романах. Над передовой слышен был хриплый вой и густая матерная брань, пока пули и осколки не затыкали орущие глотки. До Сталина ли было, когда смерть рядом. Откуда же сейчас, в шестидесятые годы, опять возник миф, что победили только благодаря Сталину, под знаменем Сталина? У меня на этот счет нет сомнений. Те, кто победил, либо полегли на поле боя, либо спились, подавленные послевоенными тяготами. Ведь не только война, но и восстановление страны прошло за их счет. Те же из них, кто еще жив, молчат, сломленные. Остались у власти и сохранили силы другие — те, кто загонял людей в лагеря, те, кто гнал в бессмысленные кровавые атаки на войне. Они действовали именем Сталина, они и сейчас кричат об этом. Не было на передовой: «За Сталина!». Комиссары пытались вбить это в наши головы, но в атаках комиссаров не было. Все это накипь...
Конечно же, шли в атаку не все, хотя и большинство. Один прятался в ямку, вжавшись в землю. Тут выступал политрук в основной своей роли: тыча наганом в рожи, он гнал робких вперед... Были дезертиры. Этих ловили и тут же расстреливали перед строем, чтоб другим было неповадно... Карательные органы работали у нас прекрасно. И это тоже в наших лучших традициях. От Малюты Скуратова до Берии в их рядах всегда были профессионалы, и всегда находилось много желающих посвятить себя этому благородному и необходимому всякому государству делу. В мирное время эта профессия легче и интересней, чем хлебопашество или труд у станка. И барыш больше, и власть над другими полная. А в войну не надо подставлять свою голову под пули, лишь следи, чтоб другие делали это исправно.
Войска шли в атаку, движимые ужасом. Ужасна была встреча с немцами, с их пулеметами и танками, огненной мясорубкой бомбежки и артиллерийского обстрела. Не меньший ужас вызывала неумолимая угроза расстрела. Чтобы держать в повиновении аморфную массу плохо обученных солдат, расстрелы проводились перед боем. Хватали каких-нибудь хилых доходяг или тех, кто что-нибудь сболтнул, или случайных дезертиров, которых всегда было достаточно. Выстраивали дивизию буквой «П» и без разговоров приканчивали несчастных. Эта профилактическая политработа имела следствием страх перед НКВД и комиссарами — больший, чем перед немцами. А в наступлении, если повернешь назад, получишь пулю от заградотряда. Страх заставлял солдат идти на смерть. На это и рассчитывала наша мудрая партия, руководитель и организатор наших побед. Расстреливали, конечно, и после неудачного боя. А бывало и так, что заградотряды косили из пулеметов отступавшие без приказа полки. Отсюда и боеспособность наших доблестных войск.
Многие сдавались в плен, но, как известно, у немцев не кормили сладкими пирогами... Были самострелы, которые ранили себя с целью избежать боя и возможной смерти. Стрелялись через буханку хлеба, чтобы копоть от близкого выстрела не изобличила членовредительства. Стрелялись через мертвецов, чтобы ввести в заблуждение врачей. Стреляли друг другу в руки и ноги, предварительно сговорившись. Особенно много было среди самострелов казахов, узбеков и других азиатов. Совсем не хотели они воевать. Большей частью членовредителей разоблачали и расстреливали. Однажды в погостьинском лесу я встретил целый отряд — человек 25 с руками в кровавых повязках. Их вели куда-то конвоиры из СМЕРШа с винтовками наперевес. В другой раз, доставив в санчасть очередного раненого, я увидел в операционной человека с оторванной кистью руки. Рядом дежурил часовой. Санитары рассказали мне следующую историю. Некто Шебес, писарь продовольственного склада, был переведен в разведку. Здесь он узнал, что на передовой стреляют и можно погибнуть. Тогда Шебес забрался в дзот, высунул из амбразуры кулак с запалом от гранаты и взорвал его. Солдаты, ничего не подозревая, отправили Шебеса, как раненого, в медсанбат. И уехал бы он в тыл, домой, если бы не старший лейтенант Толстой — наш контрразведчик. Это был прирожденный мастер своего дела, профессионал высокого класса. Один вид его приводил в трепет. Огромные холодные глаза, длинные, извивающиеся пальцы... Толстой пошел на передовую, нашел дзот, нашел оторванные пальцы, разорванную перчатку и успел догнать Шебеса в медсанбате. Увидев его, Шебес забился в истерике и во всем сознался. Позже его расстреляли.
Чтобы не идти в бой, ловкачи стремились устроиться на тепленькие местечки: при кухне, тыловым писарем, кладовщиком, ординарцем начальника и т. д. и т. п. Многим это удавалось. Но когда в ротах оставались единицы, тылы прочесывали железным гребнем, отдирая присосавшихся и направляя их в бой. Оставались на местах самые пронырливые. И здесь шел тоже естественный отбор. Честного заведующего продовольственным складом, например, всегда отправляли на передовую, оставляя ворюгу. Честный ведь все сполна отдаст солдатам, не утаив ничего ни для себя, ни для начальства. Но начальство любит пожрать пожирней. Ворюга же, не забывая себя, всегда ублажит вышестоящего. Как же можно лишиться столь ценного кадра? Кого же посылать на передовую? Конечно, честного! Складывалась своеобразная круговая порука — свой поддерживал своего, а если какой-нибудь идиот пытался добиться справедливости, его топили все вместе. Иными словами, явно и неприкрыто происходило то, что в мирное время завуалировано и менее заметно. На этом стояла, стоит и стоять будет земля русская.
Война — самое большое свинство, которое когда-либо изобрел род человеческий. Подавляет на войне не только сознание неизбежности смерти. Подавляет мелкая несправедливость, подлость ближнего, разгул пороков и господство грубой силы... Опухший от голода, ты хлебаешь пустую баланду — вода с водою, а рядом офицер жрет масло. Ему полагается спецпаек да для него же каптенармус ворует продукты из солдатского котла. На 30-градусном морозе ты строишь теплую землянку для начальства, а сам мерзнешь на снегу. Под пули ты обязан лезть первым и т. д. и т. п. Но ко всему этому быстро привыкаешь, это выглядит страшным лишь после гражданской изнеженности. А спецпаек для начальства — это тоже историческая необходимость. Надо поддержать офицерский корпус — костяк армии. Вокруг него все вертится на войне. Выбывают в бою в основном солдаты, а около офицерского ядра формируется новая часть... Милый Кеша Потапов из Якутска рассказывал мне, что во время войны Хозяин направил в Якутию огромный план хлебопоставок. Местный начальник, обосновавший невозможность его выполнения, был снят и арестован как «враг народа». Из центра приехал другой, который добился изъятия всех запасов зерна подчистую. Он получил орден. Зимой начался повальный голод и чуть не треть людей вымерла, остальные кое-как выжили. Но план был выполнен, армия обеспечена хлебом. А люди? Люди родились новые, и сейчас их больше, чем раньше. Мудрый Хозяин знал, что делал, осуществляя историческую необходимость... Поэтому молчи в тряпочку — подумаешь, украли у тебя полпорции мяса и сахар!
Что касается одежды, была она на фронте хоть и простая, грубая, но теплая и удобная. На это обижаться не приходится. Предусмотрительные немцы ничего подобного не имели и всегда сильно мерзли.
Оружие у немцев и у нас было неплохое, однако немцы были лучше обучены и не лезли зря под пули. Вспоминаю, как происходило обучение нашего, вновь сформированного, пехотного полка: мы бегали по лесу, кричали «Ура» и ни разу не стреляли по мишеням — берегли патроны. У немцев все было наоборот: каждый солдат отлично стрелял. Умел быстро окопаться и оценить обстановку.
Однажды я решил испытать хваленый немецкий пулемет МГ (машин гевер), выпускавший, как говорили, 800 пуль в минуту. Я взял его из рук мертвого немца, повесил себе на шею — 12 килограммов железа. Плюс еще более 3 килограммов патронов, запасных стволов и т. п., да еще гранаты, еда и многое другое... Мы шли километров 40 и с каждым шагом этот проклятый «машин гевер» становился все тяжелей и тяжелей. Я совершенно изнемог и утешался лишь тем, что наш «максим» еще тяжелее, более 25 килограммов.
Когда впереди показалась цепь атакующих немцев, я даже обрадовался, плюхнулся в яму, прицелился, нажал курок...
— Доннер ветер! Таузен тойфель! Дрек мит пфеффер! Дейче муттер!

Проклятая сволочь! Этот «машин гевер» никак не работал! В ярости я бросил его в лужу, схватил автомат убитого соседа и стал палить в наступающих... Эту атаку мы отбили...
Трудно подходить с обычными мерками к событиям, которые тогда происходили. Если в мирное время вас сшибет автомобиль или изобьет хулиган, или вы тяжело заболеете — это запоминается на всю жизнь. И сколько разговоров будет по этому поводу! На войне же случаи чудовищные становились обыденностью. Чего стоил, например, переход через железнодорожное полотно под Погостьем в январе 1942 года! Этот участок простреливался и получил название «долина смерти». (Их много было, таких долин, и в других местах.) Ползем туда вдесятером, а обратно — вдвоем, и хорошо, если не раненые. Перебегаем по трупам, прячемся за трупы — будто так и надо. А завтра опять посылают туда же... А когда рядом рвет в клочья человека, окатывает тебя его кровью, развешивает на тебе его внутренности и мозг — этого достаточно в мирных условиях, чтобы спятить.
Каждый день, каждый час случается что-то новое. То вдруг немецкий снайпер уложил меня в воронку и не давал шевелиться до ночи, стреляя после каждого моего движения. 3 часа на лютом морозе — и ногти слезли с обмороженных пальцев. Правда, потом выросли — кривые, как у черта... То немец забросил в мое укрытие гранату, но у меня уже выработалась четкая реакция и я успел молниеносно выкинуть ее за бруствер, где она тотчас же грохнула... То во время обеда немецкий снаряд пробил потолок в нашей землянке, но не разорвался и только шипел на полу. «Ну что, ребята, вынесите его и давайте обедать», — сказал лейтенант. Из-за таких пустяков уже никто в это время не клал в штаны. Ко всему привыкаешь. Однажды тяжелая мина угодила в нашу землянку, разметала бревенчатый накат, но, к счастью, не пробила его. Я даже не проснулся от страшного грохота, содрогания почвы и от земли, посыпавшейся сверху. Обо всем поведал мне утром связист Полукаров, который проводил ночи, стоя на четвереньках, «в позе зенитной пушки», так как приступы язвы желудка не давали ему уснуть.
Известна история, когда во время обстрела солдат ощутил неизъяснимую тоску и потребность пойти к соседям. Сделав это, он обнаружил соседнюю землянку разбитой, а всех людей — погребенными под обломками. Пока он возвращался, его собственное укрытие постигла та же участь. Со мною это тоже произошло, правда, не под Погостьем, а позже, в 1944 году на станции Стремутка около Пскова... А когда на тебя прет танк и палит из пушки? А когда тебя атакуют, когда надо застрелить человека, и успеть это сделать до того, как он убьет тебя? Но обо всем этом уж столько писали, столько рассказывали оставшиеся в живых, что тошно повторять. Удивительно лишь, что человек так много мог вынести! И все же почти на каждом уцелевшем война оставила свою печать. Одни запили, чтобы отупеть и забыться. Так, перепив, старшина Затанайченко пошел во весь рост на немцев: «Уу, гады!»... Мы похоронили его рядом с лейтенантом Пахомовым — тихим и добрым человеком, который умер, выпив с тоски два котелка водки. На его могиле мы написали: «Погиб от руки немецко-фашистских захватчиков», то же самое сообщили домой. И это была правильная, настоящая причина гибели бедного лейтенанта. Их могилы исчезли уже в 1943 году... Многие озверели и запятнали себя нечеловеческими безобразиями в конце войны в Германии.
Многие убедились на войне, что жизнь человеческая ничего не стоит и стали вести себя, руководствуясь принципом «лови момент» — хватай жирный кусок любой ценой, дави ближнего, любыми средствами урви от общего пирога как можно больше. Иными словами, война легко подавляла в человеке извечные принципы добра, морали, справедливости. Для меня Погостье было переломным пунктом жизни. Там я был убит и раздавлен. Там я обрел абсолютную уверенность в неизбежности собственной гибели. Но там произошло мое возрождение в новом качестве. Я жил как в бреду, плохо соображая, плохо отдавая себе отчет в происходящем. Разум словно затух и едва теплился в моем голодном, измученном теле. Духовная жизнь пробуждалась только изредка. Когда выдавался свободный час, я закрывал глаза в темной землянке и вспоминал дом, солнечное лето, цветы, Эрмитаж, знакомые книги, знакомые мелодии, и это было как маленький, едва тлеющий, но согревавший меня огонек надежды среди мрачного ледяного мира, среди жестокости, голода и смерти. Я забывался, не понимая, где явь, где бред, где грезы, а где действительность. Все путалось. Вероятно, эта трансформация, этот переход из жизни в мечту спас меня. В Погостье «внутренняя эмиграция» была как будто моей второй натурой. Потом, когда я окреп и освоился, этот дар не исчез совсем и очень мне помогал. Вероятно, во время войны это был факт крамольный, не даром однажды остановил меня в траншее бдительный политрук: «Мать твою, что ты здесь ходишь без оружия, с цветком в руках, как Евгений Онегин! Марш к пушке, мать твою!»...
Именно после Погостья у меня появилась болезненная потребность десять раз в день мыть руки, часто менять белье. После Погостья я обрел инстинктивную способность держаться подальше от подлостей, гадостей, сомнительных дел, плохих людей, а главное, от активного участия в жизни, от командных постов, от необходимости принимать жизненные решения — для себя и в особенности за других. Странно, но именно после Погостья я почувствовал цену добра, справедливости, высокой морали, о которых раньше и не задумывался. Погостье, раздавившее и растлившее сильных, в чем-то укрепило меня — слабого, жалкого, беззащитного. С тех пор я всегда жил надеждой на что-то лучшее, что еще наступит. С тех пор я никогда не мог «ловить мгновение» и никогда не лез в общую свару из-за куска пирога. Я плыл по волнам — правда, судьба была благосклонна ко мне...
Атаки в Погостье продолжались своим чередом. Окрестный лес напоминал старую гребенку: неровно торчали острые зубья разбитых снарядами стволов. Свежий снег успевал за день почернеть от взрывов. А мы все атаковали, и с тем же успехом. Тыловики оделись в новенькие беленькие полушубки, снятые с сибиряков из пополнения, полегших, еще не достигнув передовой, от обстрела. Трофейные команды из старичков без устали ползали ночью по местам боев, подбирая оружие, которое кое-как чистили, чинили и отдавали вновь прибывшим. Все шло как по конвейеру.
Убитых стали собирать позже, когда стаял снег, стаскивали их в ямы и воронки, присыпая землей. Это не были похороны, это была «очистка местности от трупов». Мертвых немцев приказано было собирать в штабеля и сжигать.
Видел я здесь и другое: замерзшие тела убитых красноармейцев немцы втыкали в сугробы ногами вверх на перекрестках дорог в качестве указателей.
Весь январь и февраль дивизии топтались у железной дороги в районе Погостье — Шала. По меньшей мере три дивизии претендовали на то, что именно они взяли Погостье и перешли железнодорожное полотно. Так это и было, но все они были выбиты обратно, а потом вновь бросались в атаку. Правда, они сохранили лишь номера и командиров, а солдаты были другие, новые, из пополнений, и они шли в атаку по телам своих предшественников.
Штаб армии находился километрах в пятнадцати в тылу. Там жили припеваючи... Лишали иллюзий комсомолок, добровольно пришедших на фронт «для борьбы с фашистскими извергами», пили коньяк, вкусно ели... В Красной армии солдаты имели один паек, офицеры же получали добавочно масло, консервы, галеты. В армейские штабы генералам привозили деликатесы: вина, балыки, колбасы и т. д. У немцев от солдата до генерала меню было одинаковое и очень хорошее. В каждой дивизии была рота колбасников, изготовлявшая различные мясные изделия. Продукты и вина везли со всех концов Европы. Правда, когда на фронте было плохо (например, под Погостьем) и немцы, и мы жрали дохлых лошадей.
Из штаба, по карте командовал армией генерал Федюнинский, давая дивизиям приблизительное направление наступления. Связь часто рвалась, разведка работала плохо. Полки теряли ориентировку в глухом лесу, выходили не туда, куда надо. Винтовки и автоматы нередко не стреляли из-за мороза, артиллерия била по пустому месту, а иногда и по своим. Снарядов не хватало...
Немцы знали все о передвижениях наших войск, об их составе и численности. У них была отличная авиаразведка, радиоперехват и многое другое.
И все-таки Погостье взяли. Сперва станцию, потом деревню, вернее места, где все это когда-то было. Пришла дивизия вятских мужичков, низкорослых, кривоногих, жилистых, скуластых. «Эх, мать твою! Была не была!» — полезли они на немецкие дзоты, выкурили фрицев, все повзрывали и продвинулись метров на 500. Как раз это и было нужно. По их телам в прорыв бросили стрелковый корпус, и пошло, и пошло дело. В конце февраля запустили в прорыв наш дивизион — 6 больших, неуклюжих пушек, которые везли трактора. Больше — побоялись, так как в случае окружения вытащить эту тяжелую технику невозможно.
Железнодорожная насыпь все еще подвергалась обстрелу — правда, не из пулеметов, а издали, артиллерией. Переезд надо было преодолевать торопливо, бегом. И все же только сейчас мы полностью оценили жатву, которую собрала здесь смерть. Раньше все представлялось в «лягушачьей перспективе» — проползая мимо, не отрываешь носа от земли и видишь только ближайшего мертвеца. Теперь же, встав на ноги, как подобает царю природы, мы ужаснулись содеянному на этом клочке болотистой земли злодейству! Много я видел убитых до этого и потом, но зрелище Погостья зимой 1942 года было единственным в своем роде! Надо было бы заснять его для истории, повесить панорамные снимки в кабинетах всех великих мира сего — в назидание. Но, конечно, никто этого не сделал. Обо всем стыдливо умолчали, будто ничего и не было.
Трупами был забит не только переезд, они валялись повсюду. Тут были и груды тел, и отдельные душераздирающие сцены. Моряк из морской пехоты был сражен в момент броска гранаты и замерз, как памятник, возвышаясь со вскинутой рукой над заснеженным полем боя. Медные пуговицы на черном бушлате сверкали в лучах солнца. Пехотинец, уже раненый, стал перевязывать себе ногу и застыл навсегда, сраженный новой пулей. Бинт в его руках всю зиму трепетал на ветру.
В лесочке мы обнаружили тела двух групп разведчиков. Очевидно, во время поиска немцы и наши столкнулись неожиданно и схватились врукопашную. Несколько тел так и лежали, сцепившись. Один держал другого за горло, в то время как противник проткнул его спину кинжалом. Другая пара сплелась руками и ногами. Наш солдат мертвой хваткой, зубами ухватил палец немца, да так и замерз навсегда. Некоторые были разорваны гранатами или застрелены в упор из пистолетов.
Штабеля трупов у железной дороги выглядели пока как заснеженные холмы, и были видны лишь тела, лежащие сверху. Позже, весной, когда снег стаял, открылось все, что было внизу. У самой земли лежали убитые в летнем обмундировании — в гимнастерках и ботинках. Это были жертвы осенних боев 1941 года. На них рядами громоздились морские пехотинцы в бушлатах и широких черных брюках («клешах»). Выше — сибиряки в полушубках и валенках, шедшие в атаку в январе-феврале сорок второго. Еще выше — политбойцы в ватниках и тряпичных шапках (такие шапки давали в блокадном Ленинграде). На них — тела в шинелях, маскхалатах, с касками на головах и без них. Здесь смешались трупы солдат многих дивизий, атаковавших железнодорожное полотно в первые месяцы 1942 года. Страшная диаграмма наших «успехов»! Но все это обнажилось лишь весной, а сейчас разглядывать поле боя было некогда. Мы спешили дальше. И все же мимолетные, страшные картины запечатлелись в сознании навсегда, а в подсознании — еще крепче: я приобрел здесь повторяющийся постоянно сон — горы трупов у железнодорожной насыпи.
Миновав несколько подбитых танков KB, дорога спустилась в замерзшее болото и долго тянулась среди заснеженных кочек и кустов. Потом начались леса. Настоящая дремучая тайга. Я даже не знал, что близ Ленинграда может быть такое. Царственные ели огромной высоты. Осины, ствол которых едва могут охватить два человека. Красота неописуемая! Под одну из елей трактор подтащил кухню. Как только повар приготовился раздавать горячую баланду, сверху посыпался снег и тяжело вывалился из ветвей здоровенный немец в зеленой шинели и пилотке, натянутой на уши. Наше храброе воинство во главе с поваром бросилось наутек. Однако немец был совсем обморожен, не мог двигать руками и хотел только сдаться в плен. Его посадили на дерево 2 дня назад, приказав стрелять иванов. Но фронт прошел дальше. Не дождавшись возвращения своих, решил ганс идти сдаваться.
Повар Серегин поразил меня накануне ночью. Я ходил по дороге часовым и вдруг услышал глухие удары: то повар старательно, с придыханием рубил топором резиновый сапог на ноге мерзлого мертвеца, второй сапог был уже оттяпан. «Сырые дрова не горят, а резиной хорошо растапливать котел», — пояснил мне Серегин. Это была солдатская смекалка в действии.
Потом мы ехали и шли дальше. Останавливались только пострелять и переночевать. Спали у костра или просто на снегу. Костер греет ту часть тела, которая к нему повернута. Плюется угольками, прожигает шапки, шинели, опаляет лица, в то же время спина леденеет от стужи. Но костер все же лучше, чем ничего. Переночевав, едем дальше. Все время редкий обстрел. Рядом плетутся пехотинцы, нагруженные как верблюды. По обочине, по целине, быстро скользят лыжники в белых маскхалатах. Расталкивая всех, прут танки, пуская снежную пыль и бензиновую вонь. Убитых попадается немного, единицы. Лишь на одной полянке лежит человек 30 - 40, очевидно жертвы налета авиации. У одного, старшего сержанта, в груди громадная дыра, а на краю ее, на лохмотьях гимнастерки, горит исковерканный орден.
Бредут раненые. У обочины лежит какой-то странный солдат — лихорадочно бредит и лицо у него пунцово-красное. Что с ним? Может быть, он болен? Жар? Все идут мимо, всем некогда. Проходим сожженные деревни. Вот Зенино: трубы, груды пепла и в них — сгоревшие лошади. Через два месяца эти обжаренные разложившиеся туши без остатка съедят храбрые воины — казахи, пришедшие пополнить наши поредевшие полки. Подходим вплотную к Кондуе, Смердыне. Разносится слух, что разведка уже дошла до Любани и соединилась с выступавшими навстречу. Но дело застопоривается. Фронт стабилизируется. Несколько подразделений, в частности лыжные батальоны, вырвавшиеся вперед, гибнут. К тому же в конце марта начинается оттепель, тают снега, из-под них вновь появляются мертвецы. Рядами, на местах зимних атак и поодиночке, в сугробах у дороги. То были раненые, умершие на пути в госпиталь. Их порядочно скопилось за зиму: забинтованные головы, руки или ноги в фанерных лубках, фиксирующих раздробленные кости...
Происходит стихийное бедствие: дороги раскисли, болота стали непроходимыми, ни еду, ни оружие подвезти невозможно. Застревают даже трактора. Вереницы солдат шлепают по грязи, увязая по колено, а иногда и по пояс, таща то два снаряда, то мешок с сухарями, то ящик с патронами. Обратно по слякоти волокут раненых, покрытых коростой из крови и грязи. Жрать нечего. Хлеба нет. Баланда, которую дают, — без соли. А вы когда-нибудь такое пробовали? Армия на грани паралича. Спохватившись, командование принимает срочные меры для восстановления дороги. Тысячи солдат с топорами и пилами валят лес, строят гати. Они облепили дорогу как муравьи. Недели через две дорога готова. Это поперечный настил из тонких бревен, положенных на толстые лежаки. Езда по такой дороге вытряхивает душу. Раненые, не выдержав вибрации, умирают, в лучшем случае у них возобновляется кровотечение. Но все же дорога — основная артерия войны — есть, и фронт оживет. Ее обстреливает противник. «Лапотники» (так называли немецкие пикирующие бомбардировщики Ю-87 за неубирающиеся колеса) по 5 - 6 раз в день, гуськом, со страшным воем, включив специальные сирены, пикируют на перекрестки. Бомбы разбрасывают бревна, грязь, машины, людей, но через полчаса движение возобновляется.
Землянки затопило водой. Вместо них делаем настилы из веток, окруженные двойными плетнями, заполненными землей. Сверху — опять бревна и земля. Не так надежно, но все же укрывает от осколков, и можно спать в тепле. Мы мокры, покрыты грязью. Валенки сменили на ботинки с обмотками — идиотское устройство, все время разматывающееся и болтающееся на ногах. Но переодели не всех. Однажды, переходя по бревну лесную речку, я встретил солдата в полушубке и валенках, который брел по колено в воде.
«Что ж ты, друг?» — спросил я. «Мы из лыжного батальона», — ответил он.
Как-то раз я лег спать под кустом на сухое место, для верности положив под себя лопату — чисто символическую защиту от сырости. Проснулся в воде, в насквозь промокшем ватнике. Одежда потом высохла прямо на теле — и никакой простуды! Привычных болезней в то страшное время не было. Конечно, кто-то чем-то болел. Сержант Сарычев, бледный до синевы и худой как скелет, мучился язвой. Лешка Юдин, храбрый разведчик, страдал глистами. Повар Серегин хвастался застарелым триппером. Но все это были мелочи жизни.
Наступление застопорилось, его пытались продолжить, посылая новые полки вперед. Теперь речь не шла уже о снятии блокады Ленинграда. Теперь надо было помочь 2-й ударной армии, попавшей в окружение под Любанью. Шло пополнение из Татарии, из Казахстана, из Ленинграда. Но немцы оборонялись умело, и фронт не двигался. Когда наступило лето, мы перешли к обороне. Реже стала стрельба, опустели дороги. Войска закапывались в землю.
Началась бесконечная работа. Мы выкапывали километры траншей, строили сотни укрытий, зарывали пушки, машины, кухни, склады. Рыли стационарные сортиры, так как до этого солдаты загадили все придорожные леса. Я стал завзятым землекопом, научился рубить срубы, обтесать топором любую нужную деталь, выковать из жести печку, трубу и т. д. Даже гроб однажды пришлось ладить. Обычно хоронили солдат, прикрыв их шинелью или куском брезента или просто так. Но тут убило старшего лейтенанта Силкина. Начальство решило, что ему полагается гроб, да и времени на подготовку похорон было предостаточно. И мы построили гроб. Досок не было, пришлось срубить огромную осину и расколоть ее с помощью клиньев на толстые доски. Гроб вышел чудовищно тяжелый, корявый, выгнуто-кособокий, похожий на большой сундук. Тащили его человек двадцать.
Между тем природа кругом оживала. Подсыхала почва, появилась первая трава, набухали почки. Я, городской житель, впервые ощутил связь с матушкой-землей, вдыхал неведомые мне запахи и оживал сам вместе с окружающим миром. Проходила дистрофия, от чрезмерной работы наливались мышцы, тело крепло и росло — было мне девятнадцать. Если бы не война, эта весна в лесу была бы одной из самых прекрасных в моей жизни. Пели птицы, распускались почки. Однажды утром наш старшина выполз из землянки, пустил длинную, тугую струю, глубоко вздохнул, оглянулся кругом и резюмировал: «Да. Весна. Шшепка на шшепку лезеть!»
Войска отдыхали в обороне. Убитых и раненых почти не было. Началась учеба, даже стали показывать кинофильмы, используя для этого большие землянки. Как-то одно занятие было посвящено изучению пистолета. Разбирая его, один из лейтенантов нечаянно выпалил в живот другому. Пуля застряла во внутренностях. Мы тотчас же погрузили раненого на грузовик и повезли в госпиталь, держа носилки в руках, чтобы не очень трясло. Но час езды по бревенчатому настилу вытряхнул остатки жизни из тела бедного лейтенанта. На могиле его, как водится, написали: «Погиб от руки фашистских захватчиков». Его фамилия была Олейник.
Везде понастроили бань и наконец вывели вшей. Не всех, конечно, а те мириады, которые одолевали нас зимою. Теперь осталось по 2 - 3 вошки на брата, и это было сносно. Каждое утро их вылавливали сообща, построившись на лужайке. В штабных документах это называлось «проверка на группу 0». Все было засекречено от врага, все было военной тайной.
Ночи стали короче, и в сумерках на дорогах можно было встретить странные шествия, напоминающие известную картину Питера Брейгеля Старшего. Один солдат медленно вел за собою вереницу других. Большой палкой он ощупывал путь, а остальные шли гуськом, крепко держась друг за друга. Они ничего не видели. Это были жертвы так называемой куриной слепоты — острого авитаминоза, при котором человек лишается зрения в темноте. Я тоже прошел через это, но болезнь не продвинулась дальше начальной стадии. У меня лишь сузилось поле зрения, и я видел только два небольших участка местности прямо перед собою. Вокруг них все окружал мрак. Лечить куриную слепоту можно было витаминизированным сливочным маслом. Но его разворовывали, как разворовывали и обычное масло. Болезнь стойко держалась среди солдат.
Вообще-то военный паек был очень хорош: в день полагалось 900 граммов хлеба зимой и 800 летом, 180 граммов крупы, мясо, 35 граммов сахара, сто граммов водки во время боев. Если эти продукты доходили до солдата, минуя посредников, солдат быстро становился гладким, довольным, ублаженным. Но как всегда — у нас много хороших начинаний, идей, замыслов, которые на практике обращаются в свою противоположность. Еда не всегда была в наличии. Кроме того ее крали без стыда и совести, кто только мог. Солдат же должен был помалкивать и терпеть. Такова уж его доля. И все же куриная слепота — это не ленинградская дистрофия. От нее не подыхали.
Лето вошло в свои права, стало солнечным, зеленым, ягодным. Природа приласкала горемычных солдат. Фронт окончательно застыл, и нас отвели обратно к Погостью, где немцы не раз пытались срезать с фланга клин, вдававшийся в их расположение. Летом мы не узнали знакомых мест. Землянки затопила вода, растаяли и сравнялись могильные холмики, будто и не было их. Обстроившись заново, мы зажили сравнительно спокойно.
Августовское наступление 2-й ударной армии, так называемая Синявинская операция, прошло без нас. Мы слышали лишь отдаленный гул и грохот да видели армады немецких самолетов, тяжело пролетавших над нами, чтобы зайти в тыл нашим товарищам, погибавшим в окружении, в которое вновь попала многострадальная 2-я ударная. Позже до нас дошли слухи о разгроме под Синявино.
В один из солнечных дней августа нас построили и в зловещей тишине огласили знаменитый приказ № 227, вызванный критическим состоянием на фронтах, в частности отступлением под Сталинградом. Приказ, подписанный Хозяином, был как всегда лаконичен, сух, точен и бил в самую точку. Смысл его сводился примерно к следующему: Ни шагу назад! Дальше отступать некуда! Будем учиться у врага и создадим заградительные отряды, которые обязаны расстреливать отступающих; командиры и комиссары получают право убивать трусов и паникеров без суда... Так ковалась будущая победа! Мурашки побежали по телу. Мы еще раз почувствовали, что участвуем в нешуточном деле.
Потом началась зима, опять холода. Теперь они переносились легче, был опыт, но все же мучений было предостаточно. В конце 1942 года нас подняли с насиженных мест и передислоцировали на новые позиции, километров на 50 северней, под станцию Апраксин пост. Мы расположились на берегу речки Назии. Наши пушки должны были стрелять по деревням Синявино, Гайтолово, Тортолово, Вороново, по Круглой роще и другим знаменитым на Волховском фронте местам. Все они для меня столь же памятны, как и Погостье. Здесь протекала моя счастливая юность. Деревья на берегах речки Назии были изувечены, земля в воронках. Сквозь тонкий слой снега, сдуваемый резкими ладожскими ветрами, видно множество осколков. У дороги — десятки могил. Все это следы августовской операции, которая начиналась и заканчивалась именно здесь. Вглубь немецких позиций уходила просека со столбами высоковольтной электропередачи. По просеке и шло наступление. Теперь нам предстояло повторить его, но несколько северней, и прорвать блокаду Ленинграда. А пока шла подготовка и разведка.
Очень неприятно сидеть на ветру на высоте тридцати метров над землей на верхушке металлической высоковольтной вышки. Ветер пронизывает насквозь, вышка вибрирует, высота страшенная — голова кружится. Да и немец постреливает. Знает, гад, куда мы забрались. Отгораживаемся фанерой или брезентом от ветра и сидим, наблюдаем, засекаем немецкие батареи. Кругом накапливаются войска. Среди них — лыжный батальон, совершивший многокилометровый переход от железнодорожной станции. Распаренных людей расположили на голом холме, на лютом ветру для ночевки. А мороз — почти 25 градусов! Чтобы согреться, лыжники развели костерки из своих лыж и палок.
Новый 1943 год я встретил на посту, стоя часовым на морозе у землянок. Я был счастлив. Только что мне прислали посылку из Сталинабада, где оказалась моя чудом выжившая семья. Среди других вкусных вещей в посылке было замерзшее как камень яблоко. Оно издавало невообразимый, сказочный аромат, которым я упивался, мало думая о немцах. В 12 часов все кругом загрохотало и заухало. Это была обычная встреча Нового года — со стрельбой в белый свет, пусканием ракет и пьяными криками.
Потом были жесточайшие бои по прорыву блокады, залитая кровью роща Круглая, Гайтолово, где полегли полки и бригады. После прорыва блокады меня зачем-то послали в район строительства новой железной дороги на Ленинград. Ночью, с грузовика, я видел, как это делалось. Тысячи людей тащили рельсы, шпалы, копали землю, забивали костыли. Над ними курился морозный пар, ушанки, завязанные на подбородке, делали головы бесформенными, скрывали лица. Казалось, работают не одушевленные существа, а какие-то насекомые. Судорожно, торопливо, как термиты, восстанавливающие свое разрушенное жилище.
В феврале мы снова в Погостьинском мешке. Участвуем в попытке прорваться на Смердыню — Шапки, чтобы соединиться с ленинградцами, взявшими Красный Бор. Опять атаки, гибель дивизий, продвижение на 200-300-500 метров и остановка. Кончились люди. В одном из боев 1943 года угодил в госпиталь и я, но это другая история.
Казалось бы, на этом можно закончить повествование о битве под Погостьем. Но неожиданно в девяностые годы оно получило продолжение. Бывший солдат немецкой армии Хендрик Виерс, мучимый, как и я, воспоминаниями о войне, приехал к нам с намерением посетить места боев. Он остановился в Киришах, у учительницы немецкого языка, которая перевела для него мою небольшую газетную статью о Погостье. Позже он узнал мой телефон и позвонил мне из Германии. Оказывается, он воевал в Погостье как раз напротив меня, нас разделяло пространство менее 50 метров, мы могли бы убить друг друга, но, к счастью, остались живы. Когда Виерс вновь приехал в Россию, состоялось наше знакомство. Мы проговорили дня три, и это был мой первый вполне дружеский контакт с бывшим противником. Виерс оказался все понимающим, нормальным человеком. Бельгиец по национальности, он попал в немецкую армию, испытал все ужасы войны под Ленинградом, да еще, возвращаясь домой из отпуска по морю, подвергся атаке нашей подводной лодки. Корабль утонул, а Виерс с трудом спасся. В то же время его родной дом и дом его жены в городе Эмдене были разрушены английской авиацией. После капитуляции немецкой армии Виерс 4 года провел в плену в СССР.
Мы быстро поняли друг друга, оба жертвы той проклятой войны, и он поведал мне следующую историю о своем участии в битве у Погостья.
«Я был солдатом I роты 333-го полка 225-й дивизии Вермахта, которая в начале войны с Россией находилась во Франции. В декабре 1941 года дивизию срочно перебросили под Ленинград, так как положение немецкой армии стало там критическим. Мы двигались от Виньякура во Франции, где температура была +16°, через Данциг, Либаву, Ригу до Нарвы — морем, по железной дороге, затем пешком на Кондую и далее на железнодорожное полотно у Погостья и заняли позицию в 400 метрах от станции в сторону разъезда Жарок. Мы находились на насыпи железной дороги с 16 января 1942 года. У нас не было зимней одежды, только легкие шинели, и при температуре -40, даже -50° в деревянных бункерах с железной печкой было мало тепла. Как мы все это выдержали, остается загадкой до сих пор. Потери от обморожений были высокие. При этом мы должны были стоять на посту по 2 часа, а для обогрева был лишь час. Дни были короткие, а ночи длинные, с постоянными снегопадами. Едва брезжил рассвет, толпой атаковали красноармейцы. Они повторяли атаки до восьми раз в день. Первая волна была вооружена, вторая часто безоружна, но мало кто достигал насыпи.
Главные атаки были 27 и 29 января. 27-го красноармейцы 14 раз атаковали нашу позицию, но не достигли ее. К концу дня многие из нас были убиты, многие ранены, а боеприпасы исчерпаны. Мы слышали во тьме отчаянные призывы раненых красноармейцев, которые звали санитаров. Крики продолжались до утра, пока они не умирали. В эту ночь к нам на насыпь пришли работники штаба батальона и привезли на санях пулемет с патронами. Даже командир батальона не стыдился помогать нам и переходил от поста к посту, чтобы поддержать наше мужество.
В этот день, 27 января, пали и были ранены многие мои друзья. Списки потерь с каждым днем увеличивались. К 10 февраля мы потеряли 6 командиров рот и многих других командиров. Вспоминаю еще один эпизод. После того как в день моего рождения, 29 января, русские саперы взорвали насыпь железной дороги, проделав огромную дыру, к нам пришел незнакомый офицер, собрал нескольких солдат, среди которых был и я, и приказал нам штурмовать эту дыру. На другой ее стороне было 2 русских пулемета. Мы должны были прыгать в яму. Офицер говорил нам о необходимости выполнить приказ, о военном суде... Но как только он поднял руку и поднялся сам на край дыры, тотчас же был ранен. Санитары отвезли его в тыл, и мы были избавлены от этой атаки.
Так как русская армия преодолела насыпь железной дороги и двинулась из Погостья в направлении поляны Сердце, мы должны были перейти с улицы деревни Погостье в лес, где была сооружена новая линия обороны в виде опорных пунктов. Здесь мы понесли очень большие потери. На расстоянии ста метров от улицы Погостья был наш первый оборонительный пункт. Там я был ранен 8 февраля в голову и отправлен в лазарет в Тосно. Здесь выяснилось, что рана моя легкая... Через 14 дней я снова был на фронте в районе Шала. Каждую ночь мы возили из Погостья на санях наших убитых. В районе Шалы саперы взрывали землю и в образовавшихся ямах хоронили убитых.
Тем временем железная дорога была уже в руках противника, как и лес по обе стороны поляны Сердце. Мы построили там между дорогой и насыпью новую позицию, с которой отбивали атаки русских танков и отрядов сибиряков, очень хорошо экипированных для зимних условий. Так как здесь у нас почти не было противотанковых средств, мы вынуждены были с боями отойти в направлении деревни Кондуя. Из нашей роты к тому времени почти никого не осталось. Отрезанные от батальона, мы должны были бороться за жизнь. Иссякали боеприпасы и продовольствие. Нам приходилось искать пищу в рюкзаках павших красноармейцев. Мы находили там замерзший хлеб и немного рыбы.
Ситуация дли нас была крайне плоха. Все же была у нас 88-миллиметровая пушка со снарядами, и это в некоторой степени сдерживало русские танки. Мы утратили представление о времени — от страшного мороза ручные часы перестали действовать. Наконец, к нашей радости, нас обнаружил немецкий самолет, а затем ночью пришла помощь — танк. Этот танк пробил свободный проход и освободил нас, примерно 30 человек, из окружения. В начале марта мы отошли к поляне Сердце и расположились в маленьком лесочке на дороге из Погостъя. Появился русский танк. Он стрелял из пушки и пулеметов и гонялся за отдельными солдатами, а мы, лежа без движения на земле, наблюдали эту игру до тех пор, пока боеприпасы в танке не кончились и он, повернувшись, не двинулся в сторону Погостья.
Я хорошо помню, как однажды в маленьком лесу на дороге в Погостье мы встретили так много убитых русских, что пришлось обходить их, свернув в сторону. Позже, на дороге от поляны Сердце, километрах в двух от Кондуи, мы опять встретили множество павших солдат противника. На поляне Сердце находился штаб нашего полка. Однажды утром со стороны Кондуи пришло пополнение — маршевый батальон. Он был обстрелян из небольшого леса и направлен на штурм противника. Почти все, участвовавшие в штурме, погибли... В мае 1942 года мы были передислоцированы с этого участка фронта на более спокойный, к Ораниенбаумскому мешку, для приведения себя в порядок и пополнения».
К рассказу Виерса можно добавить, что почти все солдаты и офицеры, приехавшие с ним из Франции, были убиты, ранены или обморожены.
Хендрик Виерс скончался в июне 2006 года.

311-я стрелковая дивизия

Нечего нам здесь ждать, кроме кровавой бани...
Маршал Говоров о Невской Дубровке

Лето 1943 года под Ленинградом было жаркое. В болотах под Погостьем выросли травы, густая зелень лесов скрыла солдатские могилы. Можно было подкормиться ягодами и грибами, которые изредка удавалось собирать.
В лесу, недалеко от передовой, приводила себя в порядок 311-я стрелковая дивизия. После февральских попыток прорвать немецкую оборону в Погостьинском мешке в дивизии почти никого не осталось. Ее пополняли кем могли. В числе выздоровевших в госпиталях раненых попал в дивизию и я. Мне не удалось вернуться в свой артиллерийский полк и теперь предстояло испить чашу пехотинца — то есть быть убитым или раненым в первых же боях. Это я отлично себе представлял, а 311-ю мы уже 2 года видели у себя перед глазами, так как постоянно поддерживали огнем своих пушек. Наверное и другие дивизии были такими же, но 311-я казалась особенно ужасной мясорубкой. Через наше расположение везли в тыл тысячи раненых; продвигаясь вперед, мы находили кучи трупов солдат этой дивизии. И с командиром 311-й мне удалось познакомиться. Однажды, в дни тяжелых зимних боев 1942 года под Погостьем, нашего майора отправили в 311-ю, чтобы согласовать планы артиллерийской поддержки пехоты, выслушать соображения и пожелания комдива по поводу организации боя. Я с винтовкой за плечами сопровождал майора. На лесной просеке мы нашли охраняемую землянку, укрытую многоярусным накатом. Снаряд такую не прошибет! Когда майор сунулся внутрь, из землянки вырвались клубы пара (был сильный мороз) и послышалась басовитая начальственная матерщина. Я заглянул в щель сквозь приоткрытую обмерзшую плащ-палатку, заменявшую дверь, и увидел при свете коптилки пьяного генерала, распаренного, в расстегнутой гимнастерке. На столе стояла бутыль с водкой, лежала всякая снедь: сало, колбасы, консервы, хлеб. Рядом высились кучки пряников, баранок, банки с медом — подарки из Татарии «доблестным и героическим советским воинам, сражающимся на фронте», полученные накануне. У стола сидела полуголая и тоже пьяная баба.
— Убирайся к... матери и закрой дверь!!! — орал генерал нашему майору.

А 311 -я тем временем гибла и гибла у железнодорожного полотна станции Погостье. Кто был этот генерал, я не знаю. За провал боев генералов тогда часто снимали, но вскоре назначали в другую дивизию, иногда с повышением. А дивизии гибли и гибли...
Но пока был 1943 год, теплое лето, для меня текли славные деньки в лесу, под солнышком, без особой муштры. Правда, пришлось пройти трехнедельную подготовку на курсах снайперов: стрельба в цель, изучение оптического прицела, снайперской тактики. Особенно сильное впечатление произвели уроки бывалого инструктора, который с помощью чучела тренировал нас, отшлифовывая приемы убийства человека кинжалом, на чучеле были обозначены уязвимые места, и мы кололи, резали, били, ползая и прыгая вокруг. Инструктор обрушивал на нас громкие потоки мата, а в промежутках рассказывал о своих похождениях с бабами в городе Вологде.
Став снайпером, я, однако, был назначен командиром отделения автоматчиков, так как не хватало младших командиров. Здесь я хватил горячего до слез. В результате боев отделение перестало существовать.
Служба в пехоте перемежалась с командировками в артиллерию. Нам дали трофейную 37-миллиметровую пушку и я, как бывший артиллерист (!?), стал там наводчиком. Когда эту пушку разбило, привезли отечественную сорокопятку, с ней я и «накрылся». Такова история моей славной службы в 311-й с. д. во время Мгинской операции 1943 года.
Перед боями нам вручали дивизионное знамя. До этого на лесной поляне долго проводились всяческие парады и строевая подготовка. Проходя перед строем, полковник искал двух ассистентов для сопровождения знамени. Но в дивизии преобладали сутулые великовозрастные дяди либо только что оправившиеся от ранений полукалеки. Ни у тех, ни у других не было ни выправки, ни бравого вида. Самым подходящим неожиданно оказался... я, вероятно, из-за моих многочисленных медалей и гвардейского значка. Единственное, что не устраивало полковника в моем экстерьере — старые обмотки. Сизые, потертые, с бахромой, все в несмываемой грязи и засохшей крови еще с прошлых боев. «Сменить!» — скомандовал полковник. Я отправился в хозяйственную часть, откуда был отослан ни с чем. «Хороши и старые!» — сказали мне.
На другой день полковник страшно изругал меня и опять велел сменить обмотки. Я пошел к капитану, начальнику снабжения. Из прочной землянки вышел румяный человек в плотно облегавшей его округлости новенькой гимнастерке. Он, видимо, только что сытно пообедал и ковырял спичкой в зубах, я сидел у его ног, прямо около сияющих хромовых сапожек, и перематывал выданные обмотки. Он же благодушно смотрел сквозь меня сверху и неторопливо вещал: «И зачем тебе новые обмотки? Все равно ведь убьют. Хорошо и в старых. Зачем требуешь?» Я смиренно отвечал, что мне-то, конечно, все равно, но вот полковник велит...
Смотр прошел с блеском. Приехал пьяный в дрезину генерал — начальник политотдела армии или что-то в этом роде. Хриплым, пропитым голосом он что-то говорил, играл оркестр, мы маршировали, высоко задирая ноги, громко топая по пыльной земле, и даже были сняты на пленку заезжим кинооператором. Где-то в киноархиве есть кадры, запечатлевшие мою персону в новых обмотках у знамени. После этого можно было и в бой.
Бои начались 22 июля. Утром мы услышали канонаду. Это началась артподготовка под Синявино. Задача наступления — срезать синявинские позиции немцев, взять Мгу и укрепить связь полублокированного Ленинграда со страной. Войска были хорошо оснащены. Было множество танков, самолетов, катюш, автоматического оружия. Боеприпасы подвозили в огромном количестве. Бывало, что в день выпускали по немцам снаряды, доставленные двумя-тремя эшелонами! Это был адский обстрел. Земля содрогалась, дым заволакивал небо. Но как только пехота шла в бой, оживали немецкие позиции и дивизия за дивизией ложились у подножия Синявинских холмов. Удавалось продвинуться на сто - двести метров, устлав телами изрытое снарядами пространство. Все было перепахано, ни единого кустика, ни единой травинки — одна обожженная земля, трупы и рваный металл. Это называлось в сводках «бои местного значения», а в трудах по истории войны характеризуется как «операция по изматыванию противника и отвлечению сил от Ленинграда». Так оно и было, но ни Синявино, ни Мги мы не взяли, положив несколько корпусов на близлежащих болотах. Хотя мы ко всему привыкли в Погостье, здесь оказалось еще страшнее, так как размах боев и напряженность огня были небывалые. Пришедшие на пополнение солдаты из-под Сталинграда утверждали, что там было полегче. Но в истории осады Ленинграда эти бои — лишь забытый эпизод.
22 июля под Синявино начали другие. Наша дивизия пока оставалась под Погостьем, и лишь один батальон из ее состава предпринял вылазку. С утра его солдаты перешли ручей Дубок и неожиданно атаковали немецкий земляной забор на болоте (Так как дело было на болоте, немцы вместо траншей ставили деревянные плетни, между которыми насыпали землю. Получалась стена высотой в полтора-два метра и такой же толщины. Через амбразуры вели огонь, а ров, из которого брали землю, являлся дополнительным препятствием для наступающих.). Они взорвали участок забора, просочились в глубину немецкой обороны, перебили нескольких солдат противника, зарубили саперной лопаткой офицера, успевшего уложить из пистолета несколько наших. Пройдя метров полтораста, наступавшие были остановлены огнем и залегли. Часа через три батальон был отрезан атаками с флангов. К вечеру все кончилось. Только стоны раненых доносились из-за ручья. Тем временем вся дивизия на виду у немцев подтягивалась к передовой, показывая противнику намерение возобновить атаку завтра. Помню сумерки, зловещий закат, а мы бежим через болото по гулко стучащему настилу из круглых бревен. Вокруг рвутся мины, визжат осколки и пули, клубится дым... Так мы стремились на своем участке дезориентировать противника относительно места наступления: демонстрировали, или как с солдатской хлесткостью перефразировал один начальник штаба — «менструировали». Он имел в виду большие потери, понесенные нами.
Потом дивизия опять отдыхала в лесу. Мы провели восхитительную неделю на еловых ветках под навесом из плащ-палаток. Целую неделю проспали, день и ночь, просыпаясь только для еды да от разрыва близко упавшей бомбы.
Через месяц, 15 августа, уже на исходе безуспешной Синявинской операции, полки совершили ночной марш на север и вступили в бой под станцией Апраксин пост между деревнями Тортолово и Гайтолово (Недавно я узнал, что в расчете на победу наше командование назвало эти бои «Операцией Брусилов». Операция не удалась и об этом названии забыли.). Исходная траншея начиналась под железнодорожным мостиком через речку Назию. Он сохранился и по сей день между станциями Апраксин и Назия. (Разъезд 63-й километр.) Долгое время здесь, на насыпи рядом с рельсами, около моста существовало кладбище, где похоронили несколько сот убитых — тех, кого сумели вытащить с передовой. Со временем могилы заросли, столбики с указанием имен исчезли, и сейчас никто не знает об этой братской могиле... Дивизия тогда продвинулась метров на двести, и через неделю, обескровленная, была выведена из боя. Операция кончилась. Я вновь оказался в госпитале.
Не могу забыть рассвет перед боем. Было часов 5 утра. По открытому месту мы подтягивались к передовой. Едва брезжила заря, Фронт просыпался. Стали бить пушки, далекий горизонт загорелся разрывами, заклубился дым. Огненные зигзаги чертили реактивные снаряды катюш. Громко икала немецкая «корова». Шум, грохот, скрежет, вой, бабаханье, уханье — адский концерт. А по дороге, в серой мгле рассвета, бредет на передовую пехота. Ряд за рядом, полк за полком. Безликие, увешанные оружием, укрытые горбатыми плащ-палатками фигуры. Медленно, но неотвратимо шагали они вперед, к собственной гибели. Поколение, уходящее в вечность. В этой картине было столько обобщающего смысла, столько апокалиптического ужаса, что мы остро ощутили непрочность бытия, безжалостную поступь истории. Мы почувствовали себя жалкими мотыльками, которым суждено сгореть без следа в адском огне войны.
Об одном из последующих боев у меня сохранился фрагмент записи, сделанной тогда же, в 1943 году, в госпитале, под непосредственным впечатлением событий. Вот он.

15 августа
«...тительное название "боец" — это что-то вроде "скакуна" или "волкодава" или "ломовика" — порода животного». Подходим к передовой. Дивизия растянулась по траншеям. Как всегда путаница. То бежим, то ждем чего-то. Сравнительно тихо. Раз только хлопнул по дороге снаряд. Укрылись в воронке. Узбеку рассадило приклад автомата. Дыра больше пятачка. «Жаль, не в ногу, к жене бы поехал!» — бормочет он. На дне воронки — каска. Пнул ее ногой — тяжело: в ней полчерепа, вероятно, с прошлого года. Идем дальше. Траншеи сходятся под железнодорожным мостиком. Оттуда один путь — в пекло. В траншее тесно. Навстречу ползут раненые, окровавленные и грязные, с изжелта-серыми лицами, запекшимися губами и лихорадочно блестящими глазами. Кряхтение, стоны, матерная брань. Траншея узка, и, чтобы разойтись, приходится протаскивать встречные носилки между ногами идущих вперед... Долго ли осталось еще нам жить? Говорят, в бой пойдем сразу, предыдущей дивизии хватило на 2 часа... «Бьет! Бьет, стерва!» — отвечают раненые на расспросы... От мостика пушку нельзя тащить лошадьми: опасно, их может убить. Вылезаем из траншеи и впрягаемся сами. Земля ухабистая — воронка на воронке. Тяжело... Слух напряжен и болезненно ловит каждый шорох. Вот... Летит! Кубарем катимся в траншею, глубже, ниже, в яму, руками во что-то липкое... Грохот разрыва, падает земля. Пронесло. Встаем. Яма — сортир.

16 августа
Ночью закопались в землю недалеко от немцев. Сидим в ямах. Вылезти и встать нельзя — убьет. Кажется, что ветер состоит из осколков. Чтобы чем-нибудь занять время, забыться, играем в тут же выдуманную игру: двое выставляют из ямы автоматы прикладом кверху: чей скорей разобьет, тот выиграл... Эти автоматы остались от прошлых атак, они валялись на земле разбитые, ржавые, уже не годные для дела. Свое оружие мы берегли, как зеницу ока: обертывали портянкой затвор, чтобы уберечь его от туч пыли, поднимавшейся во время артиллерийского обстрела. Это оружие — гарантия нашей жизни при неизбежной встрече с врагом. Пушку разбило. Ствол загнут крючком.
В полдень идем с пакетом в тыл. Трое. Сперва ползком, как змеи, до траншеи, а потом бегом, дальше. Сто, двести, триста метров. Ноги едва двигаются, дыхание с хрипом и свистом. Останавливаться нельзя. Те, кто пытался отдыхать, лежат теперь по обеим сторонам траншеи, и кровь тонкими черными струйками стекает по глинистым стенкам, скапливаясь на дне липкими лужицами... Начинается обстрел. Немцы, очевидно, заметили нас и бьют из легких минометов удивительно точно. Разрывы ближе и ближе. Грохот рвет барабанные перепонки. Падаю и вжимаюсь в нишу в стенке траншеи. Разрывы совсем рядом, кажется, что над головой... Мина ударила в бруствер и, обдав меня комками земли, шлепнулась рядом со мною. Она прокатилась некоторое расстояние по наклонной плоскости и застыла сантиметров в пятидесяти от моего носа. Волосы встали у меня дыбом, по спине побежали мурашки. Как зачарованный смотрел я на эту красивую игрушку, выкрашенную в ярко-красный и желтый цвета, поблескивающую прозрачным пластмассовым носиком! Сейчас лопнет! Секунда, другая... Минута... Не разорвалась! Редко кому так везет! Как можно дальше огибаю ее и догоняю товарищей.
Бежим дальше. Перекресток траншей. Из ямы испуганный голос: «Бегите, бегите быстрей! Здесь простреливается!» Еще дальше. Выбиваемся из сил, сбавляем шаг. В траншее труп без ног, с красными обрубками вместо колен. Волосы длинные, лицо знакомое. «Да ведь это снайперша из соседней роты. Та, которая пела в самодеятельности! Эх!» — бросает на бегу передний и перепрыгивает через тело. Медлить нельзя, прыгаю и я. Нога скользит по глине, падаю на труп. С шипением выдавливается сквозь сжатые зубы воздух, а из ноздрей вздуваются кровавые пузыри... Идем обратно (у нас будет новая пушка). Вечереет. Тихо. Изредка с ворчанием проносятся противотанковые болванки, рикошетом отскочившие от земли. Наверное, на передовой действуют танки. Но до них пока далеко, и здесь можно идти во весь рост. Нас трое: пожилой солдат посередине, по бокам я и молодой, недавно прибывший из тыла паренек. Он еще не привык и не может скрыть страха... Вдруг неожиданный рев, какой-то шлепок. Лицо и грудь забрызгало чем-то теплым и мокрым. Инстинктивно падаю. Все тихо. Протираю глаза — руки и гимнастерка в крови. На земле лежит наш старичок. Череп его начисто срезан болванкой. Кругом разбрызган мозг и кровь. Молодой стоит и отупело смотрит вниз, машинально стряхивая серо-желтую массу с рукава. Потом начинает икать... Беру документы убитого и веду паренька под руку дальше. Наверное, у него припадок... Сдал фельдшеру... У перекрестка траншей — десяток трупов. Сели отдохнуть, не зная, что на них наведена немецкая пушка. Одним выстрелом всех растрепало и разорвало в клочья.

18 августа
С 14 числа не спал. Сидим в тех же ямах. Новую пушку закопали глубже прежней, и пока она цела. День назад прилетел из тыла свой снаряд и взорвался в пяти шагах от нас. Хорошо, что были в яме. Отделались синяками: взрывом швырнуло к нам ящик с боеприпасами, который кое-кому проехался по спинам... Снаряд выворотил из земли покойника, еще свежего. Сегодня он греется на солнышке и попахивает. Здесь в земле целые наслоения. На глубине полутора-двух метров можно найти патроны, оружие, одежду, старые валенки. Все взмешано... Впереди, на нейтральной полосе, штук 40 танков. Одни рыжие, сгоревшие. Другие еще целые, но неподвижные — их расстреливают немцы из тяжелых мортир. Перелет, недолет, опять перелет. Трах! Многотонный танк разлетается в куски. Каково танкисту! Ведь он не имеет права покинуть подбитую машину. На эту тему в танковых частях сложилась песенка, названная «гимном танкиста»:

Как-то вызывает меня особотдел:
— Что же ты, мерзавец, с танком не сгорел?
— А я им говорю,
В следующий раз уж обязательно сгорю...

Один танк стоит близко от нас, передом к нашим траншеям. Он возвращался из атаки, когда был подбит. Вокруг башни его намотаны человеческие внутренности — остатки десанта, ехавшего на нем в атаку... Снаряды, предназначенные немцами для этого танка, летят в нас. Глубже вжимаемся в землю... Стихло.
Лейтенант отползает в сторону, а через минуту возвращается бледный, волоча ногу. Ранило. Вспарываю сапог. Ниже колена — штук шесть мелких дырочек. Перевязываю. Он идет в тыл. До свидания! Счастливо отделался!.. Однако в душе у меня смутное сомнение: таких ран от снаряда не бывает. Ползу в ту воронку, куда уходил лейтенант. И что же? На дне лежит кольцо от гранаты с проволочкой... Членовредительство. Беру улики и швыряю их в воду на дне соседней воронки. Лейтенант ведь очень хороший парень, да к тому же герой. Он получил орден за отражение танковой атаки в июле 1941 года, на границе. Выстоял, когда все остальные разбежались! Это что-нибудь да значит. Теперешний же срыв у него неслучаен. Накануне он столкнулся в траншее с пьяным майором, который приказал ползти к немецкому дзоту и забросать его гранатами. Оказавшийся тут же неизвестный старший сержант пробовал возражать, заявлял, что он выполняет другое приказание. Рассвирепевший майор, не раздумывая, пристрелил его. Лейтенант же пополз к доту, бросил гранаты, не причинившие бетонным стенам никакого вреда, и чудом выполз обратно. Он вернулся к нам с дрожащими глазами, а гимнастерка его была бела от выступившей соли. Бесполезный риск выбил лейтенанта из равновесия и привел к членовредительству...
От дивизии нашей давно остался один номер, повара, старшины да мы, около пушки. Скоро и наш черед... Каша опять с осколками: когда подносчик пищи ползет, термос на его спине пробивает... Хочется пить и болит живот: ночью два раза пробирался за водой к недалекой воронке. С наслаждением пил густую, коричневую, как кофе, пахнущую толом и еще чем-то воду. Когда же утром решил напиться, увидел черную, скрюченную руку, торчащую из воронки...
Гимнастерка и штаны стали как из толстого картона: заскорузли от крови и грязи. На коленях и локтях — дыры до голого тела: проп?лзал. Каску бросил — их тут мало кто носит, но зато много валяется повсюду. Этот предмет солдатского туалета используется совсем не по назначению. В каску обычно гадим, затем выбрасываем ее за бруствер траншеи, а взрывная волна швыряет все обратно, нам на головы... Покойник нестерпимо воняет. Их много здесь кругом, старых и новых. Одни высохли до черноты, головы, как у мумий, со сверкающими зубами. Другие распухли, словно готовы лопнуть. Лежат в разных позах. Некоторые неопытные солдаты рыли себе укрытия в песчаных стенках траншеи, и земля, обвалившись от близкого взрыва, придавила их. Так они и лежат, свернувшись калачиком, будто спят, под толстым слоем песка. Картина, напоминающая могилу в разрезе. В траншее тут и там торчат части втоптанных в глину тел; где спина, где сплющенное лицо, где кисть руки, коричневые, под цвет земли. Ходим прямо по ним.

20 августа
Около недели не смыкал глаз, да и не хочется. Последние дни —стрельба из пушки по площадям и по вспышкам, то есть в белый свет, ползание из конца в конец по передовой под обстрелом и кровь, кровь, кровь. Народа осталось совсем мало. Вечером приказ: выдвинуть пушку на острие прорыва для поддержки пехоты. Иду на рекогносцировку. Передовые отряды пехотинцев сидят в ямах вокруг холмика с плоской вершиной. На эту площадку, метров пятьдесят шириной, и надо притащить пушку. Светит луна, огромная, желтая. На рыжем песке длинные, уродливые тени от исковерканных танков. Удивительно тихо. Выбираюсь на площадку. Едва приподнялся — с трех сторон хлестнули пулеметы и трассирующие пули провыли разноцветными молниями над головой. Не то, что пушку притащить, человеку нельзя появляться здесь. Возвращаюсь, докладываю...
Утром приказ: пушка во что бы то ни стало должна быть на месте. Вот оно! Настало наше время! Приказ надо выполнять! Ха! Там, где даже ночью опасно идти согнувшись, столпились мы кучей и во весь рост. Нас двадцать один — так много, потому что пушку надо почти нести на руках, настолько избита и вздыблена земля... До немцев меньше ста метров, я думаю, что они различают звездочки на наших пилотках. Но почему они молчат? Десять минут назад на этом самом месте снайпер снял высунувшегося из ямки пехотинца, который еще лежит здесь, зияя окровавленной глазницей. Снайпер безусловно видит нас. Чего он ждет? Ни одного выстрела, словно немцы удивлены нашей до дикости глупой безрассудности, и с интересом смотрят, что будет дальше. Медленно тащимся вперед. Вот она, смерть! Играет как кошка с мышью! Скорей бы уж!.. Утро прохладное, солнышко светит ярко, приветливо. На голубом небе ни облачка... Проходим бывшую нейтральную полосу — в прорыв. Земля здесь вся всковыряна — ни одного живого места... Осталось совсем немного. Тихо. Неожиданно сзади — хлопок. Толчок в спину поднимает меня в воздух! Лечу и в сотую долю секунды думаю: «Конец!»... Очнулся в глубокой воронке. Кругом ни пушки, ни людей, только в воздухе клубы дыма и бумажки... Какая-то сила поднимает меня на ноги, бегу до траншеи и дальше по ней. Пробежав немного, падаю без чувств. Очнулся от грохота и ударов комьев земли по спине. Началось словно извержение. Десятки снарядов рвутся там, где недавно была наша пушка. Ползу дальше, в тыл. Левая рука кровоточит... В траншее кровь, нога в сапоге с обрывками штанины. Дальше бесформенный комок из шинели, костей и мяса, от которого в холодном воздухе поднимается легкий парок и исходит непередаваемый запах еще теплой крови. По шинели узнаю — наш солдат, тащивший пушку... Снова теряю сознание.

22 августа
Очнулся в яме около другой пушки нашей батареи. Сюда меня притащили вчера... Оказывается, мы наехали на противотанковый фугас и взорвались. Из 21 человека осталось двое — я и один легко раненый. 17 человек не нашли. Лишь случайно, метров за 40 от взрыва обнаружилась нога с куском живота. Она упала на землянку командира пехотного батальона... Чувствую себя ужасно, голова разрывается. Контузило. В яме подо мною вода: с вечера был дождь. Приподняться нет сил, лишь ворочаюсь, как тюлень, поднимая брызги. Знобит. Раненая рука пухнет, и не мудрено, столько грязи кругом...
...Что теперь? Уйти? Удрать? — Некуда. Если побежишь от страха — смерть за дезертирство. Глупо. Останешься — тоже смерть, других путей нет. Но задумываться ни о чем не приходится... У пушки двое. У меня жар, до бреда. В таком состоянии стреляю прямой наводкой по дзоту противника — выстрелов 40. Летят щепки, двое немцев выскакивают и удирают. Нас засекли, едва успеваем укрыться. Мины хлещут около пушки...
...Из передовой траншеи идут двое раненых пехотинцев. Один ковыляет, опираясь на винтовку как на костыль, у другого рука подвешена на грязной, кровавой портянке. Оба страшно ругаются и не обращают внимания на обстрел. «Ну, ребята, впереди вас никого нет. Было нас семеро, сейчас добила артиллерия. Теперь вы — передовые войска!»... Приятный сюрприз! Как в том анекдоте: двое русских — фронт...
Недалеко в воронке стонет приползший откуда-то раненый в живот: «Вынесите, истекаю кровью!». Что делать? Сам едва двигаюсь, левая рука разбита и опухла. Осведомляюсь, перевязан ли. Перевязан. «Ползи как-нибудь сам!» — кричу. «Помоги ему», — говорю соседу. Молчит. Не настаиваю. Это дело его совести, а если, помогая, доберется до тыла, минуя осколки и пули, могут счесть за дезертира. Для раненых ведь существуют санитары. Только где они? Раненый охнул и, кажется, умер...
Нас двое... Пить хочется... Ждем... Ползет какой-то капитан с наганом в руке. Пьяный, ругается. Спрашивает, есть ли снаряды, предупреждает, что ожидается немецкая разведка. Откуда он знает? Матерится снова. Приказывает ни в коем случае не отходить, грозит расстрелом. Бедняга, ему тоже не сладко... Опять одни... Нужно бы идти в тыл: болит рука, разрывается голова, но боюсь, не хватит сил выбраться или добьет по дороге...
Идут немцы — капитан, оказывается, был прав. Их человек 40. Идиоты! Идут во весь рост и галдят! А подкрадись — взяли бы нас живыми. Очевидно, пьяные. И у них тот же патриотизм!.. Бежать? Куда? Не убежишь. Сидеть на месте? Убьют! Здесь нет человеческих чувств... Стрелять! Навожу пушку через ствол, в пояс приближающихся. Другой заряжает картечью. Стреляю. До немцев близко. Видно, как сталь режет и рвет человеческие тела... Что я чувствую? — Ничего. Думаю? Мыслей нет. Голова пустая.
Даже страха нет. Автомат, а не живое существо. Откатом орудия чуть не до кости раздавило палец на раньше раненой руке, и никакой боли! На губах кровавая пена, рубашка мокрая от пота. Сила нечеловеческая, ногти ломаются на пальцах, хрип вырывается из глотки... По щитку пушки хлещут автоматные пули. Еще и еще стреляем. Немцы залегли... Сосед ахнул и осел. Разрывная пуля вошла в один бок и вырвала другой с рубахой. Совершенно спокойно думаю — «Ну, теперь все!». Сил больше нет, падаю около пушки. Солнышко заходит... Сзади какие-то крики. Слышна родная матерная брань. Бегут наши, со страшно выпученными глазами, паля во все стороны из автоматов... Контратака...
...Таких эпизодов во время войны было немало, но теперь не хочется о них вспоминать, тем более писать на эту тему. В 1943 году было совсем иначе. Пережитое казалось важным, актуальным, хотелось рассказать о нем ближнему. Однако у ближнего у самого был ворох подобных переживаний. Скоро все это поняли и заткнулись. А если кто-нибудь заводил фронтовые воспоминания, ему говорили: «Давай лучше о бабах!».
После боя под Апраксиным меня вывезли ночью на подводе, затем переложили в фанерный кузов грузовика, где были устроены двойные дощатые нары для перевозки раненых. На них лежала солома и тряпки, только машину обычно перегружали: раненых было много. Я оказался на нижних нарах, и приходя в себя от толчков на ухабах, ощущал какой-то странный дождь, капавший на меня сверху. При разгрузке в госпитале санитары ахнули: я был весь в крови! Но оказалось, что это кровь не моя, а соседа сверху, с оторванной рукой, которую плохо перевязали.
В госпитале я быстро поправился и от царапин на руке и от дизентерии, которую, очевидно, подхватил, напившись из воронки. Побывал и в палате контуженных, где находились глухие, парализованные и немые. К последним возвращался дар речи. Первые слова были обычно воспоминанием о маме, но чаще о такой-то матери! В середине сентября стало ясно, что близится срок моей выписки. Что делать? Опять угодишь в пехоту! Посоветовавшись с врачом, милым ленинградцем, я решил уйти «нелегально», то есть удрать и попытаться разыскать свой артиллерийский полк. Затея оказалась удачной. Потихоньку выпросив у нянечки обмундирование, я отправился в погостьинский лес, за 2 дня пешком добрался до своих и был там приветливо встречен. Однако начальство решило мою судьбу иначе: мне были выданы документы и предписание следовать на станцию Котово, что около станции Бологое, где находился запасной артиллерийский полк, через который распределялись все пополнения. Это было еще лучше! Проехаться в тыл по железной дороге, пожить в настоящих домах, посмотреть, как живут гражданские люди.
Но в запасном полку мне не пришлось понежиться. Недолгое пребывание там началось с мероприятия стратегического значения. Начальство приказало: «Возьми 3 солдат и оборудуй сортир для офицерской столовой!». Солдаты оказались узбеками и ни бельмеса не понимали по-русски. Руководить ими было сущее наказание. Главное, они не понимали цели нашего строительства. Все же часа через три чудо архитектуры было готово. Мы вырыли яму, положили настил с тремя отверстиями и оплели частокол еловыми ветвями для изоляции кабинета задумчивости. После чего я смог наглядно объяснить узбекам, что они сооружали. В благодарность за службу начальник столовой дал нам большой чан с объедками, оставшимися от офицерского завтрака. Мы сожрали их с восторгом, несмотря на окурки, изредка попадавшиеся в перловой каше.
Солдатам в запасном полку скучать не давали. Работа, нужная и ненужная, полезная и бесполезная, заполняла весь день. Едва сделаешь одно, поручают другое. Пришлось мне однажды обучать молодежь, объяснять устройство пушки. Старался я очень, но новобранцы попались дремучие, тупые, откуда только взяли таких? Однако ребята были хорошие, изо всех сил хотели понять меня, им было неудобно, что я из-за них волнуюсь. На исходе третьего часа я потерял терпение, повысил голос и перешел на наш родной, универсальный язык: вспомнил ихнюю маму. Лица моих подопечных просветлели, глаза засияли, рты раскрылись в счастливых улыбках. За 5 минут я объяснил все, над чем так долго и безуспешно бился. Оказалось, во мне таился отличный педагог.
Солдат запасного полка изводили бесконечными построениями, парадами, занятиями маршировкой. Однажды в жаркий день нас продержали часа 3 на солнцепеке, построив в 4 шеренги. Стоя в заднем ряду, я развлекался тем, что ловил невиданной величины слепней (они были со шмеля), привязывал им к лапкам длинные нитки и отпускал. Солдаты с интересом следили за моим занятием. Один здоровенный слепень с полуметровой ниткой на хвосте, натуженно жужжа, как бомбовоз, полетел прямо в лицо полковнику, принимающему парад. Тот, не поняв, в чем дело, в страхе отшатнулся, ко всеобщему восторгу истомившихся солдат.
В те времена ввели новую форму воинских приветствий. Раньше было просто, начальник говорил: «Здрррасьте товарищи!!!». Все гаркали в ответ: «Здрррра!!!». Теперь надо было дружно отвечать: «Здравия желаем товарищ гвардии старший лейтенант!». Я упростил эту сложную церемониальную формулу и вместе со всеми громко проорал: «Гае! Гав! Гав! Гав! Гав! Гав!». Получилось очень хорошо, но гвардии старший лейтенант услышал и влепил мне 2 наряда вне очереди. Это повлекло за собою цепь событий, оборвавших мое недолгое пребывание в запасном полку.
Наряд проходил в конюшне, где я должен был вычистить лошадь. Занятие для меня было новое, непривычное. Долго поливал я из ведра глупую кобылу, тер ее щеткой. Неблагодарная, она наступила мне на ногу! Лейтенант забраковал мою работу, велел повторить все сначала, потом еще и еще раз. Рассвирепев, я послал его к известной матери, за что тотчас же угодил в карцер — на строгую гауптвахту. Однако на другой день из запасного полка отправлялась на фронт маршевая рота. Как строптивый, я был причислен к ней и вскоре оказался опять на Волховском фронте, почти в тех же местах — под деревней Поречье, которая когда-то стояла на реке Назии, а теперь исчезла в огне войны. Полк, где мне предстояло служить, полностью соответствовал моим желаниям. Тяжелые гаубицы. Вся организация как в моем прежнем полку. А работать придется также на переносной радиостанции. Знакомое дело! Опять мне повезло!
На фронте стояла тишина. Мы жили в штольнях, которые немцы выдолбили в известковых берегах речки Назии. Тут было безопасно, но дуло изо всех щелей. Стояли лунные ночи, и луна причудливо освещала фантастический пейзаж: глыбы известняка, с которого взрывы содрали растительность и землю, воронки, искореженные машины и орудия. Среди этого хаоса тихо журчала речка да переругивались шепотом пехотинцы. Они укрепляли оборонительные позиции и заодно разрывали разбитые немецкие землянки. Там, на трупах, можно было найти часы, за ними шла охота. В конце октября пришел приказ о переезде. Полк направили под Новгород.

ВОЕННЫЕ БУДНИ
Новелла I. Как становятся героями

В декабре 1941 года в Н-ском подразделении Волховского фронта не было солдата хуже меня. Обовшивевший, опухший, грязный дистрофик, я не мог как следует работать, не имел ни бодрости, ни выправки. Моя жалкая фигура выражала лишь унылое отчаяние. Собратья по оружию либо молча неодобрительно сопели и отворачивались от меня, либо выражали свои чувства крепким матом: «Вот навязался недоносок на нашу шею!». В довершение всего высокое начальство застало меня за прекрасным занятием: откопав в снегу дохлого мерина, я вырубал бифштексы из его мерзлой ляжки. Взмах тяжелым топором, удар — ух! — с придыханием, а потом минута отдыха. Рот открыт, глаза выпучены, изо рта и ноздрей — пар. Мороз был крепкий. А потом опять: ух! Ах! Ух! Ах! Поднимаю глаза, а на меня глядит с омерзением сытый, румяный, в белоснежном полушубке, наш комиссар. Он даже не снизошел до разговора со мной, не ругался, не кричал, а прямо пошел в штаб и по телефону взгрел моего непосредственного начальника за развал в подразделении, за низкий морально-политический уровень и т. д. и т. п.
Мой непосредственный начальник сидел в то время в доте недалеко от немецких позиций, километрах в 2 - 3 от нашей деревни. У него был свой метод воспитания подчиненных. Провинившихся он вызывал к себе, и делал это ночью, чтобы лучше почувствовали свою вину, пробежавшись по морозцу, часто под обстрелом, к нему на наблюдательный пункт. Меня разбудили часа в 3 утра и передали приказ отправляться за получением «овцы» (ценных указаний, то есть головомойки).
— А как туда идти? — спросил я, еще не совсем проснувшись.
— Метров 300 вперед, там будет раздвоенная береза со сбитой макушкой, потом большая воронка, свернешь налево, потом прямо и через полчаса увидишь холм. Это и есть наш дот. А лучше иди по телефонному проводу. Не заблудишься. Да смотри осторожней, не напорись на немцев!

И я отправился. Береза оказалась значительно дальше и ствол ее почему-то разделялся вверху не на 2, а на 3 больших сука. Воронок было повсюду множество, а телефонный провод куда-то исчез. Короче говоря, я сразу заблудился и потерял все ориентиры. Решил все же идти вперед в надежде наткнуться на наш дот. Ночь была не очень темная, то и дело из-за туч выглядывала луна. Изредка бледным светом вспыхивали немецкие осветительные ракеты. Я шел через редкие кустарники по целине, то проваливаясь в снег почти по пояс, то по голым полянам, где гулял ветер, качая торчавшие из сугробов высохшие стебельки травы. Дорожка следов тянулась за мной. Откуда-то периодически бил немецкий пулемет, и разноцветные трассирующие пули летели, словно стайки птиц, одна за другой. Иногда они свистели совсем рядом, задевая за травинку и с треском разрывались, вспыхивая, как бенгальские огни. Это было бы очень красиво, если бы мое сердце не сжималось от лютого страха. Я шел уже больше часа, сам не зная куда. Немецкие ракеты и выстрелы остались позади. Где я?
Сплошной линии фронта в это время не было. Шло наступление, немцы сидели в опорных пунктах, а промежутки между ними контролировались подвижными отрядами — патрулями, или вовсе не охранялись. «Пройду еще метров сто, — решил я, — и буду возвращаться, пусть лучше накажут, чем попадать в плен!»... На пути моем возникли густые кусты, продираться через них было трудно, пришлось снять с плеча винтовку, чтобы не цеплялась за ветви. Держа ее штыком вперед, я вылез, наконец, на возвышенность, где оказалась протоптанная тропинка.
Вид у меня был чудовищный: прожженная шинель, грязная ушанка, туго завязанная под подбородком, разнокалиберные, штопаные-перештопаные валенки... Я был похож на чучело, запорошенное снегом. И вдруг при вспышке ракеты я обнаружил перед собою на тропинке другое чучело, еще более диковинное. То был немец, перевязанный поверх каски бабьим шерстяным платком. За плечами у него висел термос, в руках он тащил мешок и несколько фляг. Автомат висел на шее, но, чтобы его снять, понадобилось бы немало времени. Последовала немая сцена. Оба мы оцепенели от ужаса, оба вытаращили глаза и отшатнулись друг от друга. Больше всего мне хотелось убежать, спрятаться. Инстинктивно я выставил перед собою винтовку, даже забыв, что держу оружие. И вдруг мой фриц, бросив на снег фляги, потянул руки вверх. Губы его задергались, он захныкал, и пар стал судорожно вырываться из его ноздрей сквозь замерзшие, заиндевевшие сопли. Дальше все было как во сне. Я прижал палец к губам и показал немцу на свои следы в кустах: «Иди, мол, туда, вперед!» Немец поднял свои мешки и фляги и двинулся, хлюпая носом, по сугробам. Растерявшись, я даже не отнял у него автомат.
Часа полтора, отдуваясь и спотыкаясь, брели мы по моим следам, которые не замело, и уже на рассвете притащились в деревню, где ночевала наша часть. Велико было изумление моих однополчан, которые получили приказ разыскивать меня. Немца разоружили, сняли с него термос, а я тем временем пытался чистосердечно объяснить все происшедшее старшине: «Заблудился!..». «Отставить!» — сказал старшина, окинув меня острым, всепонимающим взглядом. «Отдыхайте, обедайте!». Мы разлили по котелкам вкуснейший немецкий гороховый суп с салом, горячий и ароматный, поделили галеты и принялись за еду. Какое блаженство! А старшина между тем докладывал начальству по телефону: «Товарищ полковник! Наше подразделение вошло в контакт с противником. После перестрелки немцы отошли. Наш радист взял пленного... Так точно, пленного!». Полковник велел немедленно доставить фрица в штаб.
Я все же настоял, чтобы моему бедному приятелю, жалкому и вшивому, дали полный котелок горячего супа, и это самое приятное, что осталось в моей памяти от всего трагикомического эпизода. Да и фриц, если он пережил плен, должен был сохранить хорошие чувства ко мне: ведь война для него кончилась.
Оказалось, что, заблудившись, я забрел на тропу, по которой подносили боеприпасы и пищу в большой немецкий дот. Но почему немец шел в одиночку? Почему не было патрулей?.. Неисповедимы судьбы человеческие! Оказалось также, что уже несколько дней наше командование безуспешно пыталось получить пленного — «языка». Совершали подвиги в тылу врага профессиональные разведчики, гибли специальные отряды, посланные за «языком», а пленного добыть никак не удавалось. Сам командарм Иван Иванович Федюнинский матюкал за это подчиненных так, что лопались телефонные аппараты. Начальство не знало, что делать. И вдруг, нежданно-негаданно, я разрешил эти тяжелые проблемы...
Так вот как, оказывается, становятся героями! О моей провинности не вспоминали. Я был прощен.

Новелла II. Самый значительный эпизод из жизни сержанта Кукушкина

В середине августа 1943 года мы сидели в землянке под станцией Апраксин пост. Я был наводчиком при 45-миллиметровой пушке типа «прощай, родина», но, потеряв всех своих товарищей и 2 пушки, одну за другой, отлеживался, контуженный, в этой землянке, у однополчан... Только что после мощнейшей артподготовки остатки пехоты, а также повара, санитары, кладовщики и тому подобная тыловая шушера пошли в безуспешную атаку и остались на нейтральной полосе.
Наступило, если так можно выразиться, затишье. Начался невыносимый артиллерийский обстрел наших позиций. Земля дрожала. Сквозь бревна потолка на нас сыпался песок. Особенно противны были две немецкие мортиры калибра 210 миллиметров. Сперва слышался далекий выстрел, потом с минуту с диким завыванием снаряд набирал высоту и обрушивался на нас. Чемодан более ста килограммов весом! Воронка от него глубочайшая и широчайшая! Целый дом туда влезет! Земля от взрыва ходит ходуном. И так час за часом. Мы прислушиваемся к своей судьбе: когда же, наконец, угодит в нас?
Лютый страх осточертел всем, и было решено, чтоб отвлечься, рассказывать по очереди какие-то истории, предпочтительно посвященные самым значительным эпизодам в жизни рассказчика. Сперва выступил сержант Халудров, храбрый якут, 6 раз раненый и только что награжденный за это орденом. Он повествовал о своих скитаниях в тылу немцев, здесь же, под деревней Гайтолово, во время гибели 2-й ударной армии в августе-сентябре 1942 года. Страшные рассказы! Я вспомнил дьявольскую немецкую атаку под Погостьем. Дошла очередь и до сержанта Кукушкина, мрачноватого, крупного мужчины лет тридцати.
Он молча расстегнул штаны, выворотил огромную мужскую часть, и спросил нас: «Видели?». Последовала пауза. Потом кто-то заметил, что не в этом обществе следовало бы демонстрировать свои достоинства... «Да нет, вы глядите, глядите!» — настаивал Кукушкин. И мы заметили белый шрам, пересекающий мужское великолепие бравого сержанта. Не торопясь, Кукушкин застегнул штаны и поведал нам следующее.
«Зимой 1942 года я был ранен в руку и ключицу при атаке в направлении Синявино. Ноги были целы, и я побрел свои ходом в медсанбат. Выбравшись из-под обстрела, я уже почти дошел до палаток с красным крестом, но остановился по нужде. И тут обнаружилось, что самое важное место в теле мужчины рассечено осколком мины напополам! Кровь пока не шла — очевидно, получился какой-то спазм. Но стоило об этом подумать, как началось обильное — струей — кровотечение. Зажав рану в кулаке, мне удалось добежать до санчасти, где я сразу, очень удачно, попал на операционный стол. "Дело дрянь, — сказал хирург, — придется ампутировать!". "Ни в коем случае! Умру, но с ним!"... Я потребовал, чтобы оперировали без наркоза. (Еще усыпят да оттяпают!) Было больно, аж зеленые круги перед глазами! Затем меня самолетом отправили в тыловой госпиталь, в Ярославль, и всю дорогу молоденькая сестричка зажимала рукою неокончательно заделанную рану.
В Ярославле опытный хирург, пожилая дама, полковник медицинской службы, сделала еще операцию — и удачную. Потом последовало лечение, усиленное питание — надо было восстановить потерю крови. Наконец все заросло. Однажды хирург вызвала меня к себе и сказала: "Сержант, вы здоровы и можете отправляться в часть. Но ваш случай редкий, и мы в научных целях хотим сделать эксперимент. Даю вам неделю отпуска, двойной паек. Попытайтесь познакомиться в городе с женщиной и проверьте себя". "Есть!" — отвечал я.
В тот же вечер на танцах я подцепил хорошенькую толстушку, и дело пошло. Да здравствует красная артиллерия! Через неделю было свидание с хирургом. "Знаете, я очень робкий человек — вроде познакомился, но стесняюсь... Мне бы еще недельку отпуска?"... "Отлично, дадим". Но прошло всего 5 дней, толстушка подралась с рыжулей, которая из ревности пообещала зарезать или облить кислотой свою соперницу. Разразился скандал, и слава о моих похождениях дошла до хирурга. Через неделю я был на Волховском фронте...»
А еще через два дня сержанта Кукушкина разорвало в клочья, когда мы подорвались на противотанковой мине. Что правда, что вымысел в рассказе Кукушкина, судить не берусь, но шрам я видел собственными глазами.

Новелла III. Любовь в степи под Сталинградом

С покойным Левой Сизерсковым воевать мне не пришлось. Он поведал мне эту историю много лет спустя после военных событий. В ней столько невинности, простоты, что невозможно не записать ее. Чем-то она напоминает новеллы Боккаччо.
«Осенью 1942 года мы ехали под Сталинград. Эшелон медленно тащился по степи, то и дело останавливаясь. Наконец он совсем застрял около разбитой станции. От нее осталась куча камней, семафор да кусок деревянного забора, Пыль, зной, кругом ни души, только голая степь до горизонта. И вдруг откуда ни возьмись появляются девчата в гимнастерках. Это зенитчицы, они, оказывается, обороняют станцию от самолетов. И очень скучают. Хи-хи да ха-ха! Особенно симпатична одна, черненькая. Взявшись за руки, мы бежим к остаткам забора и (время военное — нельзя терять мгновения!) быстренько приступаем к делу... Но вдруг раздается протяжный гудок паровоза, и эшелон трогается. «Левка-а-а! Скорей!!!» — кричат товарищи. Ах, какая жалость! Приходится расставаться! Воинский долг превыше всего! бегу к последнему вагону, поддерживая галифе рукой. Ребята помогают забраться в вагон, набирающий скорость. "Куда же ты, солдатик, миленький!!!" — кричит черненькая... Имени мы не успели спросить друг у друга...»

Новелла IV. Крушение моей военной карьеры

Я начал войну рядовым, потом получил треугольник в петлицу, потом три лычки на погоны и даже, позже, одну широкую. Передо мною открывались блестящие перспективы! Так можно было дослужиться до маршала. Однако в нашей жизни все решает слепой случай. В военной жизни в особенности, и стать маршалом мне было не суждено.
Однажды в морозный зимний день 1943 года наш полковник вызвал меня и сказал: «Намечается передислокация войск. Мы должны переехать на 40 километров южнее. Войск там будет немало, землянки копать в мерзлом грунте, сам знаешь — мучение. Поэтому возьми двух солдат, продукты на неделю и отправляйся, чтобы занять заблаговременно хорошую землянку для штаба. Если через неделю мы не приедем, возвращайся назад». Место нового расположения было указано мне на карте.
Я точно выполнил приказ. Среди множества пустых убежищ и укрытий выбрал отличную, сухую, укрепленную несколькими рядами бревен землянку. Мы оборудовали в ней печь и стали ждать. Неделя подходила к концу. Понаехало множество войск, и землянки стали на вес золота. Нас пробовали выжить грубой силой и сладкими уговорами, нам грозили и насылали на нас офицеров в различных званиях. Мы твердо отстаивали свои позиции. Наконец один интендант, замерзавший под елкой, предложил за землянку два круга копченой колбасы, литр водки и буханку хлеба. Соблазнительно! Но долг — превыше всего, и приказ должен быть выполнен. Мы не поддались искушению. Все же я сказал интенданту: «Сегодня кончается неделя, и если завтра наши не приедут — землянка ваша». Наши не приехали, и назавтра к вечеру мы сидели у костра, пили водку, закусывали колбасой, готовясь отправиться восвояси.
И вдруг, уже в сумерках, на дороге показалась легковушка с полковником и офицерами нашего штаба.
— Где землянка?!!
— ...
— ЧтоооООО! Пьяные?!! Мать вашу!!! Приказ не выполнен!!!

Вот и докажи, что ты не верблюд!..
Полковник был в бешенстве. Ему пришлось мерзнуть ночь в палатке. А обо мне на другой день был издан приказ: «За невыполнение приказания разжаловать в рядовые и отправить на передовую». Последнее, правда, было лишнее, так как я все время находился на передовой. Но моя военная карьера на этом закончилась. Правда, отойдя от гнева, полковник вновь присвоил мне звание сержанта, но это было уже не то. Много раз, спустя месяцы, при встрече, полковник хохотал и говорил мне: «Ну как, пропил землянку?»

Новелла V. Я и ВКПб

Нас было 67. Рота. Утром мы штурмовали ту высоту. Она была невелика, но, по-видимому, имела стратегическое значение, ибо много месяцев наше и немецкое начальство старалось захватить ее. Непрерывные обстрелы и бомбежки срыли всю растительность и даже метра полтора-два почвы на ее вершине. После войны на этом месте долго ничего не росло и несколько лет стоял стойкий трупный запах. Земля была смешана с осколками металла, разбитого оружия, гильзами, тряпками от разорванной одежды, человеческими костями...
Как это нам удалось, не знаю, но в середине дня мы оказались в забитых трупами ямах на гребне высоты. Вечером пришла смена, и роту отправили в тыл. Теперь нас было 26. После ужина, едва не засыпая от усталости, мы слушали полковника, специально приехавшего из политуправления армии. Благоухая коньячным ароматом, он обратился к нам: «Геррои! Взяли, наконец, эту высоту!! Да мы вас за это в ВКПб без кандидатского стажа!!! Геррои! Уррра!!!». Потом нас стали записывать в ВКПб.
— А я не хочу... — робко вымолвил я.
— Как не хочешь? Мы же тебя без кандидатского стажа в ВКПб.
— Я не смогу...
— Как не сможешь? Мы же тебя без кандидатского стажа в ВКПб?!
— Я не сумею...
— Как не сумеешь!? Ведь мы же тебя без кандидатского...

На лице политрука было искреннее изумление, понять меня он был не в состоянии. Зато все понял вездесущий лейтенант из СМЕРШа:
— Кто тут не хочет?!! Фамилия?!! Имя?! Год рождения?!! — он вытянул из сумки большой блокнот и сделал в нем заметку. Лицо его было железным, в глазах сверкала решимость:
— Завтра утром разберемся! — заявил он.

Вскоре все уснули. Я же метался в тоске и не мог сомкнуть глаз, несмотря на усталость: «Не для меня взойдет завтра солнышко! Быть мне японским шпионом или агентом гестапо! Прощай, жизнь молодая!»... Но человек предполагает, а бог располагает: под утро немцы опять взяли высоту, а днем мы опять полезли на ее склоны. Добрались, однако, лишь до середины ската... На следующую ночь роту отвели, и было нас теперь всего шестеро. Остальные остались лежать на высоте, и с ними лейтенант из СМЕРШа, вместе со своим большим блокнотом. И посейчас он там, а я, хоть и порченый, хоть убогий, жив еще. И беспартийный.
Новелла VI. Окрестности станции Поляны

В августе 1942 года началась Синявинская операция. В числе прочих, в бой пошла N-ская стрелковая дивизия. Бои были жестокие и вскоре почти все солдаты были ранены или убиты. Со страшным трудом, каждое мгновение рискуя жизнью, медики, чаще всего юные девушки, вытаскивали раненых из-под огня, волокли их на себе под обстрелом, чтобы доставить в медсанбат. Этот медсанбат развернули около станции Поляны, в нескольких километрах от передовой, однако ничего для приема раненых здесь не было подготовлено. Не были развернуты даже палатки, которые обычно применялись на войне. Вот как рассказала одна медицинская сестра о том, что она здесь увидела: «Изнемогая от усталости после долгого ползания по передовой, я вынесла очередного раненого с поля боя, с трудом дотащила его до медсанбата. Здесь, на открытой поляне, на носилках, или просто на земле, лежали рядами раненые. Санитары укрыли их белыми простынями. Врачей не было видно и не похоже, что кто-то занимался операциями или перевязками. Внезапно из облаков вывалился немецкий истребитель, низко, на бреющем полете пролетел над поляной, а пилот, высунувшись из кабины, методично расстреливал автоматным огнем распростертых на земле, беспомощных людей. Видно было, что автомат в его руках — советский, с диском! Потрясенная, я побежала к маленькому домику на краю поляны, где обнаружила начальника медсанбата и комиссара мертвецки пьяных. Перед ними стояло ведро с портвейном, предназначенным для раненых. В порыве возмущения я опрокинула ведро, обратилась к командиру медсанбата с гневной речью. Однако это пьяное животное ничего не в состоянии было воспринять. К вечеру пошел сильный дождь, на поляне образовались глубокие лужи, в которых захлебывались раненые... Через месяц, командир медсанбата был награжден орденом "за отличную работу и заботу о раненых" по представлению комиссара».
(Записано во время военно-исторической конференции, посвященной Синявинской операции, во Мге 1.10.1982 г.)

Новелла VII. Взгляд с высоты

Ни одно поражение не может быть мрачнее этой победы
Веллингтон о битве при Ватерлоо

Из окна своей квартиры в новом районе Ленинграда, с высоты седьмого этажа я смотрю на широко раскинувшуюся панораму строительства жилых домов. На пустыре возникает целый город! Но в лужах валяются битые кирпичи, ломаные трубы и бетонные секции. В грязи на ухабистой дороге застрял грузовик. Горит костер из новых, не бывших в деле досок. Рабочие частью курят, а частью отправились к пивному ларьку, у которого огромная очередь. Плохо организовано дело... А если плохо, что ж, может, прекратить стройку? Разумеется, ни у кого из нас не возникает этой мысли. А тогда, под Погостьем, воюя плохо и теряя девять из десяти товарищей, разве думали мы о поражении? Впрочем, тогда мы ни о чем не думали, оцепенев от страха и мечтая лишь об одном — выжить. Это теперь мы думаем и страдаем... Неужели нельзя было избежать чудовищных жертв 1941-1942 годов? Обойтись без бессмысленных, заранее обреченных на провал атак Погостья, Синявино, Невской Дубровки и многих других подобных мест?
Как прекрасно все это описано в книгах, газетах! Овеяно романтикой и розовым туманом. Знакомая картина! Такое уже бывало. Достаточно вспомнить хотя бы описания суворовских походов. Так все красиво! А ведь великий полководец, побеждая, терял людей в несколько раз больше, чем его противники. А великий поход 1812 года? И это была чудовищная победа! Сперва развал, поражение за поражением. Понадобилось отдать пол-России и Москву, чтобы наконец понять серьезность положения, организоваться и разбить противника, но какой ценой! Об этом забыли, утопив правду в квасном патриотизме. Выходит, история ничему не учит. Каждое поколение начинает сначала, повторяет ошибки предков. Национальные традиции оказываются сильнее разума, сильнее воли и добрых пожеланий отдельных светлых умов.
Победа 1945 года! Чего ты стоила России? По официальным данным — 20 миллионов убитых, по данным недругов — 40 и даже более. Это невозможно даже представить! Если положить всех плечом к плечу рядом, то они будут лежать от Москвы до Владивостока! Миллионы и десятки миллионов — звучит достаточно абстрактно, а когда видишь сто или тысячу трупов, искромсанных, втоптанных в грязь, — это впечатляет. Сейчас мы склоняем и спрягаем в печати и по радио цифру 20 миллионов, даже вроде кокетничаем ею и хвастаемся, упрекая западных союзников в том, что они потеряли меньше. А когда речь заходит о конкретных событиях, о Погостье, Синявино и тысячах других мест на других фронтах, мы замолкаем. Конкретные факты ошеломляют, рассказывая о них, надо называть конкретных виновников событий, а они пока еще живы. Так и молчим, а война выглядит в газетах и мемуарах даже очень прекрасно.
О глобальной статистике я не могу судить. 20 или 40 миллионов, может, больше? Знаю лишь то, что видел. Моя «родная» 311-я стрелковая дивизия пропустила через себя за годы войны около 200 тысяч человек. (По словам последнего начальника по стройчасти Неретина.) Это значит 60 тысяч убитых! А дивизий таких было у нас более 400. Арифметика простая... Раненые большей частью вылечивались и опять попадали на фронт. Все начиналось для них сначала. В конце концов, 2 - 3 раза пройдя через мясорубку, погибали. Так было начисто вычеркнуто из жизни несколько поколений самых здоровых, самых активных мужчин, в первую очередь русских. А побежденные? Немцы потеряли 7 миллионов вообще, из них только часть, правда, самую большую, на Восточном фронте. Итак, соотношение убитых: 1 к 10, или даже больше — в пользу побежденных. Замечательная победа! Это соотношение всю жизнь преследует меня как кошмар. Горы трупов под Погостьем, под Синявино и везде, где приходилось воевать, встают передо мною. По официальным данным на один квадратный метр некоторых участков Невской Дубровки приходится 17 убитых. Трупы, трупы...
Почему же так? Разве не могло быть иначе? Ведь столько сил и средств тратилось перед войной на армию! Теперь уже не скрывают, что сил в начале войны у нас было достаточно. Танков даже больше, чем у немцев. Не все, правда, новые, но для обороны больше, чем нужно. И самолетов немало, но мы умудрились потерять в первый же день войны 2 тысячи машин на аэродромах, на земле! Одним словом, как всегда, был развал, головотяпство, негодная организация. Теперь, через много лет после войны, я думаю, что иначе быть не могло, ибо эта война отличалась от всех предыдущих наших войн не качеством, не манерой ее ведения, а лишь размахом. Здесь сказалась наша национальная черта: делать все максимально плохо с максимальной затратой средств и сил. Иногда в мемуарах генералов встречаются слова: «Если бы сделали так, а не так, если бы послушались меня, все было бы иначе...». Если бы да кабы!.. Иногда винят Сталина или других лиц. Конечно, Сталин — главное зло. Но ведь он появился не на пустом месте. Его фигура прекрасно вписывается в российскую историю, в которой полно великих преобразователей: Иван IV, Петр I, Николай I, Александр с Аракчеевым и многие другие. И все-то мы догоняем, все улучшаем, все-то рвем себе кишку, а ближнему ноздри, а в промежутках спим на печи. И все нет у нас порядка... Какая же страшная будет следующая война, если в эту, чтобы победить, надо было уложить чуть не половину русских мужиков... Такие мысли вызывает у меня вид из окна моей новой квартиры.
Я вспоминаю другую картину, открывшуюся мне тоже с семиэтажной высоты. Однажды летом 1943 года мы сидели среди густых ветвей высокой ели на деревянном помосте, укрепленном почти у макушки дерева. На стволе были прибиты планки, заменявшие лестницу, по которой мы карабкались наверх. Это был наблюдательный пункт артиллерийского полка, километрах в полутора от передовой, с которого открывалась широкая панорама окрестностей. Синее небо расстилалось над нами. Светило солнышко. Сосна слегка покачивалась, ветви ее скрипели и распространяли аромат смолы.
У стереотрубы стоял наш командир — статный, красивый молодой полковник. Свежевыбритый, румяный, пахнущий одеколоном, в отглаженной гимнастерке. Он ведь спал в удобной крытой машине с печкой, а не в норе. В волосах у него не было земли, и вши не ели его. И на завтрак у него была не баланда, а хорошо поджаренная картошка с американской тушенкой. И был он образованный артиллерист, окончил Академию, знал свое дело. В 1943 году таких было очень мало, так как большинство расстреляли в 1939-1940 годах, остальные погибли в сорок первом, а на командных постах оказались случайно всплывшие на поверхность люди.
Полковник внимательно смотрел в стереотрубу, потирал чистой ладонью свой крепкий, загорелый затылок и громко, непрестанно, упоенно ругался матом. «Что делают, гады! Ах! Что делают, сволочи!» Что они делали, было видно и без стереотрубы. Километрах в двух перед нами, за ручейком, виднелся большой холм, на котором когда-то была деревня. Немцы превратили ее в узел сопротивления. Закопали дома в землю, поставили бетонные колпаки, выкопали целый лабиринт траншей и опутали их километрами колючей проволоки. Уже третий день пехота штурмовала деревню. Сперва пошла одна дивизия — 6 тысяч человек. Через два часа осталось из них 2 тысячи. На другой день оставшиеся в живых и новая дивизия повторили атаку с тем же успехом. Сегодня ввели в бой третью дивизию, и пехота опять залегла. Густая россыпь трупов была хорошо видна нам на склоне холма. «Что делают, б..!» — твердил полковник, а на холме бушевал огонь. Огромные языки пламени, клубы дыма, лес разрывов покрывали немецкие позиции. Били наша артиллерия, катюши, минометы, но немецкие пулеметы оставались целы и косили наступавшие полки. «Что делают, гады! Надо же обойти с флангов! Надо же не лезть на пулеметы, зачем гробить людей!» — все стонал полковник. Но «гады» имели твердый приказ и выполняли его. Знакомая картина! Не так ли командуют из кабинетов, где сеять кукурузу, а где овес? В результате — ни овса, ни кукурузы и вообще жрать нечего. И никто уже не сеет и не жнет, и не заводит коров. И на заводах развал. А главное — извели хороших хозяев, честных, опытных начальников. Развалить то, что создавалось столетиями, просто. Попробуй теперь организовать хозяйство заново! А сволочь, которая вылезла в начальство, будет сопротивляться. Почувствовав опасность, объединится и со страшной силой будет отстаивать свой кусок пирога.
На войне те же дела оплачивались солдатскими жизнями. Хозяин из Москвы, ткнув пальцем в карту, велит наступать. Генералы гонят полки и дивизии, а начальники на месте не имеют права проявить инициативу. Приказ: «Вперед!», и пошли умирать безответные солдаты. Пошли на пулеметы. Обход с фланга? Не приказано! Выполняйте, что велят. Да и думать и рассуждать разучились. Озабочены больше тем, чтобы удержаться на своем месте да угодить начальству. Потери значения не имеют. Угробили одних — пригонят других. Иногда солдаты погибали, не успев познакомиться перед боем. Людей много. А людей этих хватают в тылу, на полях, на заводах, одевают в шинели, дают винтовку и — «Вперед!». Растерянные, испуганные, деморализованные, они гибнут как мухи. В том же 1943 году под Вороново видел я пехотинца — папашу лет 40, новобранца, который полз, не поднимая головы, вдоль передовой, явно не зная куда, потеряв направление. Я крикнул ему: «Куда ты, солдат!?», а он мне: «Дяденька, где кухня второго батальона?» (Это мне-то, 18-летнему мальчишке!) Ему было на все наплевать. Был он голодный, растерянный и испуганный. Какой уж тут бой! Привыкли мы к этому: солдаты — умирать, начальство — гробить.
В пехотных дивизиях уже в 1941-1942 годах сложился костяк снабженцев, медиков, контрразведчиков, штабистов и тому подобных людей, образовавших механизм приема пополнения и отправки его в бой, на смерть. Своеобразная мельница смерти. Этот костяк в основе своей сохранялся, привыкал к своим страшным функциям, да и люди подбирались соответствующие, те кто мог справиться с таким делом. Начальство тоже подобралось нерассуждающее, либо тупицы, либо подонки, способные лишь на жестокость. «Вперед!» — и все. Мой командир пехотного полка в «родной» 311-й дивизии, как говорили, выдвинулся на свою должность из командира банно-прачечного отряда. Он оказался очень способным гнать свой полк вперед без рассуждений. Гробил его множество раз, а в промежутках пил водку и плясал цыганочку. Командир же немецкого полка, противостоявшего нам под Вороново, командовал еще в 1914-1918 годах батальоном, был профессионалом, знал все тонкости военного дела и, конечно, умел беречь своих людей и бить наши наступающие орды...
Великий Сталин, не обремененный ни совестью, ни моралью, ни религиозными мотивами, создал столь же великую партию, развратившую всю страну и подавившую инакомыслие. Отсюда и наше отношение к людям. Однажды я случайно подслушал разговор комиссара и командира стрелкового батальона, находившегося в бою. В этом разговоре выражалась суть происходящего: «Еще денька два повоюем, добьем оставшихся и поедем в тыл на переформировку. Вот тогда-то погуляем!».
Впрочем, война всегда была подлостью, а армия, инструмент убийства — орудием зла. Нет и не было войн справедливых, все они, как бы их не оправдывали, — античеловечны. Солдаты же всегда были навозом. Особенно в нашей великой державе и особенно при социализме.
Вспоминаю еще один эпизод времен войны. Одному генералу, командовавшему корпусом на ленинградском фронте, сказали: «Генерал, нельзя атаковать эту высоту, мы лишь потеряем множество людей и не добьемся успеха». Он отвечал: «Подумаешь, люди! Люди — это пыль, вперед!». Этот генерал прожил долгую жизнь и умер в своей постели. Вспоминается судьба другого офицера, полковника, воевавшего рядом с ним. Полковник командовал танковой бригадой и славился тем, что сам шел в атаку впереди всех. Однажды в бою под станцией Волосово связь с ним была потеряна. Его танк искали много часов и наконец нашли — рыжий, обгоревший. Когда с трудом открыли верхний люк, в нос ударил густой запах жареного мяса.
Не символична ли судьба двух этих полководцев? Не олицетворяют ли они извечную борьбу добра и зла, совести и бессовестности, человеколюбия и бесчеловечности? В конце концов добро победило, война закончилась, но какой ценой? Время уравняло двух этих полководцев: в Санкт-Петербурге есть улица генерала и рядом с ней — улица полковника-танкиста.
«Что делают, гады! Ах, что делают, сволочи!» — все твердил наш полковник. Мы сидели рядом, смотрели с высоты на творящееся перед нами злодейство. Вдруг связист позвал полковника. Выслушав то, что говорили ему по телефону, полковник повернулся к нам: «Разведчиков и радистов накрыло тяжелым снарядом на подступах к деревне. Собирайтесь, пойдете им на смену!». Он указал пальцем туда, на холм, в кромешный ад огня и дыма. «Есть!» — ответили мы.

Новелла VIII.
Воспоминания матроса 4-й бригады морской пехоты Л. М. Маркова, или Типичная операция наших войск в период II мировой войны, великолепная по замыслу и столь же блестящая по выполнению

Мемуары, мемуары... Кто их пишет? Какие мемуары могут быть у тех, кто воевал на самом деле? У летчиков, танкистов и прежде всего у пехотинцев? Ранение — смерть, ранение — смерть, ранение — смерть и все! Иного не было. Мемуары пишут те, кто был около войны. Во втором эшелоне, в штабе (Оказывается, рациональные немцы и тут все учли. Их ветераны четко различаются по степени участия в боях. В документах значатся разные категории фронта: I — первая траншея и нейтральная полоса. Этих чтят (в войну был специальный знак за участие в атаках и рукопашных, за подбитые танки и т. д.). II — артпозиции, штабы рот и батальонов. III — прочие фронтовые тылы. На эту категорию смотрят свысока.). Либо продажные писаки, выражавшие официальную точку зрения, согласно которой мы бодро побеждали, а злые фашисты тысячами падали, сраженные нашим метким огнем. Симонов, «честный писатель», что он видел? Его покатали на подводной лодке, разок он сходил в атаку с пехотой, разок — с разведчиками, поглядел на артподготовку — и вот уже он «все увидел» и «все испытал»! (Другие, правда, и этого не видели.) Писал с апломбом, и все это — прикрашенное вранье. А шолоховское «Они сражались за Родину» — просто агитка! О мелких шавках и говорить не приходится.
Мемуары, мемуары... Лучшие мемуары я слышал зимой 1944 года в госпитале под Варшавой. Из операционной принесли в палату раненого Витьку Васильева, известного дебошира, пьяницу, развратника, воевавшего около начальства и в основном занимавшегося грабежом или сомнительными махинациями с мирным населением. За свои художества Витька Васильев угодил, наконец, в штрафную роту, участвовал в настоящем бою, «искупил вину кровью». Вот стенограмма его мемуаров: «Пригнали нас на передовую, высунул я башку из траншеи, тут меня и ебнуло». Мемуары прерывались скабрезными частушками и затейливой пьяной руганью в адрес сестры, делавшей Витьке инъекцию противостолбнячной сыворотки.
А вот еще мемуары, которые я заимствовал из официального сборника:
«Утро 14 ноября 1941 выдалось безветренным, но морозным... Тяжелый марш-бросок, и вскоре мы на передовой, у покрытой льдом Невы.
В походе я сдружился с одесским пареньком Николаем. Под Петергофом он был ранен и после госпиталя сразу попал к нам. Ночь с 18 на 19 ноября мы с Николаем провели в какой-то норе. Лежали, прижавшись друг к другу, и пытались уснуть. Мороз пробирал до самых костей, и мы ворочались, чтобы не подморозить бока.
Ранним утром нас подняли по тревоге. Было еще совсем темно. Над рекой, словно яркие люстры, висели на небольших парашютах немецкие осветительные ракеты. Бывалые моряки освободились от всего лишнего: сложили в кучу котелки, сняли противогазы и вещевые мешки. Из мешков достали только бескозырки и полотенца. Бескозырки надели вместо ушанок, полотенца прихватили на случай ранения. Мы с Колей тоже последовали примеру бывалых.
Выждав момент, когда погасли немецкие осветительные ракеты, бросились на лед. Двигались перебежками. Но пробежать незамеченными удалось лишь метров 200. С вражеского берега взлетели красные ракеты, а за ними — десятки осветительных. Стало светло, как днем. И сразу застучали фашистские пулеметы. Мы с Колей бежали почти рядом. Вдруг он споткнулся и упал вниз лицом. Я перевернул его. Глаза у него были открыты, а изо лба над переносицей струился ручеек крови. Он умер мгновенно. Положив друга меж вздыбленных льдин, я поцеловал его и накрыл ему лицо бескозыркой. А потом рванулся вперед. Так бежал, что из второго взвода очутился в первом. Вокруг падали, сраженные свинцовым ливнем, матросы. Раздавались стоны и крики. Пули отскакивали рикошетом ото льда. Нас осталось человек 30, когда немцы пустили в ход мины. Одна из них сбила меня с ног и оглушила. Как выяснилось позже, у меня лопнула барабанная перепонка.
Мы лежали за торосами. И тут меня ударило в правую ногу. Я перетянул ее ниже колена полотенцем, разорвал клеш и забинтовал рану. Нас осталось 8 человек из 182. А четверо из оставшихся в живых были ранены. До берега было еще далеко. Мы прошли чуть больше половины пути...» (Цит. по: Белоголовцев А. Ф. Невский Пятачок. Л, 1970. С. 59-61.)
По сути то же, что у Витьки Васильева, лишь несколько подробней. А вам что больше нравится?
Когда кончилась Вторая мировая война, оставшиеся в живых ее участники сразу же попали в новые для себя условия: надо было восстанавливать разрушенную страну, устраивать собственный быт, добывать кусок хлеба и растить детей. О войне вспоминать не хотелось, мысли о ней были неприятны. Водка и каторжный труд помогали забыть тяжелые военные переживания. Но вот прошли десятилетия, дети выросли, ветераны стали пенсионерами, появилось свободное время. Годы смягчили тяжесть пережитого, и начались воспоминания. Однополчане стали искать друг друга, возникли советы ветеранов различных частей. Немало бывших фронтовиков взялись за писание мемуаров. Это началось в шестидесятые годы.
И я не избежал общей участи. Однажды поздней осенью 1975 года я проводил отпуск в одиночестве в прибалтийском курортном городишке на берегу моря. Выл ветер, по крыше хлестал дождь, море шумело. Мокрые ветви стучали в окно. И на меня со страшной силой нахлынули военные переживания, столь невыносимо тягостные, что я не выдержал, взялся за перо и за неделю родились эти воспоминания: спонтанное, хаотическое изложение обуревавших меня мыслей...

Новелла IX. Новгород

Немцы прекратили штурмовать Ленинград в сентябре 1941 года. В ноябре, правда, была еще безуспешная попытка замкнуть кольцо блокады, соединившись с финнами. Но потрепанные под Тихвином немецкие войска откатились на исходные позиции и с тех пор только оборонялись. Зато почти непрерывно наступали мы — в надежде освободить Ленинград. Кровавые атаки продолжались то тут, то там, но результата не давали. Решающий штурм был назначен на январь 1944 года. Спланировали наступление из двух точек: от Ленинграда и от Новгорода, надеясь позже соединиться, разгромить и уничтожить немецкие армии. Удалось, однако, лишь оттеснить немцев до Нарвы и Пскова, основательно их потрепав. Разгрома не получилось.
Мы наступали на Новгород с исходных позиций около Мясного Бора, где в 1942 году погибла 2-я ударная армия. Дело пошло хорошо, хотя потери были немалые. Помню большую кучу мертвых тел в окровавленных белых маскхалатах у прорванных и разбитых немецких укреплений. Мы въехали в прорыв по укатанной дороге. Тут только что прошли танки. Они отутюжили несколько мертвецов, превратив их в лепешки. Старички из похоронной команды ломиками отколупывали от земли мерзлые головы, напоминавшие плоские круглые диски диаметром около метра. Немцы не успели вывезти тяжелую артиллерию, часть их сил осталась в окружении в узлах сопротивления. Одна из группировок пыталась прорваться и соединиться со своими. Было это под деревней Некохово. Ночью, сев на машины, немцы ринулись вперед, поливая пространство перед собою разноцветным дождем трассирующих пуль. Красивое зрелище! Но мы их ждали. В лесу, в засаде, стояли танки. Пехота приготовила пулеметы, а мы по рации передали приказ об открытии огня из пушек. Разгром был полный.
Дорога оказалась забитой горящими грузовиками и тягачами, повсюду валялись трупы — на этот раз немцев. Но не только немцев. В отряде оказались бельгийские, голландские и прочие фашисты-добровольцы, приехавшие на Восточный фронт. Несколько часов наши солдаты потрошили их имущество. Чего тут только не было! Удивительные барахольщики эти немцы! Какие-то тряпки, женское белье, посуда, ковры, даже фаянсовый унитаз. А в карманах — фотографии, письма, презервативы, порнографические открытки — целые коллекции. Многие солдаты с орденами, у большинства на мундирах щиток — знак, дававшийся за участие в захвате Крыма... Сейчас мне кажутся странными мои тогдашние переживания, но помню отлично: вид поляны, усыпанной вражескими трупами, доставлял мне огромное удовольствие.
Тяжелые бои были за станцию Подберезье и прочие немецкие укрепленные районы. В других местах дело шло быстрей. Под самым Новгородом нас задержал отчаянно сражавшийся немецкий заслон. Продвинуться вперед не было никакой возможности. Стоило высунуться, как тут же по тебе бил либо пулемет, либо орудие. Даже скорострельные зенитные пушки немцы пустили в ход. Как горохом засыпали они нас мелкими снарядами. Решили предпринять атаку утром и улеглись спать кто где мог. А часа в 4 утра раздался вопль: «Эй, вы, славяне! Вставайте! Немец ушел!». Оказывается, под шумок немцы сели на машины и удрали... Перед нами лежал Новгород. До него было километра 3 - 4.
Недавно в одном историческом сочинении я прочел описание штурма Новгорода и волнующие строки о том, как какой-то сержант (указано имя) водрузил знамя победы на стенах древнего города. Ничего этого не было! Бои, и жестокие, происходили только на подступах. В город мы вошли без единого выстрела. Мы, 10 человек дивизионной разведки, 3 артиллериста и двое радистов, были первыми, вступившими с юго-востока. День был светлый, солнечный. Пустынное шоссе тянулось перед нами. По сторонам чернели амбразуры бетонных дотов, и мы все ждали пулеметных очередей, которые уничтожат нас. Но немцы ушли. Шоссе здесь почему-то не было заминировано, хотя в других местах мин было полно. Правда, среди разного барахла, валяющегося на дороге, попадались «сюрпризы». Мое внимание привлекла яркая жестяная коробочка вроде тех, в которых хранят кофе. Под крышкой у нее оказалась пуговка на веревке. Если бы я потянул за пуговку, ловушка взорвалась бы. Так некоторые солдаты лишались глаз и получали тяжелые ранения. Я догадался отбросить опасную игрушку подальше, а потом прострелил ее из автомата.
В одном из пригородных домов разведчики обнаружили пятерых спящих немцев. Они тоже проспали все на свете и не заметили отступления своих. Двоих тут же прикончили, а остальных отправили в штаб. Новгород приближался. Мы миновали железную дорогу, на которой стояли платформы с брошенными снарядами для тяжелых орудий. Огромные «поросята» штабелями лежали и на насыпи. У самого города встретился нам русский солдат. Он шел нам навстречу, без оружия и ремня, пьяный, веселый. «Немцев в городе нет!» — были его слова. Откуда он взялся? Из плена, что ли? Но нам было наплевать, пусть этим занимается СМЕРШ.
Новгород предстал передо мною в тот солнечный зимний день в неожиданном виде. Большинство построек нового времени оказались разрушенными. Сохранились главным образом древние церкви, стены — одним словом, те доминанты, которые определяли лицо средневекового города. Картина единственная в своем роде. Теперь все опять застроено, восстановлено, и старый город растворился в безликих, казенных новостройках... Купола Святой Софии были ободраны немцами, ни одного целого стекла не было в окнах. Повсюду разруха, запустение, грязь, прикрытая белым снежком. Мы дошли до площади, на которой стоял черный гранитный пьедестал от памятника Ленину. Рядом приткнулась разбитая немецкая машина — фургон с продовольствием. В спешке немцы все бросили, и мы, конечно, стали набивать мешки гороховым концентратом и прочими вкусными вещами. А когда покончили с этим, увидели, что на площади появились войска, приехал танк, катюша. Откуда-то возник политработник. Он взобрался на возвышение и стал говорить речь. Солдаты начали палить из автоматов, а катюша выпустила в белый свет очередь мин. Так отметили взятие Новгорода. Никакого водружения знамени я не видел. Город стоял пустой, тихий. Ни единого жителя не осталось в его холодных стенах. Обогреться нам удалось лишь на северной окраине, в здании школы, где, очевидно, за несколько часов до нас находились немцы. Я растопил печку — перевернутую железную бочку из-под бензина — и затеял жарить картошку на рыбьем жире, который обнаружился в шкафу. Но поесть как следует не удалось. Скомандовали ехать дальше, догонять немцев.
В окрестностях города мы увидели громадное немецкое военное кладбище — несколько тысяч могил. В середине — огромный черный крест, а кругом — в четком строю, с математической точностью — маленькие крестики на могилах. Очень опрятно и культурно! Позже мне говорили, что немцы обязательно хоронили всех своих убитых в гробах, а если их не хватало, использовали специальные бумажные мешки, надевавшиеся на ноги и на голову. Но несколько сот мертвецов, обнаруженных нами на дороге за городом, они зарыть не успели. Это были попавшие в окружение остатки гарнизона Новгорода.
Последующие дни прошли в движении. Нас бросали на самые трудные участки, чтобы обеспечить прорыв. Помню лужское шоссе, обсаженное огромными тополями. Некоторые из них были обрушены на дорогу, чтобы затруднить наше движение. Остальные только подготовлены к этому: на стволе сделана зарубка и положен двухсотграммовый желтый кубик тола, напоминающий туалетное мыло. Приготовили, но не успели взорвать, удрали. Мы использовали тол для обогрева. Подожженный, он медленно горит, испуская вонючий, смрадный дым.
При ночном штурме одной деревни я залег под пулеметным огнем в мокрое болото и простудился. К вечеру поднялся сильный жар, но болеть было негде. Мы ночевали на открытой лесной полянке. Мела метель, дул ветер. Чтобы не простудиться еще больше, я плясал джигу между сугробами. К утру жар спал, болезнь прекратилась. Очевидно, организм мобилизовал все силы и справился с простудой.
В феврале мы атаковали большое село со странным названием Медведь, но немцы стояли там насмерть: они обеспечивали отход основных своих сил, отступавших из-под Ленинграда и Луги. И здесь, под Медведем, пролилось много крови... Тут я впервые сбил самолет. Не один, конечно, а вместе со всеми. «Лапотники» стали пикировать на нас, загнали в канаву. Лежа на спине, мы стали стрелять изо всех видов оружия — винтовок, пулеметов и даже автоматов. Когда один из самолетов выходил из пике, мы всадили ему в желтое брюхо порядочную порцию металла. Появился дым, самолет грохнулся на ближнее поле и взорвался. Летчик успел выскочить и спустился на парашюте. Оправившись от пережитого страха, мы принялись его ловить, несмотря на сильный обстрел. Это оказался матерый вояка с орденами за налеты на Францию, Англию и Голландию. Дали ему закурить, но самокрутка плохо держалась в обожженных дрожащих руках. Прибежали зенитчики, просили отдать им сбитого немца: за это им будут ордена и звания. Но мы не отдали. Пехота увела его в тыл. Наше начальство доложило по инстанциям о сбитом самолете. Вероятно, то же сделали пехотинцы и уж непременно — зенитчики. Потом армейское начальство удвоило цифру, а в генеральный штаб она дошла еще увеличенная. Такова была обычная практика Великой Отечественной войны... Лет через 50 - 100 историки раскопают и опубликуют архивные документы, и на их основе напишут интересные книги о потерях врага и наших победах...
В начале февраля, кажется, 4-го числа, осколок мины ранил меня в спину. Было это в деревушке Межник, у крайнего дома, обращенного к селу Медведь. Кстати, именно отсюда, из копны сена, которую мы использовали в качестве наблюдательного пункта, я видел, как горел в танке известный военный поэт Сергей Орлов, боя почти не было. Танки только высунулись, и их сразу подожгли. Тяжелораненого Орлова удалось спасти.
Получив осколок в спину, я выпил водочки, пообедал с товарищами и, подгоняемый обстрелом, отправился в санчасть, которая была в соседней деревне, верней, в леске около нее. Там я поругался с врачихой, больно ковырявшей в ране зондом, но так и не нашедшей осколка. Только в 50-х годах его случайно обнаружил рентгенолог в мякоти левого плеча, после чего хирург успешно его вырезал.
В палатке, среди легкораненых, нашлось много знакомых, которые гостеприимно поставили передо мною ведро вареной картошки. Вот это жизнь! Тепло, сухо, есть что пожрать! Да и отоспался я вдоволь. Месяц в госпитале прошел быстро. И хотя рана еще не зажила, меня выписали: Медведь наконец был взят, войска двигались дальше, госпиталь тоже переезжал. Скучно было прямо из госпиталя идти в бой. Наши как раз штурмовали деревню под названием Иваньково. В сильный мороз мы взяли ее, вероятно, подгоняемые холодом, в надежде согреться в деревне. Домов, конечно, там давно не было, но немецкие землянки оказались добротными. Были даже стальные колпаки на некоторых огневых точках. Ночью нас, разнежившихся и распаренных, контратаковали немцы и вытеснили из деревни. Помню, удирали вместе с пехотой под плотным огнем — как только ноги унесли! Утром в пехотном полку устроили экзекуцию: нескольких человек расстреляли перед строем, возложив на них вину за поражение. Это Иваньково, кажется, было на немецкой оборонительной линии «Пантера», и бою за него немцы и наши придавали большое значение. Прорвать эту линию сходу нам не удалось. Бои затянулись.
В конце марта мы участвовали в другой неудачной операции по прорыву «Пантеры» — в боях за станцию Стремутка, что в нескольких километрах южнее Пскова. Эта Стремутка дорого обошлась нам.

Новелла X. Стремутка

В лисьих норах нет неверующих
Генерал Эйзенхауэр

Иногда в моем сознании, разрывая хаос воспоминаний, возникают вдруг отдельные яркие картины, словно память останавливает бешено крутящийся фильм на одном кадре, где все замерло и с фотографической точностью прорисовывается каждая деталь. Я вижу мрачный пейзаж, освещенный лучами заходящего солнца. Плоская заснеженная равнина в излучине замерзшей реки. Повсюду воронки и траншеи, валяются неубранные трупы. А посреди — громадное подбитое немецкое самоходное орудие «Пантера» — чудовищный обгорелый зверь, покрытый копотью и пятнистой маскировочной окраской. Она уткнула свой длинный хобот — пушку — в землю и застыла. Из открытых люков, свисая вниз и почти касаясь земли руками, торчат два обгорелых трупа. У одного — черное обугленное лицо и светлые, развевающиеся на ветру волосы, другой весь искромсан осколками...
Был март 1944 года. Мы приближались к Пскову, а немцы отступали, сильно огрызаясь. Накануне они контратаковали наших, были остановлены, прорвалась вперед только «Пантера». Она переползла через речку, и только тут ее прищучили: рядом с железной махиной виднелся невысокий снежный холмик. Здесь зарыли ивана, уничтожившего «Пантеру» связкой противотанковых гранат...
Вспоминая сейчас эту картину, я содрогаюсь, но тогда, в сорок четвертом, все выглядело обыденным. Мы размышляли не об ужасах войны, а о том, как устроиться побезопасней да потеплей: разгребли снег около «Пантеры», рассчитывая хотя бы с одной стороны загородиться ее стальным боком от возможного обстрела. Копать землю было нельзя, луговина оказалась болотистой. Убежище вышло невысоким — снежные стенки и брезентовая плащ-палатка сверху вместо крыши. Оно спасало лишь от ветра. Под бок мы положили дощатые крышки от снарядных ящиков. Потом все легли впритирку рядом на один бок. Так и спали, поворачиваясь все сразу, по команде. В центре пыхтела наша радость — печурка из ведра, раскаленная докрасна, не столько нас согревавшая, сколько поддерживавшая морально. Правда, к ней можно было прижать ноги в мокрых валенках — тогда под палаткой начинало густо пахнуть горелой падалью. Трудно что-либо придумать уютнее! Разомлевшие и отогревшиеся солдаты спали сладко. Только иногда кто-нибудь расталкивал едва уснувшего соседа и, когда тот с трудом приходил в себя, говорил ему: «Петя, сходи посикай!». Это была злая солдатская шутка, после которой трудно было уснуть и долго слышалась ожесточенная брань пострадавшего.
В эту ночь мне было не до сна. Накануне ранило двух наших телефонистов, пришлось занять их место у аппарата. Братья-разведчики скоро угомонились, кругом было тихо, стрельба почти прекратилась. Я слышал лишь шаги часового, бродившего вокруг нашего «дома». По телефону передавали в штаб всякие скучные сводки, а оттуда шли распоряжения. Часам к трем разговоры затихли, начальство уснуло. Тогда начался долгожданный еженощный концерт Мони Глейзера. Моня был телефонистом штаба дивизиона. Маленький, юркий, веселый, с огромным орлиным носом и карими глазами навыкате, он отличался музыкальными способностями, пел зычным голосом, был искусным звукоподражателем: умел кричать ослом, лаял собакой, кудахтал, кукарекал, имитировал голоса начальства. Происходил Моня из Одессы, где работал в духовом оркестре, специализировавшемся на похоронной музыке. «Ежедневно играли у двух-трех покойников, зарабатывали что надо, всегда было на что выпить, закусить и сходить к девочкам», — рассказывал Моня.
Живому и непоседливому Моне трудно было высиживать по 4 - 5 часов у аппарата. Чтобы отвести душу он, ко всеобщей радости, стал петь в трубку. Концерт широко транслировался по всем линиям связи. Репертуар Мони был широк: от классических опер и оперетт до одесских блатных куплетов. Иногда Моня зажимал двумя пальцами свой длинный нос и изображал саксофон: «Пей, пей, пей! Утомленное солнце нэжно с морэм прощалось!»... Начальство смотрело на Монины художества снисходительно: его концерты не давали телефонистам уснуть в самые тяжелые предутренние часы.
Этой ночью Моня начал с арии Виолетты из «Травиаты»: «Пр-а-астите вы навээки за счастие ме-ечтания! — сладостно тянул он, а потом вдруг оглушительно, во весь голос. — Налей-ка рюмку, Роза, мне с марозза! Пэй, пэй, пай, пээмббб! С адэсскаго кичмана сбежали два уркана! Мяу! Мяу!». «Моня, отставить!» — раздался строгий бас командира дивизиона. Стали передавать распоряжения по поводу дальнейшего нашего наступления. И тут я впервые услышал странное название Стремутка. Это была станция на железной дороге между Островом и Псковом, недалеко от последнего. Нам предписывалось наступать на нее, перерезать железную дорогу и прорвать немецкую оборонительную линию.
Подготовка к наступлению велась тщательно, продуманно. Начальство согласовывало действия родов войск: танкисты договаривались с пехотой, пехота с авиацией. Подвезли кучу снарядов и прочего снаряжения. Все было как следует, по правилам, да и средств хватало. Сперва была разведка боем — штрафной батальон прощупывал немцев северней Стремутки, а мы сидели в яме на нейтральной полосе и засекали цели. Потом наши тяжелые пушки били по дотам, но без успеха. Бетонные или стальные покрытия выдерживали удары двухпудовых снарядов. Здесь нужна была артиллерия особой мощности.
На другой день несколько южней началось главное наступление. Пехоте приказали сесть на танки, а те, кто не поместился, должны были снять шинели и полушубки, чтобы бегом не отстать от бронированных машин. Мы тоже должны были бежать с передовыми отрядами. Но снимать свой отличный полушубок я не захотел. Вспомнилось, как летом 1943 года в Погостье мы оставили перед атакой свои шмотки, а когда вернулись, я нашел вместо новой шинели грязную рвань. Какая-то сволочь успела подменить ее. До чего же низка и подла человеческая натура! Смерть смотрит в глаза, а все же хоть маленько, да надо украсть у ближнего! Но летом без шинели обойтись можно, а зимой, в мороз, терять теплый полушубок глупо. Я нашел большой кусок листового железа — видимо, остатки крыши разрушенного дома — загнул один его край, приделал толстую веревку и зацепил ее за танк. Импровизированные сани были готовы. Мы поместились на них со всем имуществом, оружием и тяжелыми радиостанциями. И в полушубках, конечно.
Артподготовка была мощной. Она подавила сопротивление передовых немецких отрядов. Танки и пехота преодолели небольшую речку Многа, вошли в расположение немцев, а затем быстро проскочили несколько километров до Стремутки и ворвались в нее. Вслед за танком мы неслись на своих санях, как на тройке, только ветер свистел в ушах. В центре станционного поселка находилось двухэтажное каменное здание школы. Там располагался штаб немецкого полка. Мы оказались там, когда вражеский полковник выходил из дверей, натягивая перчатки, и собирался сесть в легковую машину, чтобы удрать в тыл. Он рассчитывал, что все будет происходить по обычному распорядку: передовые войска перебьют русских, задержат их надолго и отступать надо будет гораздо позже. На этот раз все случилось иначе — мы были тут как тут. Пехота прикончила полковника, и наше начальство забрало автомобиль, кажется, марки «Опель-Адмирал». Победа оказалась неожиданной и быстрой. Я видел в Стремутке укрепления, разрушенные точным огнем нашей артиллерии: развалины дзотов, в которых бревна, земля и тела солдат были взмешаны взрывами. Все шло хорошо.
Мы отцепились от танка и пошли вслед за наступающими. Вечерело. Поляна, поросшая кустами, лежала перед железной дорогой. Постреливали пушки и минометы, но на насыпи укреплений не просматривалось. Во всяком случае, на нашем участке. Странно. Немцы могли бы засесть здесь крепко, как в Погостье. Мы шли по следам танковых гусениц, ясно отпечатавшихся на снегу. Изредка встречались пустые гильзы танковых пушек, выброшенные из башен. В воронке лежал труп нашего солдата, живот его был распорот и раскрыт, словно сундук с откинутой крышкой. Можно было видеть все внутренности, как на анатомическом муляже: кишечник, печень, желудок. Неподалеку от насыпи мы встретили обожженного танкиста, с которым расстались совсем недавно. Его танк только что сожгли, и вся команда погибла. Дрожащей рукой взял он предложенную нами цигарку, нервно затянулся, помахал нам на прощание и пошел в тыл.
На железнодорожном полотне было все спокойно, рельсы целы. Ни наших, ни немцев не видно. У путей стояло какое-то здание, мы забрались туда в надежде обогреться и устроить на чердаке наблюдательный пункт. Однако, увидев дым, идущий из труб, немцы забросали снарядами наше убежище, подожгли его. Пришлось удирать оттуда на мороз.
Усталые и мокрые, мы развели костер. Я снял валенки и начал сушить портянки на огне. Костер окружили солдаты из пополнения, шедшие вперед. Взволнованно они расспрашивали нас, каково на фронте и всех ли убивают. Новобранцев всегда можно отличить от бывалых солдат. Они суетились, не находя себе места и предвкушая встречу с фронтом. Бывалые же, как только выдавалась свободная минута, садились, поставив автомат между коленями, и расслаблялись, отдыхая всеми клетками своего тела. Однако они могли собраться в долю секунды, быстро оценить обстановку и, если надо, вступить в бой. Человек с медленной реакцией редко выживал в войне. Они могли не спать неделями, но, если была возможность, спали сутками, так сказать, про запас. У побывавших на фронте вырабатывались защитные реакции, помогавшие им выжить. Вспоминаю, как в разведке, в лесах под Ленинградом, я, никогда не обладавший хорошим обонянием, словно зверь, чувствовал запах немецкого табака за пятьдесят — семьдесят метров...
Вдруг неподалеку разорвался немецкий снаряд, просвистели осколки. Один из них, здоровенный и тяжелый, урча, прошелся мне по спине, вырвал весь зад полушубка и, шипя, упал на снег. Усталый и отупевший, я продолжал равнодушно сушить портянку, по-видимому, даже не изменившись в лице. Потом потрогал поясницу, длинно вспомнил немца и его маму, так как понял, что теперь придется мерзнуть. Новобранцы были ошеломлены, испуганы — для них происшествие было диковинным и ужасным...
Между тем в боевых действиях наступила ночная пауза. Немцы включили радиорепродукторы, и во мраке ночи громко зазвучала знойная мелодия «Рио-Риты» — модного в предвоенные годы фокстрота. Мы дремали кто где. Мороз крепчал. Я залез в воронку, но резкий ветер все время отворачивал полу драного полушубка, оголяя мне спину. Было очень холодно.
На другой день наступление удачно продолжалось. Мы перерезали шоссе Псков — Остров и двигались дальше, несмотря на потери. Однако было ясно, что немцы постепенно оправляются от неожиданности, подбрасывают свежие силы. Обстрел с их стороны усилился... К исходу дня я почувствовал, что заболеваю. Продуло-таки через дыру в полушубке! Я дрожал в лихорадке, зубы мои лязгали. Видя это, начальство приказало мне отправляться в тыл и отлежаться в шалаше у пушек. Идти мне предстояло километров восемь-десять. Дорогу я представлял себе весьма приблизительно: шел по наезженному машинами и танками пути... Вскоре стало совсем темно. Стрельба доносилась откуда-то издали. Зарево осветительных ракет вспыхивало у самого горизонта.
Я был совсем один под усыпанным крупными звездами небом. Кругом простиралась бывшая немецкая оборонительная полоса. Черными холмами поднимались доты, виднелись орудийные стволы, подбитые танки, машины. Торчал частокол, увитый колючей проволокой. Фантастическими спиралями подбиралась она к самой дороге. Кое-где на ней колыхались обрывки тряпья, висели трупы. Темень скрадывала предметы, отдельные детали разглядеть было невозможно и от этого становилось жутко. Я настороженно прислушивался к тишине и, сняв предохранитель автомата, готовился ко всяким неожиданностям.
Взошла луна. Она осветила заснеженное царство смерти. Лихорадка, которая не оставляла меня, придавала всему окружающему зловещую, бредовую окраску. Всю ночь тащился я, пересиливая слабость, спотыкаясь о мертвецов, проваливаясь в воронки, падая, поднимаясь, и казалось мне иногда, что во мраке и в тишине летают над истерзанной землей бледные туманы, принимающие очертании человеческих фигур или причудливых животных. Но это были галлюцинации от жара — температура у меня поднялась, вероятно, до 40 градусов, а может быть и выше. Голова кружилась. Часто я терял контроль над собою и не понимал, где нахожусь. Сохранялось только сознание необходимости двигаться дальше и не останавливаться ни в коем случае. Когда забрезжил рассвет, на дороге появились трактора с пушками, едущие мне навстречу. Счастливое совпадение! Это переезжала вперед наша батарея. Если бы я разминулся с нею, то не нашел бы никого, заблудился, и бог знает, чем бы это все кончилось! Меня посадили на прицеп, укрыли брезентом, а когда приехали на новое место, положили у печки в шалаше. Пушки стреляли, а я выгонял свою хворь, почти улегшись на раскаленную печурку. Через день простуда отступила.
Придя в себя, я вылез как-то утром на солнышко и, едва успев оглядеться, бросился наземь. Инстинкт подсказал мне — опасность: со страшным фурчанием прилетел здоровенный снаряд, отскочил от земли и взорвался. Два батарейца, не обладавшие быстротой реакции, которая вырабатывается на передовой, были убиты. Так началось 7 апреля 1944 года — день, когда мне стукнул 21 год.
Назавтра я уже был опять в Стремутке. Мы сидели в большом немецком дзоте, наполовину разбитом. Из-под бревен обрушенного наката торчала рука и концы двух сапог. Вытащить бедного ганса не было никакой возможности, он был крепко зажат. Так и жили в приятном соседстве. У дзота, в канаве, лежали еще шесть «друзей» в зеленых шинелях. Остатки дзота скоро рухнули во время обстрела и придавили Мишку Беспалова, который хворал 2 месяца, а потом ходил скособочившись.
Наступление продолжалось. Армия продвинулась клином вперед, почти дошла до реки Великой, но немцы усилили сопротивление. Мы вылезли в вершину клина, в только что взятую деревню Оленино. Здесь начался ад. Немецкие орудия безостановочно лупили с трех сторон — с фронта и с флангов. Непрерывно налетали на нас пикирующие бомбардировщики. В каменных фундаментах разрушенных домов рвались подожженные патроны и снаряды — там был наш склад. С жутким воем проносились танковые снаряды: по нам палил новейший немецкий танк «Тигр». Его семиметровая пушка вышвыривала снаряды со страшной силой. Кругом все рвалось, кипело, рушилось, грохотало. Взорвался какой-то грузовик, бог весть зачем заехавший в Оленино. Люди кругом гибли и гибли. Снаряды, вопреки теории вероятности, нередко попадали в одно и то же место. Мы выгрызли ямы в каменистой дороге, горбом проходившей среди деревни, и сидели там. Высунуться было почти невозможно: у стереотрубы, как только ее подняли, отбило осколками оба рога. Кругом — гарь, пыль, кучи песка поднимались в воздух. Автоматы и винтовки засорились, отказали, стали бесполезны. Немецкие контратаки приходилось отбивать одними гранатами, которых, к счастью, было вдоволь. Дрались саперными лопатками, ножами, ломами, зубами. Очень помогала артиллерия, которую вызывали по радио, благо, рация еще была цела. Все провода телефонной связи порвало в клочья. Из всего пережитого нами этот ад был сравним разве что с боями под Синявино, Гайталово, Тортолово и Вороново в 1943 году, но там все продолжалось дольше, а под Стремуткой бои скоро затихли. Видимо, начальство поняло, что силы сравнялись, что дальше бесполезно лить кровь, а главное — началась распутица. Пришла весна, снег растаял, земля превратилась в слякоть, дороги раскисли, подвоз нарушился. У немцев под боком были железная дорога и им в изобилии подвозили снаряды. Мы же несли все на руках, так как машины застревали в грязи. 20 километров, увязая по колено, совсем как в Погостье весной 1942 года, шли вереницы навьюченных людей. Один тащит две мины, подвешенные на ремне через плечо, другой — мешок с сухарями. Третий бредет по лужам со снарядным ящиком или с гранатами... Ночью кукурузники сбрасывали военное имущество с парашютами. Однако так долго не повоюешь! Раненых было почти невозможно вытащить, и они массами гибли в грязи. Продолжать наступление в таких условиях было безумием. И операцию под Стремуткой прекратили.
В один из последних боев мы перебегали через большое распаханное поле. Раскисшая земля налипала на ботинки, и на каждой ноге висели комки по нескольку килограммов весом. Отлеплять их было бесполезно, так как земля налипала вновь и в еще больших количествах. Мы старались двигаться быстро, ибо место было открытое, простреливаемое немцами. Однако вместо бега получался черепаший шаг, отнимавший все наши силы. Задыхаясь, хрипя, вылупив глаза, стремились мы проскочить опасное место. Но кругом стали рваться тяжелые мины. Пришлось окунуться в холодную жидкую грязь. Она набралась за воротник, за обшлага гимнастерок, в ноздри, в уши. Прелестное состояние! Все же переползли это поле, и только Аглулла Хикматуллин, наш хороший друг, остался там навсегда.
В конце поля из грязи торчали обломки нашего штурмовика — ИЛа, сбитого накануне немцами. Рядом повсюду были разбросаны куски лилового мяса. Это были останки «сталинского сокола», как называли в те времена наших храбрых летчиков... Атаки штурмовиков, наблюдаемые нами с земли, были захватывающим зрелищем. Обычно ИЛы пролетали девяткой. Немецкий передний край весь начинал содрогаться от выстрелов. Пулеметы, зенитные орудия всех калибров, винтовки изрыгали море огня. Небо перепоясывали разноцветные трассы. Красные, синие, зеленые, белые — туманные. Штурмовики обволакивались клубами разрывов, но упрямо шли к цели, словно презирая смерть. Над нашими головами они выбрасывали бомбы, которые сперва кувыркались, а потом выравнивались и, набирая скорость, летели по инерции на немцев. Затем штурмовики выпускали ракеты, похожие снизу на карандаши. С шипением, оставляя огненный след, мчались они к цели. Обычно такой налет кончался гибелью одной-двух или даже трех машин, которые либо разваливались, взорвавшись в воздухе, либо падали на землю, оставляя дымный след. Летчики часто спасались на парашютах, хотя немцы имели подлое обыкновение убивать их в воздухе, до приземления. Насколько я знаю, наши не совершали подобной низости по отношению к врагу... На фронте гибли все, больше всего пехотинцы и танкисты, но их гибель происходила не столь зрелищно, как гибель летчиков, которую наблюдали десятки тысяч глаз.
Многих я потерял в Стремутке. Многим перевязал раны и отправил в тыл на поправку. Постепенно бои затихали. Мы обосновались в землянке на берегу речки, в которой плавали трупы. Кругом шло строительство укреплений. Рыли траншеи, закапывали в землю огромные резервуары с горючей жидкостью — стационарные огнеметы на танкоопасных направлениях. Начала высыхать земля, зазеленела травка. Лейтенант Пшеничников стал приводить к себе баб, а мы смогли спокойно варить себе кашу 2 раза в день и печь лепешки из ржаной муки, подобранной в разбитом Оленине. Эту муку мешали с водой и солью, а затем прилепляли к раскаленному боку печки. Тесто горело, лепешка колола язык, нёбо и горло царапала плохо перемолотым зерном, но мы были довольны.
Обстрелы стали реже и сосредотачивались в основном на полотне железной дороги, шедшей неподалеку. Каждое попадание в полотно накрывало цель, так как в сухой насыпи настроили впритык одна к другой множество землянок и укрытий. Нам видно было, как при взрыве в воздух летят бревна, доски, какие-то тряпки и, возможно, люди. Ночью немцы прилетали на маленьких самолетах, подражая нашей практике использования учебных У-2 для действий в темноте. Такой самолет выключал мотор и тихо планировал с высоты, высматривая на земле огни костров, горящие цигарки или искры, летящие из печных труб. На эти цели падали бомбы. Наша землянка стояла близко от тропинки, шедшей на передовую. Однажды ночью сквозь сон я услышал, как два пехотинца остановились рядом перекурить. Они неторопливо высекали искры кресалом, сделали по две затяжки, и вдруг в небесах завыло. Потом кругом загрохотали многочисленные взрывы. Немец сбросил кассету, начиненную мелкими гранатами, называемую солдатами «фур-фур». Кассета раскрылась в воздухе, и десятки гранат, как горох, засыпали окрестности. Отгремели взрывы, осыпались комья земли, в небе включился мотор самолета. И тогда послышался голос:
— Васька, ты жив?
— Жив, твою мать.
— Ну, тогда пошли дальше.

Раздались удаляющиеся шаги, и все затихло.
Мы приходили в себя, вымылись в отбитой у немцев бане-землянке у озера, получили летнее обмундирование. Операция в Стремутке завершилась.
Через несколько дней я смог увидеть своими глазами, каков был масштаб происходивших здесь боев. По каким-то делам я отправился с передовой в тыл. Километрах в пяти от фронта я наткнулся на большую лесную поляну, сплошь уставленную разбитой техникой. Сюда с передовой специальными тягачами стаскивали разбитые танки, пушки, бронетранспортеры. Среди них были и немецкие машины. Делалось это то ли для ремонта, то ли для отправки на переплавку: металл в военное время был особенно дефицитен.
Картина была впечатляющая. Толстый металл танковой брони был прошит бронебойными снарядами. Пласты стали разодраны, скручены в спираль или искорежены, подобно зазубренным лепесткам неведомых цветов. Некоторые танки рыжие — они сгорели, на некоторых видна бурая засохшая человеческая кровь, а иногда лежали изувеченные останки танкистов... Вся эта чудовищная выставка не вязалась с тишиной зеленеющего леса. Светило солнышко, благоухал воздух, а я, содрогаясь, думал, что в каждом танке, у каждой разбитой пушки погибли люди. И я знал, что этот памятник смерти скоро исчезнет, переплавившись в другие танки и пушки. Придут новые люди и вновь будут направлены в жуткий конвейер войны, работающий непрерывно и требующий все новых и новых жертв.

Новелла XII. Деревня Погостище. Сашка Палашкин, Иван Иванович Варенников, Сережка Орлов и другие

Хорошо летом на Псковщине! Зеленеют поля, среди садов скрываются уцелевшие деревушки, кое-где в небо вонзаются колокольни полуразрушенных церквей. Много солнца, воздуха. Приволье. А небо синее-синее! На душе хорошо, и войны будто нет. Так было под станцией Шванибахово, куда в июле мы приехали, побитые, из Стремутки.
Темной ночью мы взобрались на травянистый бугор неподалеку от передовой, выкопали яму на его макушке и за короткие часы до рассвета успели оборудовать прочный блиндаж, обложенный сверху зеленым дерном. Когда взошло солнце, холм выглядел как обычно, только в сторону немцев смотрела едва заметная амбразура. Стал действовать новый НП (наблюдательный пункт), из которого мы вели наблюдение за немцами через стереотрубу. Впереди был ряд наших траншей, овражек с болотистой речкой, а за ним, на холмах, в деревне — немецкие позиции. Собственно деревни не было. Кое-где сохранились лишь фундаменты, а бревна домов пошли на оборудование блиндажей и укрытий. Это был мощный узел сопротивления немецкой оборонительной линии «Пантера». Нам предстояло взять его, прорвать позиции врага и тем самым открыть дорогу новому наступлению. А может быть предполагалась просто разведка боем. Не знаю.
Деревня за речкой называлась... Погостище! Везет же нам! Еще не забыли Погостье, теперь Погостище... А не будет ли это совпадение роковым? Не готовится ли там, впереди, погост для нас? Очень может быть! Пока все было тихо. Постреливали мы, постреливали немцы. В стереотрубу их фигурки казались маленькими, словно игрушечными. Что-то копают, куда-то спешат, таскают тяжести. В другом месте — ищут вшей, раздевшись до пояса, и купаются в большой воронке. Вот приехал мотоцикл, вот появилась автомашина. И — хлоп! Около вздымается разрыв нашего снаряда. Шалишь! Теперь не сорок первый год! Теперь снарядов полно, да и стрелять научились... Мы наслаждаемся полным покоем и сытной жратвой, так как получаем продукты сполна, сухим пайком, и варим обеды сами. Все наше остается с нами.
По ночам появляются новые войска. В леске расположились танки. Мимо нас протащили вперед пушки для стрельбы прямой наводкой. В долинке установили серию ящиков с «Иванами» — громадными головастыми ракетами, которые летят прямо из ящиков и поражают большие площади. Взрыв их круглой головы, весящей сто килограммов, делает воронку метров 10 в диаметре.
Однажды у стереотрубы дежурил юный Сашка Палашкин. Было ему на вид лет 14 - 15, но успел он пройти огонь и воду, и считался опытнейшим разведчиком. Три медали брякали у него на гимнастерке. Отличный был парень, веселый, находчивый, сообразительный. Часа в 4 утра, когда рассвело, Сашка диким голосом поднял на ноги всю нашу сладко спавшую компанию. Мы решили, что к землянке подкрались немцы, и схватились за автоматы. Но Сашка восторженно хохотал и приглашал нас к стереотрубе. Оказывается, вечером к подножию нашего холма приехала санчасть. Теперь, утром, девочки-санитарки, ничего не подозревая, пошли в кустики, Сашка показывал их через стереотрубу в двенадцатикратном увеличении.
По всем признакам наступление вот-вот должно было начаться. Для штурма Погостища предназначался штрафной батальон, сокращенно ШБ, или «школа баянистов», как называли его в шутку солдаты. На этот раз в батальоне были не профессиональные уголовники, дезертиры или самострелы, а разжалованные, проворовавшиеся интенданты, хозяйственники и прочая тыловая сволочь. Они получили по 10 - 15 лет тюрьмы, замененной теперь штрафбатом. Как же надо было бессовестно воровать, чтобы попасться! Это были дяди лет по 30 - 40, а иногда и старше. С холеными, жирными мордами, двойными подбородками и толстыми животами. Они щеголяли модными, сшитыми на заказ шинелями, красивыми фуражками. Только вместо сапог на них были обычные грубые солдатские ботинки с обмотками. Картина, на которую стоило посмотреть!
И вот приказ: утром — атака; нашему лейтенанту — находиться с разведчиками и радиостанцией при командире батальона, сопровождать его и корректировать огонь пушек. Чуть свет мы уже были у «баянистов». Их накормили, дали водки и объявили, что если батальон займет три немецких траншеи, судимость с них будет снята. После такого обещания «баянисты» рвались в бой, как борзые за дичью.
Грянула артподготовка. Отличная, полновесная, из многих орудий, по хорошо разведанным целям. Снарядов было много, били долго: над немецкими позициями поднялись тучи дыма, огня и пыли. Такую бы артподготовочку в 1941 году под Погостьем! Еще продолжалась стрельба пушек, а «баянисты» уже выскочили из укрытий и в считанные минуты преодолели двести метров нейтральной полосы. Перебрались через речку, и вот они уже в первой траншее. Немецкая оборона в основном оказалась подавленной. Били лишь отдельные пулеметы. Да, очевидно, немцы не ожидали атаки, и не так уж много войск было у них на передовой. За первыми цепями атакующих двинулись и мы. Шальные пули никого не задевали, артиллерийского огня пока не было. Речка оказалась неглубокой, но вязкой. На другом ее берегу лежали зимние покойники — результат неудачного наступления в феврале. Черные трупы в разложившихся полушубках — истлевший мех между ребер, наполненных кишащими червями. Вонь страшная. Далее вдребезги разбитый наш танк, очевидно, наехавший на фугас и взорвавшийся. Но мешкать некогда, бежим дальше, по дорожке, обозначенной саперами. Здесь мин нет, а шагнешь в сторону и крышка тебе! Вот и первая траншея. Разбитые дзоты, мертвые немцы. Наших не видно, они уже забрасывают гранатами вторую траншею. Идем следом за ними и вдруг страшный вой, скрежет, свист. Бросаюсь в воронку и застываю. Земля содрогается, от грохота уши словно заложило ватой. По ноге выше колена что-то сильно и тяжело бьет. Оторвало! — решил я. Оглядываюсь — нога цела, но огромный ком земли лежит рядом. Что же это было? Оказывается, опрокинув по четверть литра водки, «баянисты» поторопились и вырвались вперед раньше графика, без особых хлопот взяли две линии траншей и здесь их застал заключительный аккорд нашей артподготовки — залп реактивных минометов «Иванов». Произошла «маленькая неувязочка», так часто сопутствующая нашим начинаниям. Мы отделались легким испугом, но «баянистам» досталось посильней. По сути дела, батальон был деморализован и к третьей траншее не вышел. А немцы тем временем успели оправиться и начали контратаку. Завязались бои.
Порыскав по передовой, мы нашли себе убежище — прекрасную, глубоко врытую в землю и покрытую пятью слоями бревен немецкую землянку. Такую и тяжелый снаряд не прошибет! Там были аккуратные дощатые нары на 4 человек, печурка. Стены обшиты досками. На столике лежала забытая карта с подробнейшим и точнейшим обозначением расположения наших войск. Все-таки фрицы умели воевать! Расположились мы с комфортом, но не тут-то было! В землянку вдруг ворвался плотный, белобрысый солдат, внешностью напоминавший юного Никиту Сергеевича. Покатые плечи, косой затылок. В руках автомат — «А ну, славяне, мотай отседа!» — заявил он решительно. — «Здесь будет командный пункт полковника Орлова, мать вашу!..». Но мы были тертые калачи, тоже схватились за автоматы и крупно поговорили. Явился САМ полковник Орлов, в буденновских усах, с орденами. Он был полон решимости вышвырнуть нас в траншею, но мы нашли хороший аргумент: «Товарищ полковник, там ведь рацию разобьет!». Это убедило его, после чего последовало компромиссное решение. Я и мой напарник Иван Иванович Варенников располагались под нарами, на нарах возлежали полковник Орлов и его коллега, командир другого полка, а наш лейтенант, разведчики и полковничьи холуи на остальных нарах.
Я лежал тише воды, ниже травы и разглядывал ядовито пахнущие полковничьи сапоги, почти упиравшиеся мне в нос. Изредка полковник густо харкал, давил цигарку о каблук и швырял ее мне в голову. Но все это была небольшая плата за безопасность и тепло... Полковники вели мрачную беседу. Один из них не сумел вовремя перетащить свои пушки в Погостище. Начался обстрел, хлынул ливень, речка разлилась и, хотя в ней специально утопили трактор, чтобы создать импровизированный мост, ничего не получилось. Задача не была выполнена, полковник горестно ожидал разжалования, смещения с должности и, может быть, еще более серьезных кар — ведь оборону-то не прорвали и теперь будут искать виноватых, чтобы примерно наказать! Полковники пили водку, вкусно ели. Орлов утешал своего коллегу. Белобрысый парень, оказавшийся холуем полковника и его племянником, Серега Орлов, осознав, что мы больше ему не мешаем, стал очень доброжелательным. Нам, под нары, были переданы объедки рыбных консервов, перепала краюшка хлеба и кусок сала. Вот это да! Век бы лежал под задницей полковника! Мы сладко спали, несмотря на сильнейший обстрел и прямые попадания мелких мин в наш блиндаж. Снаружи было бы иное. Артиллеристы полковника Орлова, остававшиеся там, не успевали хоронить своих товарищей.
Наутро, после сильного обстрела, немцы полезли на Погостище в сопровождении 5 танков. Необстрелянная пехота из пополнения, сменившая «баянистов», побежала. И пока Сережка Орлов матом и прикладом автомата приводил в чувство пехотинцев, мы залегли за трофейный пулемет и стали отпугивать наступающих гансов. Один танк подбила тяжелая артиллерия, стрелявшая из тыла. Второй сожгли пушкари полковника Орлова. Третий остановил Сашка Палашкин ловко швырнувший из лисьей норы противотанковую гранату. Остальные попятились назад. Подобная карусель продолжалась и на другой, и на третий день. Через неделю немцы поняли, что Погостище не отбить, а наши не предпринимали наступления. Бои утихли. Инцидент, как говорится, был исчерпан. Но мы потеряли Сашку Палашкина. Перебегали однажды из траншеи в траншею по открытому месту. Один выскочит, перелетит огромными прыжками опасную зону и камнем падает в укрытие. Второй, третий... Выскочил и Сашка. И в это время под ним грохнул снаряд. Пучок осколков сразил паренька, можно сказать, на лету, словно заряд дроби птицу. Похоронили его в Погостище.
Вскоре нас перебросили под Остров. Там началось генеральное наступление. Помню только что взятый Остров, весь в зелени деревьев. Ажурные фермы взорванного моста, наполовину утонувшие в реке. А по улице ведут большую группу пленных. Некоторые из них, к великой радости наших солдат, без штанов... Помню большую, совсем целую, но без жителей, деревню с высокой силосной башней. Она называлась Грибули. Разведчик Банька Бозин, бывший уголовник, нахал и пройдоха, быстро переименовал ее в Грабь-Бери, ибо там мы нашли в подвалах и кладовках изрядно жратвы... Помню Пушкинские горы во всей их красе, без людей, без домов, без указателей — все было сожжено. Но леса, озера и поля гораздо больше поражали воображение, чем теперешние сусально приглаженные музейные постройки. И мы успели быстро прогнать немцев так, что церковка с могилой Пушкина осталась цела, однако она была заминирована сверху донизу. Зачем фрицам было взрывать ее? Непонятно.
Потом нас бросили в направлении Печор и объявили, что полк, первым открывший огонь по городу Изборску, будет награжден и отмечен командованием. «Скорей, скорей!» — торопит начальство. Садимся в быстроходный вездеход и мчимся вперед. Вот уже видны древние стены города, но немцев — ни слуху ни духу. Прыгаем на землю, бежим, автоматы наизготовку — немцев нет! Внутри стен — пусто. Население прячется в каменных башнях. И вдруг вдали, в нашем тылу, раздаются орудийные выстрелы. Один, другой, третий, четвертый. Бьют целым дивизионом и беглым огнем. Снаряды с воем приближаются к нам и начинают рваться в овраге у шоссе. Какой-то идиот захотел заработать орден, но, слава богу, делает дело как попало, без подготовки и тщательного прицела, то есть как обычно... Это спасает нас и всех находящихся в Изборске. Лихорадочно и яростно браним по рации головотяпов. Кричим, что мы в городе и что немцев тут нет. Обстрел прекращается, но начинается новый, немецкий. Редкий и тревожащий. Это, однако, нам не помеха. Можно и осмотреться. Забегаю в пустой дом — все вещи на местах. На полке лежит пакет с макаронами. Ага! Это мой трофей! Кладу добычу в мешок и иду дальше... Лет через 10 после конца войны я приехал в Изборск взглянуть на знакомые места. Дом был на месте. Его хозяйкой оказалась симпатичная, интеллигентная попадья, с которой мы приятно побеседовали, вспомнили войну и другие события. Ее муж сгинул в сибирских лагерях, и она решила дожить свой век в Изборске. Но теперь, говорят, этого дома уже нет, нет и его хозяйки.
Пройдя через город, мы вышли на Труворово городище, поглядели с холма от Никольской церкви и ахнули! Весь мир расстилался перед нами. После гнилых погостьинских болот, после трехлетнего ползания по траншейной грязи, здесь открылась такая ширь, такие просторы, что дух захватывало. До сих пор не могу забыть это первое знакомство с Изборском...
Спустившись с холма, мы прошли через деревню Малы. Дальнейший путь вел в Эстонию, в самую красивую ее часть. Городки Эльва, Ансло, Выру, один живописнее другого, были на нашем пути. Дороги, дороги... Разбитые танки и пушки по обочинам. Девушки-регулировщицы, машущие флажками. Густая пыль в воздухе, проникающая в уши, ноздри, глаза. Лица становятся серыми, и солдаты напоминают контуженных, вырытых после разрыва снаряда из-под земли. Езда, езда, днем и ночью, прерываемая только случайностями. То наехали на мину, но, потеряв автомашину, отделались лишь испугом. То шофер уснул за рулем и вывалил нас в канаву. То в прицепе со снарядами, быстро мчащемся по дороге, разведчик, закуривая, вместе с кисетом вырвал кольцо гранаты, находившейся в том же кармане. Мы услышали характерный хлопок запала, шарахнулись в стороны, и тут ахнул взрыв. Ранило пятерых, в том числе и виновника события — ему совершенно выворотило бедро. Счастье еще, что не взорвались снаряды, иначе был бы грандиозный фейерверк!

ВОСПОМИНАНИЯ О ВОЙНЕ - Н. Никулин - финал

Дороги, дороги... Кто-то куда-то идет, туда-сюда снуют в облаках пыли автомашины и повозки, грохочут трактора и танки... На обочине вешают немецкого старосту — мужичонку в рваном армяке, лысого и потрепанного. Он спокойно ждет своей участи. Рядом — капитан из прокуратуры, перепоясанный ремнями, с бумагой — приговором — в руке, два-три исполнителя из СМЕРШа и два-три зрителя. Остальные равнодушно идут мимо, смерть всем надоела. Оказывается и казнили как попало: веревка гнилая, оборвалась, староста сорвался. Теперь все собираются начать сначала. Разыскали новую веревку, перекинули ее через сук, накинули петлю и тянут: «Раз, два, взяли!»... Примитивно, буднично и скучно... А в десяти метрах дальше все куда интереснее: солдаты щупают сменившихся с поста регулировщиц. Смех, восторженные взвизги, крики.
Однажды на оживленном перекрестке трех дорог, забитом машинами, повозками, пушками и пешеходами, наше внимание привлек всеобщий радостный хохот: в центре перекрестка лежал на животе труп здоровенного немца. Штаны его были спущены, а в заднице торчал красный флажок, полотнище которого весело развевалось на ветру.
Бои, бомбежки, горящие в ночи здания — все это сливается теперь в сплошной калейдоскоп событий. Вспоминается тартуское шоссе, идущее мимо красивых холмов и лесов, благоустроенные хутора и виллы эстонцев. На этом шоссе меня ранило в четвертый раз... Вспоминается сытая жизнь, которая, впервые за всю войну, началась здесь, в Эстонии, так как появился «подножный корм» — куры, свиньи, коровье молоко, овощи, ягоды.
Вспоминаются два диких боя, которые, среди прочих, произошли здесь. На реке Эмма-Йыги, под Тарту, немцы неожиданно напали на нас и вынудили бежать, буквально без штанов. Мы переплыли реку, бросив на той стороне орудия. Дело пахло трибуналом и штрафной ротой. Не мешкая, предприняли отчаянную контратаку и отбили-таки свои пушки почти целыми. Помогли однополчане, в упор расстрелявшие из тяжелых орудий немецкий отряд, прогнавший нас. Все обошлось.
В другой раз начальник штаба бригады, вероятно, спьяна или по глупости, заехал на штабном автобусе прямо в расположение немцев. Пришлось хватать автоматы и гранаты и освобождать его. Мы управились минут за 10 - 15, но вытащили, конечно, только труп, который с почестями похоронили.
Помню красавец Тарту, который длительное время был поделен между немцами и нами и нещадно разрушался с обеих сторон. Довольно долго в городе было что пожрать и выпить, но потом запасы иссякли. Умельцы стали искать спиртное и добывали его из университетских препаратов, заспиртованных крыс, гадов, солитеров.
В сентябре был марш на Ригу, куда мы вошли в числе первых. На привокзальном рынке висела огромная надпись «Herman Goering Werke» (Предприятие Германа Геринга). Местное население доброжелательно встретило нас и вместе с нами громило винные лавки. Из-под Риги наш путь лежал в Литву, где в конце концов мы уперлись в Курляндскую группировку немцев, оборонявшуюся в районе Либавы. Это был костяк группы армий «Север», дошедших до Ленинграда и державших его в блокаде, теперь оттесненный от города. Группировка дралась здесь до конца войны, до капитуляции, и отстояла свои позиции.
Нас же в декабре 1944 года перебросили под Варшаву. Это был ералашный переезд. Армия ехала в десятках эшелонов. Танкисты, пехотинцы, артиллеристы. По дороге солдаты меняли у населения барахло на самогон, и пьяные эшелоны с песнями, гиканьем, иногда со стрельбой, перекатывались по территории Польши на запад. На одной станции начальство попробовало запретить продажу самогона. Подъехавшие танкисты развернули башню танка и бабахнули противотанковой болванкой в дом коменданта между этажами. Говорили, что начальник удрал в чем мать родила. После этого все пошло по-старому.
Мы встречали Новый год в товарном вагоне на станции Лида. Старший лейтенант Косинов мрачно разбивал кулаком свои часы, а остальные танцевали вокруг раскаленной печки и пели дурными голосами пьяные песни.
Во время этого переезда я еще раз встретил Сережку Орлова. Он ехал в санитарном вагоне, где, по его словам, дядюшка лечил старые раны. Сестры рассказали мне по секрету, что у дядюшки открылся застарелый триппер, пойманный еще в славные времена Гражданской войны. Сережка был пьян, на руках лайковые перчатки. Он радушно угощал нас водкой, салом, колбасой. Откуда добро? Оказывается, во время движения эшелона на площадки вагонов садились пассажиры с поклажей. Ехать-то ведь надо! Сережка присмотрел дядю побогаче, с большими чемоданами, дал ему сильный пинок под зад, вытолкнул из вагона, а барахло пустил в оборот на ближайшей станции. Каков Сережка?
Третий и последний раз мы встретились в пятидесятых годах в Москве, в переполненном вагоне метро. Я узнал знакомую фигуру, похожую на юного Никиту Сергеевича, но теперь на нем была не военная форма, а красивый мантель и серая махровая кепка.
— Сережка?
— Да. А ты кто?

Я объяснил.
— Не знаю, не помню. Много вас было... А ты где работаешь? По торговой части? Да? Можа, куда прошвырнемся?

Мы не прошвырнулись и расстались навсегда. Жаль, не спросил про дядюшку...
Все время, начиная от Стремутки и до Тарту, непременным моим спутником был Иван Иванович Варенников. Я числился начальником радиостанции, он — моим помощником. Я таскал один ящик, он — другой. Иван Иванович, по моим тогдашним представлениям, был стар. Ему было за тридцать. Высокий, узкоплечий, но с очень выдающейся вперед, словно у петуха, грудью, широкими бедрами. Он носил 46-й размер ботинок, ходил носки врозь. Голова его сужалась кверху и была покрыта густейшими черными волосами, закрывавшими маленький покатый лоб. Выделялись надбровные дуги, скулы как у питекантропа и огромный утиный нос. Из широченных ноздрей всегда росли волосы. Волосы покрывали грудь и спину.
Иван Иванович по гражданской своей специальности был помощником буфетчика где-то на маленькой железнодорожной станции в Зауралье. На войне его сперва поставили писарем в тылу, но в 1943 году перевели на передовую. Он терпеть не мог оружия, не хотел учиться работать на радиостанции, хотя дело было проще пареной репы. Одним словом, он был «внутренний пацифист», не по убеждению, а просто инстинктивно, не терпевший ничего военного. Однако он обладал поразительным хладнокровием, не кланялся под пулями, не дрожал, как все мы, во время обстрелов. Насколько мне известно, ему удалось выжить на войне, отделавшись несколькими царапинами.
Ивана Ивановича надо было спасать от гнева начальства, заставляя его копать укрытие, следить за оружием — сам он плевать хотел на все это. Во время затишья он сладким голосом читал солдатам лекции о технике и технологии любви. У меня краснели кончики ушей, я умудрялся отключаться и ничего не слышать. Выступления Ивана Ивановича сопровождались громким ржанием аудитории и удивленными выкриками: «Ну!», «Да ты что!». «Вот, мать твою!». Иван Иванович обладал и другими способностями. Говорили, что за полбуханки хлеба он мог издали погасить пламя коптилки, громко выпустив на нее дурной воздух. Такое представление собирало много зрителей и комментаторов, но мне лично присутствовать на нем не удалось.
Мы жили рядом, делили хлеб-соль, но ни симпатии, ни понимания между нами не было. Думаю, что Иван Иванович был рад, когда меня ранило, да и я вздохнул с облегчением, избавившись от его общества. Незадолго до нашего расставания произошло событие, отяготившее последние дни нашего сосуществования. Как-то Иван Иванович получил паек на двоих на неделю: хлеб, сахар, консервы и прочее. Образовался увесистый «сидор», который Иван Иванович ревностно оберегал, так как любил пожрать. Ночью «сидор» служил ему подушкой. Мы легли спать в двух ямках около тропинки, ведущей на передовую. Утром «сидора» под головой моего коллеги не оказалось. Пехотинцы, шедшие ночью мимо нас, преспокойно вытянули наши запасы из-под богатырски спавшего Ивана Ивановича. Он славился своим крепким сном и храпом, напоминавшим отдаленную канонаду. Бедный Варенников был потрясен этим событием, ему легче было бы перенести поражение нашего полка. Я не сказал по поводу пропажи ни слова, но почувствовал, что стал еще более неприятен Ивану Ивановичу. Тем более, что солдаты долго забавлялись происшедшим...
Командовал нами лейтенант Пшеничников, сменивший лейтенанта Попова, которому оторвало голову под Стремуткой. Пшеничников был строен, изящен, красив, как Аполлон, но подл, беспринципен и испорчен до мозга костей. Главной его страстью были бабы. Они были в его мыслях, речах и поступках. В часы досуга он рассказывал о своих романах в мирное время, пересыпая повествование пикантными подробностями. Его должность — инспектор роно — позволяла, как он говорил, припугивать молодых учительниц и добиваться успеха... Постоянно он находил где-то возлюбленных. Под деревней Большая Горушка, во время страшного обстрела, когда рядом с его землянкой разорвало несколько человек, он спокойно развлекался с милашкой. Под Стремуткой опять привел откуда-то миленькую сержанточку. А у дверей поставил охрану — меня и флегматичного сержанта Зайцева, храброго вояку и гордого человека. Зайцев обиделся и стал палить из автомата в воздух, чтобы испортить Пшеничникову удовольствие. Однако не тут-то было. Лейтенант появился из землянки только утром и спросил: «По какому поводу был салют?»
Он клеился к каждой гражданской девице, встречавшейся нам на пути. Любил петь под гитару сладким блеющим голосом песенки из репертуара Лещенко: «Где же, где моя Татьяна?..».
В Германии я уже не служил больше под его началом, но солдаты рассказывали о подвигах теперь уже старшего лейтенанта. Где-нибудь в людном месте он начинал проверку документов у гражданского населения. Смазливых немок забирали для «дополнительной проверки», которую и производили в укромном месте.
Последний раз мы увиделись с Пшеничниковым в госпитале. Проходя мимо венерического отделения, я услышал треньканье гитары и знакомое: «Где же, где моя Татьяна, моя любовь и прежние мечты...»
— О, мой радист! — узнал меня Пшеничников...
Осколок немецкого снаряда сразил его под Данцигом.

Новелла XII. Сон (Этот сон, действительно приснившийся мне в 1944 году, произвел на меня столь сильное впечатление, что я записал его сразу после войны, в 1945 году.)

И снилось мне, что я бабочка и я порхаю над
цветами, а когда я проснуся, я не знал,
человек я или бабочка, которой
снится, что она человек...
Старый японский философ

В июле 1944 года немцы оставили свою оборонительную позицию южнее Пскова и мы двинулись вслед за ними. Четыре дня и три ночи прошли в непрерывном наступлении; короткие бои чередовались с маршами, и мы не знали ни сна, ни отдыха. Наконец, к исходу четвертого дня, было объявлено о привале с ночевкой. После длительного напряжения, после грохота и бешеной езды сразу наступили спокойствие и тишина. Оглядевшись кругом, мы попали во власть удивительного ощущения новизны окружающего мира, которое всегда возникает у людей, проведших много дней на передовых позициях. Мы вновь открывали этот мир для себя, пораженные его красками, его запахами, тем, что он существует.
Я поднялся на небольшой холм, с которого открывалась широкая панорама. Здесь было все: домики, деревья, зеленые луга и далекий горизонт, но не было ни воронок, ни искореженного металла, ни колючей проволоки. Стоять на открытом месте во весь рост было необычно и странно. Тишина вызывала беспокойство, немного пугала и подавляла. Хотелось пригнуться к земле, слиться с окружающим — слишком сильны были фронтовые привычки. С такими ощущениями я стал готовиться к ночлегу. Долгая жизнь на войне приучила меня при любых обстоятельствах искать хорошо укрытое, надежное место для сна — иначе (я это знал), сон будет беспокойным и не принесет отдыха.
Обычно мы наспех выкапывали в земле небольшие ямы, в которых можно было бы улечься, скорчившись в три погибели, и спали в них. На этот раз чудесное место для ночлега оказалось совсем рядом. На самой вершине холма виднелась вырытая кем-то свежая яма, глубиной метра полтора, в меру широкая и длинная, как раз по моему росту. Она позволяла даже свободно вытянуть ноги. Что можно было еще желать? Радостный, прыгнул я в яму и, завернувшись в плащ-палатку, улегся на дно. Там было сухо, глинистая земля хорошо пахла, и я почувствовал себя дома, в уютной привычной обстановке. Засыпая, я видел у самого лица большого рыжего муравья, который смотрел на меня металлическим глазом.
Спал я долго, весь вечер и ночь и проснулся лишь на другое утро с тяжелой головой, наполненной воспоминаниями о странных снах. Эти сны казались мне такими явственными, такими необычными, что, еще не открыв глаз, я начал восстанавливать их в памяти.
Мне снилось, что к яме, где я лежу, подошли какие-то люди, положили рядом с ней что-то тяжелое, осыпав на меня комки земли. Потом сверху закричали: «Эй, ты! Куда залез! Вставай!». Я ворочался, что-то бормотал и не хотел просыпаться. Новое требование вылезти из ямы зазвучало властно, и в тоне, которым оно было произнесено, я уловил нотки, вселившие в меня страх и ожидание важного, трагического события. Мне снилось далее, что, наполовину проснувшись, я вылез из ямы и шагнул в сторону.
— Куда ты прешь, скотина? — послышался голос.
— Эх, славяне, и сюда забрались! — ответил другой.

Передо мной на плащ-палатке лежал убитый. Лицо его было опалено и закопчено, оторванная рука приставлена к плечу. Вид мертвеца не вызвал во мне никаких эмоций, настолько привычным и каждодневным было это зрелище. В состоянии сонного отупения, которое не оставляло меня, я был потрясен другим. Знамя, укрывавшее покойника, и деревянный столбик-обелиск, лежащий рядом, резали глаза своим пронзительно красным цветом, какой бывает только в кошмарном сне, в бреду или горячке. Их яркие поверхности, освещенные заходящим солнцем, гипнотизировали и пугали. В них было нечто безжалостное и безумное, словно они радовались, несмотря ни на что и неизвестно чему, какой-то дьявольской радостью. Обалдевший, я стоял несколько мгновений и смотрел, а собравшиеся смотрели на меня. Наконец я увидел на одном из них полковничьи погоны и механически приветствовал его, протянув руку к пилотке... Хорош я был! Шинель без ремня и хлястика, вся в глине, в левой руке — грязный котелок и сидор с сухарями. Физиономия небритая, опухшая, с красными полосами и пятнами от подложенного под голову на ночь полена. Полковник крякнул и отвернулся.
— Уходи отсюда, ты! — кричали мне.

И я отошел в сторону, лег в кусты и, завернувшись с головой в шинель, уснул.
Сновидения мои продолжались, и, как это часто бывает, я чувствовал себя одновременно действующим лицом и зрителем. Мне снилось, что я лежу совсем не в кустах, а на краю ямы, на плащ-палатке, и что это я убит. Грубый голос звучал надо мной, называя меня почему-то Петром Игнатьевичем Тарасовым, рассказывал, что я честно выполнил свой долг и принял смерть как подобает русскому человеку. Потом люди целовали меня в черный лоб, закрыли лицо тряпицей и опустили в яму. Три раза грохнул залп, как будто рвали большой брезент, и все кончилось.
Я лежал, не испытывая ни страха, ни жалости к себе — скорей, успокоение. И тут я понял, что уже давно подготовлен к такому концу, что уже давно живу уверенный в его приходе. Я понял, что страх, который вжимал меня в землю, заставлял царапать ее ногтями и шептать импровизированные молитвы, был от животного, а человеческой душой своей, быть может неосознанно, я уже был по другую сторону черты. Я понял, что маленькая и слабая душа моя уже давно умерла, оставшись с теми, кто не вернется.
Я понял, что если и переживу войну, ничего для меня не изменится. Навсегда сохранится пропасть между мной и течением событий, все потеряет смысл, задавленное тяжелым грузом прошлого. Я понял, наконец, что мое место здесь, в этой яме, рядом с такими же ямами, в которых лежат подобные мне. Поняв это, я погрузился в спокойное, безмятежное небытие, прерванное лишь утренним пробуждением... Восстановив таким образом свой сон, я вдруг почувствовал, что лежу в кустах, а не там, где обосновался с вечера. Пораженный, вскочил я на ноги и увидел вблизи холм со свежей могилой. Ярко-красный обелиск венчал ее. Подойдя ближе, я заметил на основании обелиска жестянку. В ней гвоздем были пробиты буквы: Гвардии лейтенант Тарасов П. И. 1923-1944.

Новелла XIII. Госпиталь

Шоссе было широкое и благоустроенное. Оно то поднималось на холмы, то спускалось в долины, минуя живописные хутора, небольшие рощицы и озера. Но чаще проходило оно по лесу. Восходящее солнце косыми лучами золотило стволы сосен, ночной туман растворялся в холодном утреннем воздухе. Начали петь птицы. В этом мирном царстве тишины и спокойствия, не нарушаемом никакими признаками войны, бесшумно крались мы вдоль шоссе вперед. Десяток разведчиков пехотной дивизии в пятнистых комбинезонах и нас пятеро — лейтенант, два артиллериста и два радиста. Немцы отступили, надо было их догнать и выяснить, где расположена новая вражеская позиция. Задача не из приятных: идти в неизвестность, пока по тебе не ударят пулеметы или не бабахнет танк, затаившийся в засаде. Была и другая возможность: угодить на заминированный участок дороги и отправиться к чертям на куличках, взорвавшись на мине.
Естественно, шли мы с оглядкой, прислушиваясь к каждому шороху, держа автоматы наизготовку. Разведчики впереди — гуськом, след в след, а мы позади. Шли по кювету, так как он являлся естественным укрытием, да и вероятность нарваться на мину здесь была меньше. Однако не одни мы были такие умные. Там, оказывается, уже шли до нас. Мы наткнулись на 5 скрюченных солдатских трупов, а впереди лежал шестой, с наганом в руке — младший лейтенант, очевидно командир, ведший свой взвод в разведку. Трупы были холодные, ночные. Метров через полтораста на дне кювета в луже крови валялись стреляные гильзы. Здесь была немецкая засада. Пулеметчик в упор прикончил наших, но сам был ранен и унесен товарищами.
Мы пошли дальше с удвоенной осторожностью. Около шоссе появились штабеля ящиков, лежали прикрытые брезентом буханки хлеба, брикеты горохового концентрата. Кое-что облито бензином, кое-что совершенно целое. Это немцы бросили второпях свой склад. Сколько добра! Хочется все взять, все пригодилось бы! Но и так за спиной более 30 килограммов груза: рация, еда, автомат, патроны, гранаты и многое другое. Сую в карман 2 пачки сухого горохового супа — прекрасная вещь! Двигаемся дальше. Солнце уже взошло, делаем привал в рощице. Разведчики садятся в кружок, перебрасываются шутками. Среди них одна девица, очень красивая. К ней обращаются со словами, из которых можно понять, что жизнь в этом маленьком подразделении течет по обычаям первобытного коммунизма. Все у них общее, и красавица Катька, и оставшаяся в тылу повариха Наташка тоже общие. Они дарят разведчиков своей любовью... Привал короток, идем дальше. Вновь шоссе ныряет в прекрасный сосновый бор. Сухая земля покрыта белым хрустящим мхом. Грибы бы здесь собирать, а не воевать!
Первая мина ударила в стороне, вторая и третья — ближе, а четвертая — прямо около нас. И хотя все лежали плашмя на земле, троих задело. Один разведчик был убит наповал, другой еще хрипел, а меня словно большой плетью стегнули по спине: «Е...пп...онский городовой! Опять ранило!». Но чувствую, не очень здорово: жив еще и сознание не теряю. Господи боже мой! Как же мне везет! Кости не перебиты, голова и живот целы! И случилось дело не в немецком тылу, откуда надо с трудом выбираться, не в большом бою, откуда под обстрелом не всегда выползешь, не среди трупов, грязной земли, вони, смрада, а почти в райском саду! Отходим метров на 50, прячемся за штабель кем-то заготовленных дров. Снимаю рубаху. Солдат накладывает повязку, но молчит. По лицу вижу: спину разворотило здорово.
— Можешь идти? — спрашивает взводный.
— Могу.
— Ну, ступай в тыл!

Оставляю все имущество и оружие. Укрываюсь лишь плащ-палаткой — незаменимой принадлежностью солдата. Она и в дождь и в пургу защитит, и от солнца скроет, и постелью и палаткой послужит. И похоронят тебя в ней, когда придет смертный час...
Отправляюсь назад по шоссе, а взводный, каналья, уже долдонит по рации: «Попали под минометный обстрел, ранен радист. Останавливаемся. Пехотная разведка идет дальше». Знает, гад, что впереди будут немецкие пулеметы, и пользуется случаем, чтобы не подставлять свой лоб... А пешая разведка, оставив убитых, уже двинулась вперед.
И вот я один на шоссе, под ласковыми лучами солнца. Все идет в обратном порядке: леса, хутора, озера... А вот и немецкий склад. Надо бы взять чего-нибудь пожрать, — неизвестно, что будет впереди. Но не тут-то было! У склада уже стоит часовой и винтовкой отгоняет меня от припасов. «Что ж ты, гад — говорю, — где ты был, когда мы эти припасы завоевывали!? Да не тычь ружьем! Солдата винтовкой пугать, все равно, что девку энтим местом!» — вспоминаю я одну из популярных поговорок нашего старшины. Но часовой неумолим. Его поставили, он служит. Не драться же с ним... Иду дальше. Теперь уже кругом много наших войск. Какие-то кухни, мастерские, машины. На полянке, под солнышком, два упитанных молодца играют в волейбол. Ловко пасуют мяч один другому. Чистые, краснощекие, гладко выбритые. И гимнастерки на них без пятнышка. Будто и войны нет.
Поразительная разница существует между передовой, где льется кровь, где страдание, где смерть, где не поднять головы под пулями и осколками, где голод и страх, непосильная работа, жара летом, мороз зимой, где и жить-то невозможно — и тылами. Здесь, в тылу, другой мир. Здесь находится начальство, здесь штабы, стоят тяжелые орудия, расположены склады, медсанбаты. Изредка сюда долетают снаряды или сбросит бомбу самолет. Убитые и раненые тут редкость. Не война, а курорт! Те, кто на передовой — не жильцы. Они обречены. Спасение им — лишь ранение. Те, кто в тылу, останутся живы, если их не переведут вперед, когда иссякнут ряды наступающих. Они останутся живы, вернутся домой и со временем составят основу организаций ветеранов. Отрастят животы, обзаведутся лысинами, украсят грудь памятными медалями, орденами и будут рассказывать, как геройски они воевали, как разгромили Гитлера. И сами в это уверуют! Они-то и похоронят светлую память о тех, кто погиб и кто действительно воевал! Они представят войну, о которой сами мало что знают, в романтическом ореоле. Как все было хорошо, как прекрасно! Какие мы герои! И то, что война — ужас, смерть, голод, подлость, подлость и подлость, отойдет на второй план. Настоящие же фронтовики, которых осталось полтора человека, да и те чокнутые, порченые, будут молчать в тряпочку. А начальство, которое тоже в значительной мере останется в живых, погрязнет в склоках: кто воевал хорошо, кто плохо, а вот если бы меня послушали!
Но самую подлую роль сыграют газетчики. На войне они делали свой капитал на трупах, питались падалью. Сидели в тылу, ни за что не отвечали и писали свои статьи — лозунги с розовой водичкой. А после войны стали выпускать книги, в которых все передергивали, все оправдывали, совершенно забыв подлость, мерзость и головотяпство, составлявшие основу фронтовой жизни. Вместо того, чтобы честно разобраться в причинах недостатков, чему-то научиться, чтобы не повторять случившегося впредь, — все замазали и залакировали. Уроки, данные войной, таким образом, прошли впустую. Начнись новая война, не пойдет ли все по-старому? Развал, неразбериха, обычный русский бардак? И опять горы трупов!
В тылу и отличиться проще. Воюют и умирают где-то на передовой, а реляции пишут здесь. Откуда, например, у нашего штабного писаря Пифонова или Филонова (не помню правильно фамилию) появился орден Отечественной войны? Он и из землянки не вылезал во время боев... Правда, позже немецкая бомба накрыла его при переезде, так что бог ему судья... А заведующий бригадным продовольственным складом, фамилии его не знаю, за какие подвиги у него 2 ордена Красной Звезды? Ведь всю войну он просидел среди хлеба, сала и консервов. Теперь он, наверное, главный ветеран! А Витька Васильев — неудавшийся актер, выгнанный после войны из театра за алкоголизм и ставший директором зеленного магазина (надо же на что-то пить!), получил 2 ордена за 2 пары золотых немецких часов, подаренных им командиру бригады. Теперь он на всех углах рассказывает о своих подвигах.
Уставший и ослабевший, подхожу, наконец, к штабу нашей бригады. Тут где-то должен быть врач. Но пока вижу только комбрига. Он играет со своей женой в пятнашки. Бегают вокруг машины и хохочут. Жена и дочь приехали к нему на фронт на побывку. А почему бы и нет, если в бригадных тылах в данный момент житуха курортная? Дочь тут же. Одета в военную форму.
Нахожу, наконец, наших медиков. С меня снимают бинты, доктор качает головой и изрекает:
— Рана серьезная. Требуется операция и больничное лечение. Можно бы в нашу санроту, но она отстала и где сейчас, неизвестно. Поедешь в госпиталь!

Мать... кин берег! Час от часу не легче! Ехать в госпиталь, а потом опять угодить в пехоту! Не хочу подыхать. Бросаюсь к командиру бригады:
— Оставьте в нашей части!

Он доволен. Какой патриотизм! Что за герои в бригаде, им руководимой! Однако врач настаивает, меня сажают в грузовик и мчат в госпиталь, километров 15 в тыл. Еду в тревоге за свою будущую судьбу и одновременно мечтаю, как меня сейчас примут: поведут под белы руки к врачу, сделают операцию, помоют, покормят и усну я, и буду спать трое суток, а потом посмотрим.
Госпиталь располагался на опушке леса в нескольких огромных палатках. У меня взяли документы, указали операционное отделение и сказали:
— Жди тут. Сперва обработают тяжелых, потом остальных.

Тяжелые лежали тут же на носилках, кто молча, кто со стонами и руганью. Их было порядочно. Рядом сидели в разных позах легкие. У чадящего костерка покуривали трое — один с завязанным глазом, другой раненный в ногу, третий с рукой на перевязи.
— Эй, славянин! Давай к нам! К огоньку! — позвали меня. Я присел рядом.
— Ну что, — сказал одноглазый, — ты думал, сейчас к тебе сбежится весь персонал и будет тебя лечить — ублажать? Хрен собачий! Мне вот еще вчера глаз вышибло, жду не дождусь! И жрать не дают! Давай, закуривай!

Е...о...олки-моталки! Куда я попал! Но ничего не поделаешь. Сижу, жду. Жрать хочется. Вспоминаю о брикетах горохового супа, к счастью, сохранившихся в моем кармане. Находим пустую консервную банку, варим пюре и со вкусом едим.
Сразу полегчало. И потек у костерка неторопливый солдатский разговор. Говорили каждый о своем, но постепенно я уловил три лейтмотива нашей беседы, заключавшие в себе основные проблемы военной жизни: смерть, жратву и секс.
Одноглазый. Я, ребята, уже второй раз в энтом госпитале. Ох и бабы здесь! Особенно одна сестричка, Замокшина по фамилии! Краля лет тридцати пяти. Огонь! Витамин! Познакомился я с ей в углу палатки за занавеской. Смотрю, сидит, мотает бинты, коленки развернула, а там ажно гланды видать! Как раз на тюке с ватой мы и закрутили любовь. Но неудачно. Стала моя подруга громко подвывать и повизгивать. Смотрю, подходит главврач и орет: «Опять Вы, Замокшина, хулиганите-безобразите! Десять суток Вам ареста! А тебя, голубчик (это мне), досрочно выписываю из госпиталя!».
Хромой. Утащили мы, значицца, из курятника трех кур и индейку, сварили в ведре и сожрали. Представляете, вдвоем! А бульон-то — как янтарь, густой, ароматный — уже не лезет! Пришлось вылить на землю! Век не забуду!
Одноглазый. Но в свою часть я не сразу пошел, а перемигнулся с Замокшиной: пойдем, мол, в кустики! Устроились мы хорошо, но опять несчастье! В самый интересный момент санитар (есть тут такой — тыловая крыса, лодырь, мать его, нажрал шею, повернуться боится), нет, чтобы пройти 10 шагов до воронки, вывалил в кусты, почти на наши головы, отбросы из операционной — кишки там разные, бинты кровавые, тампоны. Замокшина глаза закатила, ничего не видит, рычит, царапается. А у меня всю способность отшибло: под самым носом лежит отрезанная человеческая нога, совсем свежая, и кровь из нее сочится... Так и уехал из госпиталя в расстройстве.
Хромой. Пришли, етта, мы на хутор — хозяина нет. Весь дом обшарили — ничего. Однако дверь дубовая в кладовку заперта. Мы — кувалды в руки и — хрясь! Хря-сь! Но больно крепко все сделано. А тут как раз начальник штаба на шум прибег: «Вы, грит, что, архаровцы, тут громите?!» — «Разрешите доложить, товарищ полковник, хотим проверить, нет ли там шпиенов!» — «Ах так, ну, тогда давайте!». Трахнули мы ешше пару раз, дверь вылетела, а в кладовке — окорока, колбасы, яйца, грибочки маринованные! Ух ты! Вот нажрались-то! Век не забуду!
Безрукий. Под Вороново-то пехота, все больше смоленские, в плен пошла сдаваться. Умирать не хотят — думали, немцы их домой отпустят. А немцы их, сердешных, человек триста, прикончили из пулеметов — чтоб не возиться, что ли. Огромная яма, полная мертвецов. А в другой раз было дело в маленькой деревушке Оломна на Болхове, оккупированной в сорок первом немцами. Вышли из леса наши, тоже человек триста. Вооруженные, одетые, обутые, сытые. Только что из тыла — пополнение. Немцы в штаны наклали — гарнизон в деревне всего десятка три солдат. Но оказывается, рус-иваны пришли в плен! Тогда обер-лейтенант, комендант гарнизона, приказал всем сложить оружие в кучу, снять полушубки и валенки. Затем храброе воинство отвели на опушку леса и перестреляли. «Кому нужны такие, — сказал обер-лейтенант в напутствие, — своих предали и нас предадите...»
Одноглазый (мечтательно). А что, ребята, вот остаться бы целыми, ох и зажил бы я! В деревне мужиков-то сохранилось — я да безногий Кузя-гармонист! Вот мы с Кузей после войны всех баб и отоваривали бы! Не жисть — малина! Сегодня к одной идешь, а она тебе пирогов, поллитровочку, конешно дело, завтра — к другой. А друга Кузю я бы на тележке возил, в остальном сам справится. Кроме ног, у него все цело, а конь он что надо! Работал бы да на гармошке поигрывал! Вот и восстановили бы мужское поголовье, народили бы родине новых солдат!
Хромой. А вот послушайте, что мне из дому пишут. Соседа моего, Прошку, красавца парня, косая сажень в плечах, погнали на войну в самом начале. И в первом же бою его ранило, да так, что в госпитале ампутировали обе руки до плеч и ноги до основания. Остался самоварчик. И сгноили бы его вскорости в каком-нибудь доме для инвалидов, как и других таких же бедолаг, если бы не Марья — молодая вдова из нашей деревни. Бабьим умом она поняла, что быть войне долгой, мужиков не останется и куковать ей одной до конца дней своих. Поняла и взяла Прошку из госпиталя. Привезла домой, вбила костыль в стену и повесила туда мешок с Прошкой. Висит он там сытый, умытый, причесанный, даже побритый. А Марья его погулять выносит, а как вечер, вынимает из мешка и кладет себе в постель. И все у них на лад. Уже один пострел булькает в колыбели, а второй — в проекте. И колхоз Машке помогает, дает ей всякие послабления: шутка ли, такой инвалид в доме, с орденом на мешке... Марья сияет, довольна. Мужик-то всегда при ней — к другой не уйдет, не запьет. А по праздникам она ему сама бутылку для поднятия настроения ставит. И ожил, говорят, Прошка-то, висит на своем крюке, песни поет да посвистывает... Так-то, братцы.
Безрукий. А часто они пленных резали штыком, били колючей проволокой, кололи гвоздями, жгли или голых на морозе водой обливали... И мирных тоже, женщин, детей... Не какие-нибудь эсэсовцы, а самые обычные солдаты. Все они этим занимались...
Хромой. Смотрим, какая-то часть приехала, мешки и ящики грузят. Мы, значицца, 2 мешка ухрюкали. В одном — колбаса, в другом — старые ботинки. А часть-то оказалась — Особый отдел! Мы, значицца, в штаны от страха наклали, ботинки, конешно, отнесли обратно, положили на место. А колбасу уже сожрали. Что поделаешь?
Безрукий. Иду это я весной сорок второго по блокадному Ленинграду, едва ноги тащу. Вдруг мимо грузовик. Взвыл на повороте, свернул резко, а из кузова посыпалось. Гляжу — мерзлые покойники. Они там в кузове штабелем, а по углам двое поставлены для упора. «Стой, — кричу, — гад! Подбирай!». А он в ответ: «Некогда, иди в задницу!».
Одноглазый. Взял я бутылку белого да полбутылки красного и закатился к Феньке. Прихожу, а она с подругой сидит в чем мать родила, нажрались винища до полусмерти. Ну, я не промах...
Хромой. А под Погостьем в сугробе сидел один, руки растопырил, в руках бинт на ветру полощется. Хотел, видно, рану перевязать, а его добило. Так и замерз...
Безрукий (перебивая других и никого не слушая). Как-то, в январе сорок второго, под Мясным Бором, пригнали из Сибири пополнение: лыжный батальон — 500 парней 17-18 лет. Рослые, сильные ребята, спортсмены, кровь с молоком. На всех новые полушубки, валенки. У всех автоматы. Комсомольцы. Рвутся в бой. А тут как раз на пути наступающих возник немецкий узел сопротивления — деревушка на холме, пупком выделяющаяся среди полей. В каменных фундаментах домов — доты, много дзотов, пулеметов, минометов. Два яруса траншей. Кругом же деревушки — метров 700 открытого, голого, заснеженного поля. Преодолеть этот открытый участок невозможно: все пристреляно. Наступление здесь застопорилось.
И вот, без разведки, без прикидки, скомандовал пьяный генерал лыжникам: «Вперед!! Взять деревню!» И батальон стремительно, с разгону, с воплем: «Уррррааааа!!!» выскочил на поле перед деревней. Метров 200 скользили лыжники вперед, как бы по инерции, а через 10 минут на снегу лежали одни трупы. Батальон погиб. Раненых, которые шевелились, немцы добивали из своих укрытий. Притаившиеся вскоре замерзли. Выползти никто не смог. Санитары не отваживались выйти на поле, а те, кто попытался, были убиты...
Но история на этом не кончилась. Потом уже, когда через неделю деревушку взяли, обойдя ее с тылу, в баньке обнаружили огромную кучу отрубленных человеческих ног. Никто ничего не мог понять. Местная бабка разъяснила, что немцы, народ очень экономный и бережливый, не могли стерпеть такой бесхозяйственности: на поляне пропадали новые валенки и полушубки! Офицер приказал солдатам собрать это ценное имущество, тем более, что с зимним обмундированием у немцев было неважно. Однако валенки с закоченевших на морозе трупов снять было невозможно. Тогда кто-то из немецких «умельцев» предложил отрубить ноги убитых Иванов, отвезти их в баньку и там оттаять. Что и было сделано. На возу, как дровишки, возили этот необычный груз...
Хромой. Эх, ребятки! Конинки бы сейчас сварить!
Безрукий. А помните, в августе сорок первого под станцией Глажево полк отступил без приказа? Приехали какие-то на грузовике, поставили командира полка, начальника штаба и других начальников к стене церкви (она еще цела тогда была), расстреляли и укатили. Раз, два и готово...
Вдруг громко застонал раненный в голову сержант. До этого он только хрипел и пускал пузыри. Врачи оставили его умирать, обратившись к тем, кого еще можно было спасти. Безрукий, повернувшись к носилкам, сказал: «А ведь я его знаю! Это наш разведчик — бедовый был парень! У них все там, в разведке, отчаянные. На прошлой неделе шли они по тропинке на задание, а тут навстречу верхом на жеребце выскочил капитан — начальник ПФС (Продовольственно-фуражный склад.). Засиделся в тылу, кровь играет, да и спиртику поддал: «А ну прочь с дороги!». И нагайкой сержанта чуть что не по роже... Реакция разведчиков была молниеносная. Раздался свист, короткая очередь, и на дороге будто никого не было. Ребята, как мираж, растаяли в кустах. Ищи-свищи. Были они или их не было? А капитан, гнида паршивая, остался сидеть на своем жеребце с простреленной ладонью»...
Тем временем к госпитальным палаткам подкатил гусеничный вездеход с полным кузовом раненых. Да ведь они из нашей бригады! И вездеход наш. Пока выгружали носилки, я подбежал к знакомому водителю и завопил:
— Слушай, е-мое! Забирай меня отсюда! Пропаду я здесь!
А ему что? Он и рад:
— Садись, — говорит, — в кабину.

Это молниеносное решение, как я теперь знаю, было единственно правильным и спасло меня. Через час мы были в расположении нашей бригады. Врач долго ругался и стал готовиться к операции.
— Ну, что ж, сам напросился! Терпи. Новокаина у меня нет.

Сел я под елку, дали мне водочки, и врач ножницами, без наркоза, раз, два, три, четыре, — взрезал мне спину. Так, наверно, лечили еще в легионах Юлия Цезаря. Можете вы представить, что это такое? Не можете! И не дай бог вам это испытать... В общем, через несколько минут я почти потерял сознание от боли. Однако рана взрезана, из-под лопатки вытащен осколок величиной с трехкопеечную монету, весь в гагачьем пуху и обрывках тряпья. (Под гимнастеркой я носил «для сугреву» трофейную пуховую жилетку.) Потом врач чистил и мазал рану какой-то гадостью, опять было больно.
— Лопаточная кость чуть, — говорит, — задета. Еще полсантиметра — и перебило бы позвоночник. Тогда тебе был бы капут! В рубашке родился!
Потом рану заклеили, дали мне еще водочки и отпустили с миром:
— Отдыхай!

Повар отвалил мне котелок щей с мясом, но я умял его без обычного аппетита, залег в яму, завернулся в плащ-палатку и проспал часов 15 как убитый. На другой день самочувствие мое было прекрасным. И мысль была одна: где бы раздобыть пожрать? Но эта проблема решилась просто: ребята тащили мне кто хлеб, кто мед, кто консервы. Принесли свежей морковки с какого-то поля. Меня стал опекать полковой почтальон — парнишка лет 20 со старческим лицом. Все зубы его были выбиты (в драке, что ли?), и рот провалился, как у столетнего деда. Он трогательно заботился обо мне, рыл на ночь яму для двоих, и мы спали рядом, согревая друг друга.
Петров (как звали почтальона), показавшийся мне таким милым, в конце войны раскрылся как уголовник, мародер и насильник. В Германии он рассказал мне, на правах старой дружбы, сколько золотых часов и браслетов ему удалось грабануть, скольких немок он испортил. Именно от него я услышал первый из бесконечной серии рассказ на тему «наши за границей». Этот рассказ сперва показался мне чудовищной выдумкой, возмутил меня и потому навсегда врезался в память: «Прихожу я на батарею, а там старички-огневички готовят пир. От пушки им отойти нельзя, не положено. Они прямо на станине крутят пельмени из трофейной муки, а у другой станины по очереди забавляются с немкой, которую притащили откуда-то. Старшина разгоняет их палкой:
— Прекратите, старые дураки! Вы, что, заразу хотите внучатам привезти!? Он уводит немку, уходит, а минут через 20 все начинается снова».
Другой рассказ Петрова о себе: — Иду это я мимо толпы немцев, присматриваю бабенку покрасивей и вдруг гляжу: стоит фрау с дочкой лет 14. Хорошенькая, а на груди вроде вывески, написано: «Syphilis», это, значит, для нас, чтобы не трогали. Ах ты, гады, думаю, беру девчонку за руку, мамане автоматом в рыло, и в кусты. Проверим, что у тебя за сифилис! Аппетитная оказалась девчурка...
Особых неудобств от раны я не испытывал. Ночью спал, днем слонялся по окрестностям, разорял заброшенные ульи, собирал смородину, рвал морковь, бездельничал. Жил около кухни... Вот так бы и воевать всю войну! Кухней заведовал старший сержант Дзема, худощавый парень, сильно воровавший из солдатского котла. Он так и жил в машине с продуктами, спал на мешках с крупой или ящиках с консервами. Однажды утром я грелся на солнышке, спрятавшись от ветра за кузов продовольственного фургона. Вдруг раздался страшный грохот, посыпались сучья деревьев. Сквозь разбитую осколками дверь фургона на землю вывалился мертвый Дзема. Рядом корчился в крови другой солдат. Большой осколок переломил ему ногу в бедре, кровь текла ручьем, и было видно, как жизнь уходит из человека: лицо сделалось пепельно-серым, губы посинели, взгляд потускнел. Откуда-то быстро подбежал санинструктор и стал ловко накладывать на ногу жгут, чтобы остановить кровотечение. Что же произошло? Взрыв был какой-то странный. Оглянувшись кругом, я заметил в сотне метров от нас 76-миллиметровую пушку, около которой хлопотала прислуга, готовясь открыть огонь. Все ясно! Пулей бросаюсь туда, с ходу хватаю молоденького, щеголеватого младшего лейтенанта (наверное, только что из училища) за грудки и ору:
— Что ж ты, сволочь, делаешь!!! Куда стреляешь?!! Лейтенант в недоумении, хорохорится:
— Как вы со мной разговариваете!? Пойдете под трибунал!!!
— Смотри, блядь!!! — ору я, с лязгом открываю затвор пушки и тычу пальцем в ствол. В отверстие ствола, как в подзорную трубу, видны ветви дерева, поднимающегося над нашей кухней.
— Где тебя, недоноска, учили? Прежде, чем стрелять, надо расчищать сектор обстрела! Это же азбука!!! Ты ведь, гад, сейчас двух человек убил!

Лейтенант бледнеет, солдаты стоят, опустив головы. Все поняли, что снаряд разорвался, не долетев до цели, зацепившись за ветку дерева.
Не знаю, чем это кончилось — наверное, дело замяли, чтобы не было скандала. Дзему мы похоронили, но через 5 месяцев повариха, ужасно некрасивая рябая с продавленным носом мордовка родила двойню, которую Дзема успел подарить ей перед смертью. Роды произошли прямо на фронте, так как повариха умудрилась скрывать до последнего момента свое положение. Странны и неисповедимы судьбы человеческие!
Я прожил около кухни дней 10. Бои усилились. В тылы чаще стали залетать снаряды, а по ночам участились налеты авиации, засыпавшей все кругом мелкими бомбами. И в очередной перевязке врач сказал мне:
— Хватит, голубчик, здесь околачиваться, — еще добьет. Лечиться тебе долго, месяца два, а может, и три. Иди в нашу санроту, она вчера прибыла.

И пошел я в санроту.

Новелла XIV. Гвардии ефрейтор Кукушкин, или Как я последний раз боролся за Высокие Нравственные Идеалы

Люди, которые на войне действительно воевали, обязательно должны были либо погибнуть, либо оказаться в госпитале. Не верьте тому, кто говорит, что прошел всю войну и ни разу не был ранен. Значит, либо ошивался в тылу, либо торчал при штабе.
Меня от смерти спасало не только везение, но, главным образом, ранения. В критический момент они помогли выбраться из огня. Ранение — только не тяжелое, не в живот и не в голову, что равносильно смерти — это очень хорошо! Идешь в тыл, там тебя моют, переодевают, кладут на чистые простыни, кормят, поят. Хорошенькие сестрички заботятся о тебе. Ты спишь, отдыхаешь, забываешь об ужасах и смерти... О ранении мечтали. О легком. Как об отпуске. Хрустальной мечтой была не слишком тяжелая рана, но такая, чтобы демобилизовали вчистую. Вот если бы оторвало кисть левой руки (правая нужней) или стопу! Но такое доставалось немногим. Мои ранения были, к счастью, не тяжелыми, но благодаря им 9 месяцев из 4 лет, я, по меткому армейскому выражению, ошивался в госпитале. То есть одна пятая войны миновала меня. У других этот период был еще больше.
Особенно хорошо припечатал меня осколок немецкой мины. Он прошил спину под лопаткой, пролетел над позвоночником и застрял под другой лопаткой, почти не задев костей. «Полсантиметра от смерти», — сказал врач. Выходное и входное отверстия раны разрезали, и образовалась порядочная дыра — величиною с маленькое блюдце. А рядом — другая, чуть поменьше. По предсказанию медиков все это должно было зарастать месяца 4. На самом деле организм справился куда быстрее — месяца за 2. Я был здоровый парень, слонялся по санчасти без дела, помогал врачам во время наплыва раненых, заполнял карточки, перевязывал раны полегче. Медицинский персонал был рад, так как дел всем хватало, работали неделями без сна. Меня определили в так называемую KB — команду выздоравливающих.
Это было очень своеобразное подразделение. От 70 до ста здоровенных лоботрясов с затягивающимися ранами. У некоторых рука на перевязи, другие с костылем, третьи с наклейкой на груди, спине или заднице. Здесь же — страдающие тяжелым фурункулезом и т. д. и т. п. Были даже обгорелые — голова черная, в струпьях, с белыми глазами и зубами. В основном этот контингент составляли любители разжигать печи артиллерийским порохом. По крупинке он горит медленно, но стоит неосторожно зажечь побольше — и вспышка, от которой не убежишь.
Главным образом, среди раненых была молодежь — разведчики, связисты, радисты — те, кто живет на передовой, в самом пекле. Ребята бывалые, видевшие виды. Они проползали километры на брюхе под Погостьем и Синявино, хорошо знали, что такое смерть и с презрением относились к «тыловым крысам» — в частности к персоналу госпиталя. Сладить с ними было очень трудно. Так, некий гвардии сержант, брякнув дюжиной медалей на груди, послал к известной матери очень хорошего человека — командира медсанроты капитана Михаила Айзиковича Гольдфельда. А повернувшись к нам добавил: «Ложил я на него с прибором!». (Капитан пытался поручить сержанту какое-то хозяйственное дело — рабочих рук не хватало.)
В другой раз неосторожно послали в качестве ординарца к очаровательной дантистке, лейтенанту Лидии Николаевне, юного и бравого разведчика, кавалера ордена Славы двух степеней. Когда Лидия Николаевна, мило улыбнувшись, просила его почистить ее сапоги, он ответил басом: «А хуху не хохо?!!». И добавил, чтоб катилась к своему комдиву, который наградил ее орденом и медалью «За бытовые услуги». «Пусть он и чистит», — добавил герой. Действительно, у Лидии Николаевны, говоря штатским языком, был роман с комдивом. А говоря по-армейски, она была ППЖ комдива... Контакты нового ординарца и Лидии Николаевны на этом, разумеется, прервались, и он, не долечившись, последовал на передовую, к себе в разведку. Таких случаев было множество. Что же делать? Мудрый доктор Гольдфельд нашел выход. Из среды раненых выделяли старшину команды выздоравливающих, через него и шли все приказы. Своего слушали, и дело пошло. Однажды прежний старшина поправился и ушел воевать, а начальство нашло на освободившееся место новую кандидатуру — меня, так как лечиться мне предстояло долго, а человек я, по мнению начальства, вроде бы порядочный, не вредный.
Я был в команде свой. С большинством знаком еще с 1941 и 1942 годов. Со многими связан, так сказать, кровно: в былых боях спасали друг друга, делились последним сухарем. Конечно, я горой стоял за их интересы, а они никогда не подводили меня. Я старался вести дела разумно. Например, начальство приказывает выставить 6 постов для охраны палаток санроты ночью. Я отвечаю: «Есть!», черчу красивый план охраны и обороны объектов с обозначением 6 постов, секторов обстрела и другими указаниями. План подписан, утвержден. Потом я иду к ребятам говорю:
— Надо бы ночью по очереди покемарить перед палатками, мало ли что, вдруг фрицы пожалуют...

Все понимают, что надо. Вечером кто-нибудь берет автомат под мышку и выходит на воздух посидеть-покурить часа полтора. Потом будит другого, и никаких 6 постов не надо — один разведчик стоит 20 постов. Все отлично. Начальство довольно, люди спят.
Потом приходит ко мне милый, тщедушный начальник аптеки, старший лейтенант Аарон Мордухаевич, смотрит через сильнейшие очки и застенчиво просит помочь оборудовать аптеку.
— Аарон Мордухаевич, а как с горючим?
— Будет, будет, будет! — радостно говорит он.

Я спрашиваю у ребят, не был ли кто в прошлой жизни плотником? Таких оказывается трое. Я прошу их помочь аптекарю, обещавшему спиртику. Ребята делают художественную мебель для аптеки. Все довольны. Моя военно-дипломатическая деятельность продолжается, и я присыхаю к медсанроте надолго. Обязанностей почти никаких. Раз в день сдаю рапорт о числе людей, о выписавшихся и вновь прибывших, передаю приказы о мелких поручениях и все. Уже и рана заросла, а я все валяю дурака в тылу. Однако ребята меня не осуждают. Однажды подслушал, как обсуждали мою синекуру. Все единодушно решили: «Ему надо, он свое поползал!». Так и живем.
Войска тем временем перешли границу Германии. Теперь война повернулась ко мне еще одной неожиданной стороной. Казалось, все испытано: смерть, голод, обстрелы, непосильная работа, холод. Так ведь нет! Было еще нечто очень страшное, почти раздавившее меня. Накануне перехода на территорию Рейха, в войска приехали агитаторы. Некоторые в больших чинах.
— Смерть за смерть!!! Кровь за кровь!!! Не забудем!!! Не простим!!! Отомстим!!! — и так далее...

До этого основательно постарался Эренбург, чьи трескучие, хлесткие статьи все читали: «Папа, убей немца!». И получился нацизм наоборот. Правда, те безобразничали по плану: сеть гетто, сеть лагерей. Учет и составление списков награбленного. Реестр наказаний, плановые расстрелы и т. д. У нас все пошло стихийно, по-славянски. Бей, ребята, жги, глуши! Порти ихних баб! Да еще перед наступлением обильно снабдили войска водкой. И пошло, и пошло! Пострадали, как всегда, невинные. Бонзы, как всегда, удрали... Без разбору жгли дома, убивали каких-то случайных старух, бесцельно расстреливали стада коров. Очень популярна была выдуманная кем-то шутка: «Сидит Иван около горящего дома. "Что ты делаешь?"- спрашивают его. "Да вот, портяночки надо было просушить, костерок развел"»... Трупы, трупы, трупы. Немцы, конечно, подонки, но зачем же уподобляться им? Армия унизила себя. Нация унизила себя. Это было самое страшное на войне. Трупы, трупы... На вокзал города Алленштайн, который доблестная конница генерала Осликовского захватила неожиданно для противника, прибыло несколько эшелонов с немецкими беженцами. Они думали, что едут в свой тыл, а попали... Я видел результаты приема, который им оказали. Перроны вокзала были покрыты кучами распотрошенных чемоданов, узлов, баулов. Повсюду одежонка, детские вещи, распоротые подушки. Все это в лужах крови...
«Каждый имеет право послать раз в месяц посылку домой весом в 12 килограммов», — официально объявило начальство. И пошло, и пошло! Пьяный Иван врывался в бомбоубежище, трахал автоматом об стол и, страшно вылупив глаза, орал: «УРРРРР (Die Uhr — часы (нем).)! Гады!». Дрожащие немки несли со всех сторон часы, которые сгребали в «сидор» и уносили. Прославился один солдатик, который заставлял немку держать свечу (электричества не было), в то время, как он рылся в ее сундуках. Грабь! Хватай! Как эпидемия, эта напасть захлестнула всех... Потом уже опомнились, да поздно было: черт вылетел из бутылки. Добрые, ласковые русские мужики превратились в чудовищ. Они были страшны в одиночку, а в стаде стали такими, что и описать невозможно!
Теперь прошло много времени, и почти все забылось, никто не узнает правды... Впрочем, каждая война приводит к аналогичным результатам — это ее природа. Но это страшней опасностей и смерти.
Когда команда въехала в «логово фашистского зверя», как гласила надпись на границе с Германией, общие веяния проникли и к нам. Начались походы за барахлом, походы к немкам и предотвратить их не было сил. Я убеждал, умолял, грозил... Меня посылали подальше или просто не понимали. Команда вышла из-под контроля.
В городе Алленштайне мы разместились в доме, брошенном жителями. Из одной комнаты пришлось вытащить труп старухи, лежащий в луже крови. Вся мебель и вещи были на месте. Поражала чистота, обилие всяческих приспособлений. Кухня блестела кафелем. На каждой банке была надпись, обозначавшая хранившийся в ней продукт. Специальные весы служили для дозирования пищи... В добротных шкафах кабинета стояли толстые книги в дорогих переплетах, а за ними, в тайнике, хранились непременные порнографические открытки. Как я узнал, они были во всех порядочных домах. В квартире — несколько ванн. Для каждой персоны свой клозет: для папы, для мамы, а для детей — комнатки поменьше. Горшки покрыты белейшими накрахмаленными кружевными накидочками, на которых затейливой готической вязью вышиты нравоучительные изречения вроде: «Упорство и труд все перетрут», «Да здравствует прилежание, долой леность!» и т. д. Страшно подойти к такому стерильному великолепию!
Рядом с кухней помещалась небольшая темная кладовая, где на полках стояла посуда. Я обнаружил там великолепный севрский фарфоровый обеденный сервиз на много персон и другие прекрасные вещи. Стопкой лежали скатерти и салфетки из голландского полотна.
Разместившись на роскошных хозяйских кроватях, солдаты не торопясь, со вкусом, обсудили, что делал хозяин с хозяйкой под мягкой периной, и уснули. Мне же спалось плохо, впечатления последних дней были не из тех, которые навевают сон. Часов около трех ночи, взяв свечу, я отправился побродить по дому и, проходя мимо кладовки, услышал странные звуки, доносящиеся изнутри. Открыв дверь, я обнаружил гвардии ефрейтора Кукушкина, отправляющего надобность в севрское блюдо. Салфетки рядом были изгажены...
— Что ж ты делаешь, сволочь, — заорал я.
— А что? — кротко сказал Кукушкин.

Он был небольшого роста, круглый, улыбчивый и очень добрый. Со всеми у него были хорошие отношения. Всем он был симпатичен. Звали его обычно не Кукушкин, а ласково, Кукиш. И вдруг такое! Для меня это было посягательством на Высшие Ценности. Для меня это было покушением на идею Доброго, Прекрасного! Я был в бешенстве, а Кукушкин в недоумении. Он натянул галифе и спокойно отправился досыпать. Я же оставшуюся часть ночи лихорадочно думал, что же предпринять. И надумал — однако ничего более идиотского я выдумать не мог.
Утром, когда все проснулись, я велел команде построиться. Видимо, было на лице моем что-то, удивившее всех. Обычно я никогда не практиковал официальных построений, поверок и т. п., которые предписывал армейский устав. Шла война, и мы чихали на всю подобную дребедень. А тут вдруг — «Рав-няйсь! Смирррна!»... Все подчиняются, хотя в строю есть многие званием выше меня. Я приказываю Кукушкину выйти вперед и произношу пламенную речь. Кажется, я никогда в жизни не был так красноречив и не говорил так вдохновенно. Я взывал к совести, говорил о Прекрасном, о Человеке, о Высших Ценностях. Голос мой звенел и переливался выразительнейшими модуляциями. И что же?
Я вдруг заметил, что весь строй улыбается до ушей и ласково на меня смотрит. Закончил я выражением презрения и порицания гвардии ефрейтору Кукушкину и распустил всех. Я сделал все, что мог. Через два часа весь севрский сервиз и вообще вся посуда были загажены. Умудрились нагадить даже в книжные шкафы. С тех пор я больше не борюсь ни за Справедливость, ни за Высшие Ценности.

Новелла XV. Славный польский город Ченстохов

Вы, дорогой читатель, вероятно, бывали в Польше, посетили город Ченстохов, любовались красотой его улиц и церквей? Поклонились «Матке Боске Ченстоховской», целительнице и спасительнице рода христианского? Я тоже был в Ченстохове, но ничего этого не видел и не поклонялся знаменитой иконе. В моей памяти остался только грязный подвал с низкими арками потолка да две солдатские могилы во дворе дома... В этом доме размещалась наш санрота, а я лечил там свою рану. Мы сидели там втроем — двое на костылях и я, перевязанный от плеча до плеча бинтами. Конечно, если бы мои собеседники были более подвижны, мы обязательно отправились бы в город, несмотря на обстрел, — осмотреть его красоты, поискать, что пожрать и выпить. Но на костылях далеко не уйдешь! Однако и в подвале нам было весело; накануне друзья прислали нам с передовой большую флягу немецкого шнапса «для поддержки штанов» и мы распивали его в компании с доктором Шебалиным — мужчиной лет 45, большим и грузным, килограмм на сто весом. Когда-то он был сельским врачом, а теперь стал майором медицинской службы.
Немец бил по Ченстохову беспорядочным огнем. Каждые 5 - 6 минут, то близко от нас, то дальше, то совсем рядом рвались тяжелые снаряды. Песок сыпался с потолка, мы были привычны к этому и ничего не замечали, но доктор Шабалин вздрагивал, вжимал голову в плечи. Руки его дрожали. А мы угощали его шнапсом и вели научную беседу:
— Доктор, что такое иммунитет?

Он очень доходчиво объяснил нам:
— Если вы имели впятером одну немку и четверо из вас заразилась, а пятый остался здоров, это и есть иммунитет...

Беседу нашу прервал санитар:
— Доктор! Быстро в перевязочную! Там привезли два «живота»!

«Животами» медики называли тогда для краткости раненых в брюшную полость. Обычно в санроте лечили только легко раненных, а тяжелых и «животов» отправляли дальше, в тыл, в госпиталь, в более приспособленные для операций условия. Но теперь проезд в госпиталь был блокирован немцами, и командир медсанроты доктор Гольдфельд приказал оперировать Шабалину.
Видно было, как растерян был доктор. Таких операций ему раньше делать не приходилось. У себя в селе он принимал роды, лечил расстройства желудка, простуды, переломы и вывихи, а тут — лапаротомия! То есть вскрытие брюшной полости. Руки его дрожали еще сильней, чем раньше... Стены перевязочной поспешно обтягивали чистыми простынями и кипятили инструменты, весь персонал был взволнован.
Я подошел к носилкам. Один раненый был без сознания, тяжело, с хрипом дышал. Лицо было серое, черты обострились. Я взглянул на другие носилки и обомлел... Передо мной лежал милый человек, единственный мой военный друг, лейтенант Леша. Мы познакомились еще в 1941 году. Я только что прибыл на фронт — с пополнением из блокадного Ленинграда, был дистрофиком и охвачен тяжелым унынием. Надо было воевать и работать, а я с трудом передвигал ноги. Лейтенант Леша, в противоположность всем остальным, проявил ко мне сочувствие, оберегал меня, как мог, даже приносил мне кусочки хлеба с маслом из своего дополнительного пайка. В те времена офицерам был положен спецпаек — масло, консервы, печенье. Обычно офицеры пожирали все это где-то в одиночестве, тайком от солдат. Не таков был лейтенант Леша. Сам дистрофик, тоже недавно из блокадного Ленинграда, он обладал замечательной силой духа и стремлением помочь ближнему.
Мы подружились, несмотря на различие в званиях. До войны Леша успел окончить институт в Ленинграде, был инженером, обожал книги, музыку, ходил на лекции на филологический факультет Университета. Нам было о чем поговорить. Когда выпадала минутка, сидя в темной землянке, мы читали друг другу стихи, вели долгие беседы, и это помогало нам отключиться от смертного ужаса войны, от голода, холода, жестокости...
На войне человек лишается всего, чем он жил до этого — родителей, жены, детей, имущества, книг, друзей, привычного общества и привычного окружения. Ему дана обезличивающая, уравнивающая его с другими форма и оружие, чтобы творить зло. Он беззащитен перед начальством, почти всегда несправедливым и пьяным, которое принуждает его не размышляя творить бесчинства, насилия и убийства. Иными словами, люди теряют на войне человеческий облик и превращаются в диких животных: жрут, спят, работают и убивают. А между тем, богом данная душа человеческая всячески сопротивляется этому превращению. Однако мало кому удается устоять в этом страшном поединке маленького человека с огромной и безжалостной войной! Сам едва живой, Леша очень помог мне продержаться в первые дни и недели моего фронтового бытия.
Потом пути наши разошлись. И вот теперь, в подвале ченстоховского дома, я вновь встретил его, успел только поцеловать и сказать несколько ободряющих слов. Леша лишь чуть улыбнулся, и в улыбке его была грусть и обреченность... Несколько часов я в волнении ждал конца операции, а потом всю ночь сидел рядом с носилками, на которых едва дышал Леша, плакал и молился. К утру Леша тихо умер. Его похоронили тут же, во дворе, рядом со вторым раненым, который отдал богу душу еще во время операции.
То ли раны были слишком тяжкими, то ли доктор Шабалин был не слишком опытен, но все окончилось трагически. Я видел на войне тысячи смертей. Многие умирали у меня на руках, но этой утраты я не могу забыть всю жизнь...
Через несколько дней из освобожденного Ленинграда, пришло письмо на имя Леши, где сообщалось, что вся его семья, родители и жена с дочерью погибли от голода... Неисповедимы пути господни!
Итак, я бывал в Ченстохове, но не видел его красот, не поклонялся местной святыне — чудесному образу Божьей Матери. В памяти моей остался лишь грязный подвал с низкими сводами да две могилки во дворе дома.

Новелла XVI. Гвардии капитан Цикал, или Советско-немецкая любовь

Гвардии капитан Цикал был немолод — лет 49. Он имел большой жизненный опыт: в тридцатые годы занимался раскулачиванием на Украине, долго председательствовал в колхозе и прямо оттуда угодил в 1942 году в бойню под Мясным Бором. Окруженная 2-я ударная армия погибала. Люди падали под осколками и пулями, как мухи, мерли от голода. Мертвецами гатили болото, делали из них укрытия, отдыхали, сидя на мертвых телах.
Когда удавалось пробить проход из окружения к своим, вывозили раненых по узкоколейке, а так как шпал не хватало, нередко клали под рельсы мерзлых покойников. Лежит иван, в затылок ему вбит костыль, сверху рельса, а по рельсе, подпрыгивая, бежит вагонетка, толкаемая полудохлыми окруженцами... Одним словом, Цикал, тогда еще лейтенант, хватил горячего до слез. Он был один из немногих, выбравшихся из окружения в мае или июне 1942-го.
Едва двигавшихся окруженцев вымыли под душем в специальной палатке, сожгли их вшивые лохмотья, подкормили две недели в санбате и вновь распределили по частям. Цикал попал к нам. Вид его был страшен. Черное, обожженное солнцем лицо, рябое, со следами перенесенной в детстве оспы, выпирающие монгольские скулы. Огромные дикие глаза по сторонам кривого носа. Гнилые зубы, торчащие из широкого рта — жуткое чучело, страшнее смерти. Он, правда, таким и остался, даже когда откормился на богатых тыловых харчах: из жалости и учитывая возраст его не послали вновь на передовую, а поставили завхозом в санчасти полка. Продукты оказались в его ведении.
Военная судьба сталкивала меня с Цикалом всякий раз, когда я попадал раненый в санроту. Впервые мы познакомились под селом Медведь. Только что уснув после операции в палатке для легкораненых, я был разбужен резким скрипучим голосом. То был Цикал, проводивший политбеседу среди солдат. Сперва я думал, что мне приснился страшный сон, столь отталкивающей была рябая рожа гвардии капитана. Новенький белый полушубок только подчеркивая ее уродство. Капитан гнусавил, обернувшись к лежащему на нарах юноше:
— О це што ты закручинився? О семье думаешь? Письма нэ получаешь?
— Не получаю, думаю, — отвечал юноша, глядя тоскливыми глазами на капитана.
— Ось, от того вона и заводится. От мыслей! — с удовлетворением отметил Цикал.
— Кто заводится? — спросили мы, заинтересованные.
— Вошь, — и капитан прочел длинную лекцию о причинах появления вшей и о том, как не надо хандрить и падать духом в трудных обстоятельствах...

Ко мне Цикал отнесся подозрительно, я ощутил его «классовую ненависть», результатом которой была моя преждевременная выписка на фронт с еще не зажившей раной.
После следующего ранения мне пришлось долго служить бок о бок с гвардии капитаном, и все время между нами были то размолвки, то настороженное вооруженное перемирие. Однажды в августе 44-го, когда мы стояли в лесу в глубоком тылу и наслаждались покоем, неподалеку вдруг начала палить тяжелая двухорудийная немецкая батарея. Оказывается, немцы остались в нашем тылу во время быстрого наступления, а теперь, вдруг (о, идиоты!) решили воевать. Они стреляли по дороге и еще куда-то.
Десятка два легкораненых и мы с Цикалом, взяв винтовки и автоматы, побежали к хутору, где застряли немцы. Их пушки стояли во дворе, в окружении сараев, коровника и дома с красной черепичной крышей. Засев в яму, Цикал велел нам атаковать фрицев, но раненые были не из новичков и не дураки. Никто не полез под пули. На слова капитана не реагировали, сколько он ни кипятился. Сперва надо было поглядеть, что к чему.
Мы облазили лес кругом хутора и нашли в воронке 45-миллиметровую пушченку «Прощай, родина». У нее было отбито колесо, но стреляющая часть в порядке. Несколько ящиков со снарядами валялось кругом. Вот и решение вопроса! Гансов надо испугать. Мы укрепили пушку как могли, я навел ствол на хутор и — ба-бах! Красотища! Крыша хутора лопнула, словно пузырь. Черепица вспучилась и эффектно разлетелась в разные стороны, обнажив стропила. Еще несколько выстрелов, и над хутором появилась белая тряпка. Немцы не проявили особого героизма и не пожелали погибать в бою, как это предписывал им устав. Сдалось 12 человек во главе со здоровенным рыжим, давно не бритым фельдфебелем. Он построил свое воинство, скомандовал «Смирно!», щелкнул каблуками и браво доложил капитану Цикалу по-немецки, какое подразделение сдается в плен, назвал свое звание и имя.
— Да, ладно, ладно, — сказал Цикал.

Пленных накормили и отправили в тыл. Но капитан не забыл нашей строптивости и неповиновения...
В другой раз мы конфликтовали по поводу сейфа в банке одного восточно-прусского города. Цикал непременно хотел его взломать, я говорил, что это не наша миссия. Пока мы препирались, артиллеристы взрывом разбили стальную дверцу сейфа, захватили золотишко, там находившееся. Потом однажды, также в Германии, Цикал искал у меня водку, перерыл всю комнату, даже распорол матрац, но ничего не нашел. Водка действительно была, но я хранил ее в пианино. Цикал же до этой штуки прежде никогда не дотрагивался и не знал, что инструмент открывается и сверху и снизу. Одним словом, мы не очень ладили и не испытывали добрых чувств друг к другу.
Среди подчиненных Цикала были два моих старых знакомых — Зимин и Забиякин. Впервые мы встретились под Стремуткой во время жуткой заварухи. Пришло новое пополнение — пожилые, степенные люди — и прямо в пекло. Почти все они вскоре погибли. Зимин и Забиякин, которым было лет по 50, умудрились выжить. Мне было жалко старичков, я старался, как мог, помочь им. Простое доброе слово очень много стоило в тех условиях. Потом Зимина и Забиякина перевели в тыл, и они охраняли продовольственный склад в санроте, бессменно, по очереди, каждую ночь до конца войны. А днем были на побегушках у капитана Цикала. Мое появление в санроте старички встретили радостно, чуть не прослезились. Кормили меня, чем могли, поили синим, чудовищно вонявшим денатуратом, которого запасли целую канистру. Хозяйственные были мужички. В тылу они освоились, обрели бодрость. Как-то, зайдя вечером в землянку, я застал мирную сцену: Забиякин, сидя у печки, выжигал из гвардейского значка раскаленным гвоздем поселившихся там вшей и увлекательно рассказывал притихшим солдатам длинный детектив по мотивам Шерлока Холмса и его русского коллеги сыщика Путилина. Иногда в рассказах Забиякина звучали классические сюжеты. Вот, например, такой.
— Одна красивая баба вышла, значит, за генерала, хоть и немолод он был, да еще и негр. Но, сам понимаешь, положение, оклад, слава... Пожила с генералом, а потом дала лейтенанту, а генерал-то и узнал! Платок там какой-то нашел... Был он негр здоровый и свирепый, взял да и задушил свою молодуху, да еще ножом добавил: милиция насчитала 32 раны! А молодуха-то, оказывается, и не давала лейтенанту: все выдумал капитан, который хотел сделать карьеру. Генерал, как услыхал об этом, вроде ума лишился, орать стал, глаза вылупил, пена пошла изо рта. Схватил штык и себе в живот: Рраз! Рраз! Рраз! Рраз! И дух из него вон. Вот, братцы, какая история!

Еще интересней были рассказы Забиякина о Гражданской войне, которую он прослужил в обозе у Буденного. С тех пор он сохранил длинные усы и любовь к лошадям. Он вспоминал, как хорошо тогда жилось, какие колбасы, сыры и вина доставались им в магазинах городов, отбитых у белых. Он поведал нам свою хрустальную мечту тех времен: обладать графиней или княгиней. Раньше эта мечта не осуществилась, но, как мне рассказывали, Забиякин нашел свое в Восточной Пруссии. Однажды мимо нашей части по дороге проходила старуха-беженка. Солдаты сообщили подвыпившему Забиякину: «Смотри скорей! Вон пошла немецкая графиня!». Забиякин принял это всерьез, догнал старуху, имел ее на обочине дороги, осуществив, тем самым, цель своей жизни и утвердившись в этом мире.
Он вообще был неравнодушен к прекрасному полу. Как-то, забежав на кухню, я нашел там пьяненького Забиякина, чистившего картошку к обеду вместе с мобилизованной для этой цели немкой. Это была дама лет 45, элегантно одетая, хорошо причесанная, сидевшая прямо, как на светском приеме. Забиякин, с раскрасневшейся от денатурата рожей, с горящими глазами и торчащими усами, клеился к ней, делая это в меру своих понятий и возможностей, то есть как у себя дома, на скотном дворе: ты хватаешь ее за мякоть, а она от восторга визжит... В глазах немки был ужас, руки ее дрожали. Я заорал на Забиякина, предложил немке идти домой. Забиякин был очень обижен, тем более, что считал меня своим другом. После моего ухода, он, по-видимому, опять привел свою помощницу на кухню.
Зимин обладал иными способностями. Он был очень хозяйственный. Именно он учил меня доставать мед из ульев. Для этого надо было натянуть на лицо противогазную маску, шею обвить портянкой, а на руки надеть рукавицы. Мы даже забрались в один улей, но вдруг налетел мессершмидт и резанул очередью по дороге, что шла рядом. Мы ткнулись носами в землю, и пчелы изрядно нас искусали. В другой раз охота за медом прошла удачней. Дело было темной ночью, ульи стояли в низинке, пчелы спали, и мы набрали по целому котелку душистого густого меда. Уходя из долинки, мы увидели стоящих на противоположном ее краю людей. То были немцы. Они тоже шли за медом и вежливо ждали, когда мы уйдем. Ночью начальство спало, и солдаты, которым осточертела бойня, заключили импровизированное перемирие. Наутро же опять стали рвать друг другу глотки и разбивать черепа. Вот ведь как бывает!
Из-за своей хозяйственности Зимин иногда попадал в затруднительные положения. На одной станции наши захватили дом, в бетонированном подвале которого стояла цистерна со спиртом. Добираться до люка сверху было лень, дали очередь из автомата, и спирт струйками потек на пол. Я пришел в подвал, когда на бетонном полу была лужа по колено, воздух, заполненный парами спирта, пьянил. Кое-где в жидкости виднелись ватные штаны и ушанки захлебнувшихся любителей выпить. Посередине с котелком в руках ходил обалделый Зимин, натыкался на стены и не находил выхода. Еще немного, и он захлебнулся бы, упав в лужу. Я успел вытащить его на воздух, сам балдея и задыхаясь. Дело было серьезное. Достаточно одной искры, чтобы все взлетело к черту, а жаждущих с котелками приходило все больше и больше. Словно какой-то беспроволочный телеграф или телепатический импульс оповестил всех о наличии спиртного. Славяне, как мухи на мясо, слетались со всех сторон. Пришлось с автоматами в руках оборонять опасное место, пока начальство не поставило оцепление вокруг рокового дома.
Забиякин и Зимин, подчиненные Цикала, оказались невольными участниками романа, который произошел в одной немецкой деревушке. Стояла последняя военная весна, радостная и солнечная. В воздухе летали амуры, вероятно, не с луками, а с пулеметами, как подобало в военное время: мириады их стрел поражали солдатские сердца. Солдаты ухаживали за немками, относившимися к вниманию завоевателей более чем благосклонно: их мужья пропадали где-то уже много лет. Среди немок выделялась Эльза — рыжая красотка царственной толщины. Ее прелести трепыхались и переливались при ходьбе, как желе. Ямочки на щеках не исчезали от постоянной улыбки. Мы сворачивали шеи, оглядываясь на нее, таращили глаза, раскрывали рты. Состояние изумления и шока долго не оставляло нас.
Оказалось, ничто человеческое не чуждо было гвардии капитану Цикале. Стрела Амура сразила и его. Он заметно похудел, побледнел и стал размышлять, чего мы за ним никогда не замечали. Однако Цикал был деловит, напорист и не робок. Проконсультировавшись со знающими немецкий язык, он атаковал Эльзу:
— Их (показывает пальцем на себя), битте тебе (пальцем на Эльзу) дам дизер тир — корову (пальцем на буренку из нашего стада, дававшую молоко раненым). Тогда либен ду цузаммен.
— Хи-хи! — сказала Эльза, сделала умопомрачительный поворот задом и убежала.

Цикал был великий психолог. Он прекрасно учел немецкий характер, немецкий практицизм и деловитость. Он понял, на какую кнопку надо нажать. Эльзе было за 30, она разбиралась в жизни и приняла здравое решение: рожа у капитана, конечно, рябая, но корова в хозяйстве — великая вещь! Такую сделку одобрит даже Вилли, когда вернется. Приняв решение, Эльза выполнила свои обязательства по-немецки добросовестно. Цикал зажил счастливой семейной жизнью. Комната его блестела чистотой, по утрам Эльза выкладывала на окна перины, чистила и выколачивала шинель капитана, гладила его галифе, стряпала обеды. Цикал сиял. Он приглашал гостей, сажал их за стол, покрытый накрахмаленной скатертью. Входила Эльза с дымящейся супницей. Там был украинский борщ, который капитан научил варить свою новую подругу. Улыбаясь и приплясывая, отчего неповторимые колыхания проходили через все ее тело от округлых плеч и ниже, становясь все выразительней, Эльза декламировала стишки капитана; «Зупп из крюпп, зупп из крюпп мит зибен залюпп!». Глаза Цикала излучали счастье, он ржал как жеребец, так, что стекла в шкафу дребезжали. Гости замирали, восхищаясь его остроумием. Медовый месяц гвардии капитана длился дней 10, затем мы получили распоряжение переезжать в другой город. Садясь в машину, Цикал, ухмыляясь, распорядился, чтобы Зимин и Забиякин вывели корову со двора Эльзы и присоединили ее к нашему стаду... Так завершилась советско-немецкая любовь. Но, говорят, справедливость в этом мире все же существует: вскоре гвардии капитан Цикал попал в венерическое отделение нашего госпиталя.

Новелла XVII. Почему стрелял майор Г.?

Война всегда очень грязное дело
Отец Сергей Булгаков

В этих записках я старался правильно воспроизвести фамилии действующих лиц и быть по возможности точным в фактах. Однако назвать полностью имя майора Г. я не могу: он еще жив, благоденствует, а в случае с ним мне далеко не все ясно.
Дело было в феврале 1944 года в Восточной Пруссии, в городе Алленштайн. Мы только что молниеносным маршем перекатились через всю Польшу от Варшавы до северных границ. Перебрасывали армию на тяжелых американских грузовиках фирмы Студебеккер. Это был отлично организованный автоконвейер. Машины шли день и ночь туда-сюда. Помню, я сидел на тюках и ящиках с имуществом, дул сильный ветер со снегом. Трясло на ухабах, я цеплялся за ящики и старался не коснуться рукой носилок. Они были крепко привязаны толстой веревкой поверх поклажи и на них находился труп самоубийцы. Солдат застрелился дня два назад, шло следствие, и тело берегли для вскрытия, которое не успели сделать в прежнем месте нашего расположения.
Польша была разграблена, разрушена и подавлена немецкой оккупацией. Варшава представляла собой горы руин, подвалы которых были заполнены телами убитых поляков. Могилы виднелись повсюду — на улицах и в скверах. Польские деревни имели жалкий вид.
— Ниц нема! — твердили испуганные жители.
— Ниц нема! Масло, яйки, мясо — фшистко герман забрал! — повторяли они...
— Где у вас уборная? — спросил один солдат.
— Ниц нема, фшистко герман забрал...

Восточная Пруссия поражала, наоборот, зажиточностью, довольством и порядком, благоустроенные хутора с сельскохозяйственными машинами, все электрифицировано, богатые дома бауэров, где обязательно имелись пианино и хорошая мебель, а рядом сарай с клетушками и нарами для восточных рабочих. В свинарниках и коровниках полно упитанного скота. Да, жили здесь, не тужили... И города богаты, чисты, добротно построены. В Алленштайне мы нашли массу барахла и продовольствия, вывезенного из СССР, положенного в склады про запас. На другом складе лежали консервы из Голландии, Бельгии и Франции. Они, правда, немного обгорели при пожаре, но есть было можно. Солдаты повадились пить спирт, запивая его сгущеными сливками... Помню, в одном пустом доме, на подоконнике лежало десятка полтора золотых монет кайзеровской чеканки. Долгое время их никто не брал; солдаты не рассчитывали дожить до конца войны и не хотели обременять себя лишним грузом.
Во многих домах мы находили всяческие военные регалии: ордена, мундиры, эсэсовские кинжалы с надписью: «кровь и честь», погоны, аксельбанты и другую мишуру. Действительно, Восточная Пруссия была гнездом милитаризма. Но военные, фашистские активисты и другое начальство успели удрать. Остались главным образом обыватели — женщины, старики, дети. Им предстояло расхлебывать последствия поражения. Вскоре их стали выстраивать в колонны и отправлять на железнодорожный вокзал — как говорили, в Сибирь.
В нашем доме, на самом верху, в мансарде, жила женщина лет 35 с двумя детьми. Муж ее сгинул на фронте, бежать ей было трудно — с грудным младенцем далеко не убежишь, и она осталась. Солдаты узнали, что она хорошая портниха, тащили материал и заставляли ее шить галифе. Многим хотелось помодничать, да и обносились за зиму основательно. С утра и до вечера строчила немка на машинке. За это ей давали обеды, хлеб, иногда сахар. Ночью же многие солдаты поднимались в мансарду, чтобы заниматься любовью. И в этом немка боялась отказать, трудилась до рассвета, не смыкая глаз... Куда же денешься? У дверей в мансарду всегда стояла очередь, разогнать которую не было никакой возможности.
В это время я залечивал очередную рану в нашей санроте. Однажды с новой партией раненых прибыл сюда майор Г. Я давно знал его и считал одним из немногих положительных героев большой трагедии под названием «война». Майор был симпатичен, хорошо образован, во всяком случае, в своей области — был весьма грамотным артиллеристом. Он отличался незаурядной смелостью. Мне рассказывали о его отчаянных похождениях в тылу немцев, когда в августе 1942 года 2-я ударная армия попала в окружение под Синявино. Одним словом, это был образцовый офицер. Я служил рядом с ним несколько месяцев и проникся большим уважением к своему командиру. Теперь мы вновь оказались вместе. Немецкий осколок вырвал у майора Г. здоровенный кусок мяса из плечевой мышцы. Рана была большая, но не опасная. Она не отразилась на общем состоянии здоровья майора. Он был, как всегда, статен, краснощек, жизнерадостен, бодр и не валялся на госпитальной койке, а проводил дни на ногах, разгуливая по городу и интересуясь всем.
Этот странный и дикий случай произошел однажды поздно вечером. Я сидел в своей комнате и вдруг услышал наверху, в мансарде, пистолетные выстрелы. Заподозрив неладное, я бросился вверх по лестнице, распахнул дверь и увидел ужасающую сцену. Майор Г. стоял с дымящимся пистолетом в руке, перед ним сидела немка, держа мертвого младенца в одной руке и зажимая рану другой. Постель, подушки, детские пеленки — все было в крови. Пуля прошла через головку ребенка и застряла в груди матери. Майор Г. был абсолютно спокоен, неподвижен и трезв как стеклышко. Зато стоящий рядом лейтенант весь извивался и шипел:
— Ну, убей! Убей ее!

Этот лейтенант был совершенно пьян — серое лицо, синие губы, слезящиеся глаза, слюни изо рта. Так пьянеют алкоголики на последней стадии алкоголизма. (Я на днях видел такого в метро. Он сидел, мычал, а под ним образовалась лужа, тоненькой струйкой растекавшаяся через весь вагон, метров на 15... А напротив сидели раскрашенные девочки в джинсах и обсуждали: сколько же жидкости может быть в человеке?) Лейтенант был пьян до изумления, но, как я понял, все же делал свое дело: подзуживал майора. Зачем? Я не знал. Может быть, у него была цель — устроить провокацию и слепить дело? Он ведь был из СМЕРШа! А пути и методы этой организации неисповедимы... Как бы то ни было, майор Г. все еще держал пистолет в руке. Ничего не поняв и не обдумав, я неожиданно для себя влепил майору в ухо. Вероятно, мне показалось, что он впал в помутнение разума и мой удар должен был привести его в чувство. Так бывало на передовой, когда молодые солдаты терялись от ужаса в первом бою: крепкая оплеуха возвращала им разум и здравый смысл. Однажды я треснул молодого лейтенанта, наклавшего в штаны во время атаки, и позже он был мне за это благодарен. Но тут была не передовая, и все получилось иначе. Майор Г. спокойно положил пистолет в кобуру, а лейтенант поднял крик: «А-а-а! Ударил офицера!» — орал он торжественно и радостно, словно только этого и ждал. Я понял, что попал в скверную историю. Ударить офицера — невероятное событие. Никому не интересно, что я сделал это из добрых побуждений.
В 1941-1942 годах меня бы без церемоний поставили к стенке. Сейчас же в лучшем случае можно было надеяться на штрафную роту. Надо сказать, что рукоприкладства во Вторую мировую войну в нашей армии не было. Во всяком случае я не видел ничего подобного и не слыхал об этом. Солдата могли расстрелять за трусость, за строптивость, но ударить — ни-ни! Попробуй ударь — в первой же атаке заработаешь пулю в затылок! Но главное — необходимость вместе разделять опасность, вместе идти на смерть вырабатывала уважение друг к другу и рукоприкладства не было. Тем более не было случаев, чтобы солдат поднял руку на офицера. Другое дело высшее начальство: у них был свой этикет, нас не касавшийся. Однажды я видел, как пьяный генерал, командир танкистов, лупил толстой суковатой палкой своих полковников и майоров. Позже они сами во всем разобрались...
Следующий акт драмы произошел на лестничной площадке этажом ниже. Сцена была немая, но величественная, в духе трагедий Шекспира: 2 санитара медленно несли сверху детский трупик, освещая себе дорогу чадящими факелами. В открытых дверях операционной был виден врач в белом халате, готовившийся извлекать пулю из груди матери, а из противоположной двери 2 автоматчика вывели меня — без ремня, без погон — для того, чтобы отправить в кутузку.
Меня заперли в сыром подвале и продержали там ночь и день. К вечеру повели куда-то. На допрос, — решил я. Только бы не лупили! Однако опять счастье улыбнулось мне. Начальник из СМЕРШа долго разглядывал меня, а потом сказал:
— Иди, давай, да в следующий раз не валяй дурака. Да помалкивай, помалкивай!

Мне отдали ремень, погоны и все на этом кончилось. Потом уже, сопоставляя обстоятельства, я понял, что начальство не радо было происшедшему. Лейтенант, по-видимому, занимался самодеятельностью и перестарался. Назревал скандал. Майор Г. был образцовым офицером, я был ветераном дивизии, да еще только что получившим орден. Дело решили замять, будто ничего не произошло.
Но что же это было? Почему стрелял майор Г.? Если бы это был лейтенант, я бы не удивился. Лейтенанту подобные действия положены по должности и по складу характера, но майор...
Тогда я осуждал его, а сейчас, через много лет, недоумеваю и ничего не могу понять. Быть может, майор Г. насмотрелся на жестокость немцев? Как и все мы, он видел огромную братскую могилу с убитыми пленными русскими, которую мы обнаружили в Вороново. Он видел трупы наших детей, замученных и сожженных. Он, вероятно, хорошо знал, что победы немцев в 1941-1942 годах были в значительной мере обусловлены жестокостью: они без церемоний убивали всех подряд, военных и гражданских, старых и молодых. Возможно, все это ожесточило майора и он решил мстить. К тому же маленький сын немки через 20 лет стал бы солдатом и опять пошел войной на нас... Может быть, майор Г. знал, что жестокость — непременный спутник истории человечества от библейских времен до наших дней и чаще страдает невинный, чем виновный. Может быть, он понял, что великие преобразователи рода человеческого — Иван Грозный, Гитлер, Сталин и многие другие — утверждались на жестокости, уничтожая и своих и чужих, врагов и приверженцев без разбора, чтобы тем самым крепить свои идеи и свою власть. Но вряд ли майор Г. размышлял на эту тему. Он просто стрелял. И я до сих пор ломаю голову: зачем? Больше я никогда его не видел, но недавно узнал, что майор, теперь уже полковник, долгое время работал в штабах, потом читал лекции в Военной академии, а теперь на пенсии. Не берусь судить его, но вспоминаю с омерзением.
Как ни страшна история с майором Г., она быстро затерялась в уголках моей памяти, оттесненная целым калейдоскопом новых впечатлений. Во время войны иногда за один день происходит столько событий, сколько в мирное время не наберется за много лет. Вот еще один эпизод тех дней.
Однажды ночью мы были неожиданно разбужены. Полусонные, понукаемые командой, схватив автоматы и гранаты, взгромоздились на танк. И лишь когда тот стремительно ринулся вперед, окончательно проснулись. Как потом нам рассказали, отряд разведчиков обнаружил в глубоком немецком тылу, в 40 километрах от нас, немецкий концентрационный лагерь, где содержалось несколько сотен еще уцелевших евреев. Судя по стрельбе, доносившейся оттуда, шла ликвидация заключенных. Разведчики сообщили по радио координаты лагеря, и командование бросило нас — два танка с солдатами на броне, спасать погибающих.
Так как шло наступление и прочной немецкой обороны не существовало, танки стремительно проскочили вперед, и вскоре, забрызганные грязным снегом из-под гусениц, мы добрались до цели. Танкисты из пушек и пулеметов расстреляли немецкие огневые точки на вышках, затем один танк с ходу выбил ворота, и мы въехали на территорию лагеря. После краткой, чрезвычайно ожесточенной перестрелки мы отправили в ад охранников-эсэсовцев.
Дальнейшее я помню плохо, так как был оглушен гранатой, которую швырнул в меня здоровенный фриц. Она иссекла мой полушубок, немного поранила. И все же в памяти моей сохранились картины площади перед бараками, усыпанной трупами расстрелянных евреев, а в бараках мы обнаружили несколько сотен уцелевших. Там сидели скелеты, обтянутые кожей. Они смотрели на меня огромными темными глазами, в которых был даже не страх, а ужас, отчаяние и смерть. Этот взгляд я не смог забыть всю мою жизнь.

Новелла XVIII. Петька Шабашников

Петька Шабашников был сволочь! Не просто мелкий подонок, но крупный негодяй, который не мог существовать, не делая пакостей своему ближнему. Я с омерзением наблюдал его со стороны, пока судьба не скрестила наши дорожки.
Как-то мы остановились на короткое время в богатом немецком доме, и Петька незамедлительно полез в хозяйский шкаф. Привлеченный криками немки, я вышвырнул Петьку на улицу, расквасив ему при этом нос. Брызжа злобой и кровавыми соплями, он поклялся страшно отомстить мне, и вскоре привел свои угрозы в действие.
Однажды я совершенно случайно обнаружил мелкую поломку в своей радиостанции, совсем пустячную, незаметную. Такая поломка в критический момент здорово подвела бы меня, так как искать ее пришлось бы часа два. Как раз в тот вечер немцы начали танковую атаку, артиллерийская подготовка порвала телефонную связь и, не сработай моя рация, дело кончилось бы очень и очень скверно. А для меня был бы один путь — к стенке! Я не сомневался, что к рации приложил свою подлую руку Петька.
Он был психолог, знал, чем меня пронять, и удары его попадали в меня точно, причем самым неожиданным образом. Как-то ночью я дежурил у телефонной трубки в штабе дивизиона, а Петька занимался тем же, но на наблюдательном пункте, который разместился в небольшом крестьянском хуторе между нашими и немецкими траншеями. Было затишье, обе армии спали, и только часовые лениво постреливали из винтовок и пулеметов да пускали осветительные ракеты.
Наши разведчики, находившиеся на наблюдательном пункте, воспользовались затишьем и предались веселым развлечениям. Они заперли хозяина и хозяйку в чулан, а затем начали всем взводом, по очереди, портить малолетних хозяйских дочек. Петька, зная, что я не выношу даже рассказов о таких делах, транслировал мне по телефону вопли и стоны бедных девчушек, а также подробно рассказывал о происходящем. Сочные его комментарии напоминали футбольный репортаж. Он знал, что я не имею права бросить трубку, что я не пойду к начальству, так как начальство спит, да и не удивишь его подобными происшествиями — дело ведь обычное! Так он измывался надо мною довольно долго, теша свою подлую душонку. Позже он ожидал от меня ругани или драки, но я смолчал, и молчание мое обозлило Петьку до крайности.
Прошло недели две. Мы развернули наблюдательный пункт в небольшом двухэтажном кирпичном доме, стоявшем на отшибе на окраине какого-то немецкого городишки. Метрах в ста перед нами была наша первая траншея, а еще дальше — немецкая. Наблюдать ее из окна второго этажа было очень удобно... Немецкая атака началась неожиданно. Наши немногочисленные пехотинцы побежали, рассчитывая спастись во второй траншее позади нашего домика. Мы стреляли из окошка, пытаясь помочь им, но безуспешно. Оставаться в домике стало опасно. Старшина достал шесть спичек и велел нам тянуть их. Я, конечно, вытянул короткую.
— Прикрывай! Мы потом тебе пособим! — сказали храбрые артиллеристы и смылись.

Минуту, две, три я стрелял из окна. Кончились патроны. Бросал гранаты. Кончились и они. Немецкие пули свистели мимо моей головы и дырявили противоположную стену. Хорошо, что не в голову! От оконных рам летели щепки. Немцы были рядом. Один из них метрах в сорока от нашего домика, сидя в кустах, стал наводить на мое окно фауст-патрон. Страшное ощущение, когда в тебя целятся! Потом всю жизнь мне снился сон: немцы атакуют, я нажимаю на курок, но винтовка молчит, я лихорадочно ищу патроны в куче стреляных гильз и вижу, как на меня наводят фауст-патрон. После этого сна я обычно пробуждался в холодном поту. А тогда, в 1944-м, я молниеносно бросился на пол в угол. Фауст-патрон попал в оконное перекрытие сантиметров на 15 выше окна. Комната наполнилась кирпичной пылью. Почти оглушенный, я все же услышал немецкую речь: фрицы были уже на первом этаже и поднимались ко мне по лестнице. Что делать? Я спрятался в стенном шкафу, и тут мои коленные чашечки от страха стали прыгать так, что руками было не удержать. К счастью, немцы занялись стрельбой и не стали шарить по шкафам, как это обычно делает солдатня всех армий мира. Минут через 15 их прогнали, и мои однополчане вернулись. Я отделался дрожью в коленках...
Вскоре взвод отвели во вторую траншею на отдых. Забывшись глубоким сном в теплой землянке, я не слышал обстрела, но был разбужен старшиной:
— Вставай, там засыпало землянку и раздавило Петьку. Его раскопали и понесли хоронить. От него остались бумаги и письма. Посмотри, а потом то, что нужно, отправим по почте.

Я стал разбирать пачку бумаг и вдруг обнаружил среди них нечто, непосредственно касающееся меня. То был донос! Петька сообщал в соответствующие инстанции подробности вчерашнего боя. По его словам выходило, что я остался на наблюдательном пункте по собственной воле, сдался немцам и в течение долгого времени был с ними в контакте, очевидно, получал от них задание. Иначе они увели бы меня с собой или убили бы! Вот те на! Здорово сработано! Ничего не докажешь и не оправдаешься! Да ведь и организация, в которой служил Петька, никаких оправданий не потребует. Просто выполнят план и влепят тебе 9 граммов в лоб!
Но старшина-то, старшина каков!? До сих пор не знаю, прочел он Петькины бумаги или дал их мне случайно. Скорей всего, прочел — он ведь знал Петьку и его художества лучше меня.
Казалось бы, все кончилось хорошо. Но Петька все же добил меня. Он был силой, он был системой, он был непробиваемой стеной. Он был олицетворением того, что меня окружало, и именно он заставил меня понять до конца, на чем держится наша жизнь.

Новелла XIX. Эрика, или Мое поражение во II-й мировой войне

Цветы, которые улыбаются сегодня, завтра умрут
Шелли

Ранней весной 1945 года наша армия подошла к Данцигу. Немцы намеревались сопротивляться здесь долго и упорно. Они построили мощные укрепления, приблизили к городу броненосцы, которые с моря огнем своих крупных орудий нанесли нам немалый урон. В бой посылали всех, кого можно. Мне рассказывали об атаке отряда немецких моряков во главе с красавцем капитаном. Они шли четким строем, как на параде, в элегантной черной форме. Капитан — с сигарой в зубах. Но шел уже не 1941-й год, иванов испугать было трудно: отряд попал под залп катюши, превративший доблестных моряков в кровавое рагу.
И все же сопротивление немцев было сильное, наши потери, как всегда, велики и осада города затягивалась. В одно прекрасное утро на наши головы, а также и на Данциг посыпались с неба листовки. В них говорилось примерно следующее: «Я, маршал Рокоссовский, приказываю гарнизону Данцига сложить оружие в течение 24 часов. В противном случае город будет подвергнут штурму, а вся ответственность за жертвы среди мирного населения и разрушения падет на головы немецкого командования...». Текст листовок был на русском и немецком языках. Он явно предназначался для обеих воюющих сторон. Рокоссовский действовал в лучших суворовских традициях:
— Ребята, вот крепость! В ней вино и бабы! Возьмете — гуляй три дня! А отвечать будут турки!

И взяли. Рокоссовский был романтик. Жуков — тот суровый, жесткий деловой человек, а этот — романтик. И, говорят, очень симпатичный, ровный в обращении, вежливый человек, нравившийся дамам. Посмотрите на портрет — очень приятное лицо.
Данциг взяли довольно быстро, хотя почти вся армия полегла у его стен. Но это было привычно — одной ордой больше, одной меньше, какая разница. В России людей много, да и новые быстро родятся! И родились ведь потом! Было все как водится: пьяный угар, адский обстрел и бомбежки. С матерной бранью шли вперед. Один из десяти доходил. Потом началось веселье. Полетел пух из перин, песни, пляски, вдоволь жратвы, можно шастать по магазинам, по квартирам. Пылают дома, визжат бабы. Погуляли всласть! Но меня эта чаша миновала. Я все еще жил тихой жизнью в Команде выздоравливающих. Мы проехали через горящий город и остановились в небольшом курортном местечке, которое сейчас известно фестивалями песен.
К этому времени отношения мои с ребятами из Команды выздоравливающих были самыми лучшими и я не чувствовал себя белой вороной среди других. Научился жрать водку. Я не пробовал этого зелья до зимы 1942 года, пока нужда не заставила. Морозным днем я провалился в замерзшую воронку и оказался по грудь в ледяной воде. Переодеться было не во что и негде. Спас меня старшина. Он выдал мне сухое белье (гимнастерку, шинель и ватник кое-как просушили у костра), натер меня водкой и дал стакан водки внутрь, приговаривая: «Водка не роскошь, а гигиена!». Опять мне повезло! В том же 1942-м горнострелковая бригада наступала на деревню Веняголово под Погостьем. Атакующие батальоны должны были преодолеть речку Мгу.
— Вперед! — скомандовали им.

И пошли солдатики вброд по пояс, по грудь, по шею в воде сквозь битый лед. А к вечеру подморозило. И не было костров, не было сухого белья или старшины с водкой. Бригада замерзла, а ее командир, полковник Угрюмов, ходил по берегу Мги пьяный и растерянный. Эта «победа», правда, не помешала ему стать в конце войны генералом...
Итак, с 1942 года я привык к водке, мат стал неотъемлемой частью моего лексикона настолько, что многие месяцы после войны, я боялся как бы заветное слово неожиданно не выскочило во время беседы с приличными людьми где-нибудь в Университете или Эрмитаже. Таким образом, мы в Команде выздоравливающих жили в полном согласии. Единственное, чего не одобряли мои сослуживцы — отсутствие интереса к прекрасному полу.
— Болван, — говорили мне, — пользуйся случаем! Потом будет поздно! Потом ведь будешь кусать локти! Пожалеешь, что проворонил такую возможность! Выбирай любую — черную, белую, рыжую, с крапинками, толстую, тонкую! Не мешкай!

Мое поведение было непонятно и всех шокировало. Но потом на меня плюнули, надоело тратить слова напрасно, все равно я не слушал добрых советов. И мы жили в мире и дружбе.
Городок, называвшийся Цопот, был в значительной мере цел, наполовину пуст — немецкое население, что побогаче, ушло на Запад... Я обосновался в мансарде небольшого дома, где раньше жила, по-видимому, какая-то студентка. Там было много книг, в частности монографии о художниках, стояло пианино, лежали ноты. Был проигрыватель и пластинки. Райский уголок! Можно забраться в него, отключиться от всего и помечтать! Как раз такого уголка мне давно не хватало! Правда, не все здесь было чисто и невинно: в самой глубине ящика стола я обнаружил фотографии хозяйки, занимающейся любовью с молодыми эсэсовцами. Однако подобные вещи уже не удивляли меня, их можно было преспокойно выкинуть на помойку.
Я запасся свечами, едой и предвкушал, как вечером, когда все улягутся, останусь один, сам с собою, со своими мыслями. А пока что мы сидели с закадычным другом Мишкой Смирновым и грелись на весеннем солнышке. Мы были почти счастливы. Кругом тихо, спокойно. Не стреляют, не бомбят. Воздух чист, мы еще живы, сыты, слегка выпивши. Сладостная дремота охватила нас. Мишка щурил белесоватые ресницы на солнце, я любовался узором черепичных крыш на другой стороне улицы. Хорошо! С Мишкой связывала меня давнишняя дружба. Мы были знакомы, кажется, с 1941 года. Это был белобрысый детина двух метров ростом, широкий в плечах, с тяжелой, медлительной походкой. Лицо его было добрым. Хороший русский парень... Однажды зимним вечером 1943 года мы оказались на наблюдательном пункте, в траншее, клином врезавшейся в немецкие позиции. Немцы, очевидно решив срезать клин, предприняли атаку. В самом начале артподготовки шальная пуля угодила Мишке в ногу ниже колена, видимо, кость не задела, но повредила сосуды. Кровь хлынула струей. Я перевязал рану, наложил, как полагается, жгут, чтобы остановить кровотечение, но тащить такого медведя на себе не было сил. Объяснив Мишке, что вернусь через полчаса с волокушей, которую видел у пехотинцев, я ушел. Мишка не усомнился в разумности моих действий. Волокушу я нашел быстро, стащил ее у зазевавшихся хозяев (могли не дать!), но к Мишке пройти было уже невозможно. Немцы срезали клин! Мишка остался в их расположении. Меня успокаивали, уверяли, что немцы наверняка его пристрелили и нечего зря пороть горячку, лезть под пули. Все же часа через два, когда стемнело, я полез через нейтральную полосу, прихватив волокушу. Затея самоубийственная, бессмысленная и почти безнадежная. Немцы были начеку — меня спасла, вероятно, поднявшаяся метель да белый маскировочный халат. Мне удалось доползти до бывшей нашей землянки, около которой в ложбинке лежал Мишка. Он был живой. Немцы его то ли не заметили, то ли сочли за покойника, то ли оставили замерзать. Мишка относился ко всему с удивительным фаталистским спокойствием и только сказал мне: «Пришел все-таки!». Он почти не обморозился, так как было сравнительно тепло, но сильно ослабел от потери крови. Погрузить его на волокушу было совсем просто. Теперь надо было ползти назад. Немцев не видно, но из трубы землянки летят искры! — греются, гады! Из землянки никто не вышел, но со всех сторон летели осветительные ракеты. Как я выполз — не знаю. Произошло почти невозможное — нас обязательно должны были прикончить, но почему-то заметили только на нейтральной полосе, уже около наших позиций. Стрелять стали точно, почти в меня, однако наша пехота подсобила: прикрыла огнем, и мы с Мишкой нырнули в свою траншею. Мишка вернулся из госпиталя через 2 месяца и с тех пор старался неотлучно быть около меня. Приносил мне лучшую жратву, доставал выпивку, готов был все, что в его силах, сделать для меня. Я платил ему тем же.
Вот с этим-то Мишкой Смирновым нежились мы на солнышке в курортном городе Цопот. И вдруг я заметил девушку, пробегавшую по улице у аптеки, что была напротив нас. Она была очень красива — тонкая, стройная, с коротко подстриженными слегка вьющимися волосами, большими синими глазами. Я успел заметить пальцы ее рук — длинные и гибкие. Я подумал, что с такой бросающейся в глаза внешностью рискованно бегать по улице, полной пьяной солдатни, да еще в такое смутное время. Мишка тоже проводил ее взглядом и как-то непонятно гыкнул в ответ на мои слева о привлекательности девушки. На губах его появилась странная усмешка.
Я тотчас же забыл этот эпизод. Дела закрутили меня. Добраться до комнаты в мансарде — этого вожделенного острова спокойствия — удалось только поздно вечером, когда совсем стемнело. Я зажег свечу, стал перелистывать страницы книги. Вдруг за стеной раздался топот, дверь распахнулась и вновь захлопнулась, пропустив какой-то мешок, упавший на пол. Не понимая, в чем дело, я хотел выбежать из комнаты, но дверь, припертая снаружи, не поддавалась. Слышны были удаляющиеся шаги и солдатский гогот.
Вдруг мешок на полу зашевелился. Я присмотрелся и с удивлением увидел девушку — ту самую, которая бежала днем по улице. Я все понял! Добрейший Мишка по-своему истолковал мои неосторожно сказанные слова и решил оказать мне услугу. Как в сказке: что пожелаешь, то и получишь! Тебе нравится эта крошка — получай и не скучай!.. В озлоблении барабанил я по двери, но все, что делал Мишка, он делал на совесть. Эту дверь теперь можно было открыть разве что взрывом гранаты. А девушка все рыдала и с ужасом смотрела на меня. Что делать? На своем ломанном немецком языке я старался объяснить ей, что дверь заперта, что я не могу сейчас ее выпустить, что надо подождать, что времена сейчас страшные, что плохие люди сыграли с ней злую шутку, но что здесь, у меня, ей ничего не грозит. Я ее пальцем не трону... Она, наверное, мало что поняла, но увидела, что я не агрессивен, что на лице моем растерянность, а в тоне моем — скорей просьба и извинения, и немного успокоилась. Я предложил ей пройти в другую половину комнаты, за шкаф, и, если хочет, спать там, на постели. Сам сел в кресло, так, чтобы меня не было видно. В этом положении мы просидели до утра, не сомкнув глаз, думая каждый о своем. Изредка до меня доносились всхлипывания. На рассвете она окончательно успокоилась, съела предложенный мною завтрак и назвала себя.
Ее звали Эрика, и она была дочерью аптекаря, жившего напротив. Утром явился Мишка, смеясь, отпер дверь и, не слушая моей ругани, поздравил меня с разрешением столь долгого поста. «С законным браком!» — нахально сказал он. Я послал его подальше, чем к черту, и повел Эрику домой. Можно представить себе, что пережил ее бедный отец! Кругом резали, душили, насиловали, а дочь исчезла неизвестно куда! Эрика бросилась старику на шею и защебетала о чем-то, показывая на меня. Я пытался извиниться, что-то объяснял, но потом махнул рукой и ушел. Казалось, история окончена. Опять меня захватили дела, потом часа 4 удалось поспать, и я забыл обо всем.
Когда следующая ночь опустилась на город, в дверь мою раздался стук.
— Заходи, не заперто! — заорал я...
Вошла Эрика в сопровождении отца... Вот те на! Это сюрприз! Отец, смущенно улыбаясь, что-то длинно мне объяснял. В его речи было много модальных глаголов и условных наклонений, изысканная вежливость выше моего языкового уровня. Но я уловил суть:
— Время военное, кругом плохо, господин офицер (лесть!) так добр и любезен, пусть дочь еще раз побудет у него. Солдаты могут забраться в аптеку...

И так далее. Он принес 2 бутылки вина в дар мне, я отверг их, и мы долго переставляли эти бутылки по столу — он мне, я ему. Получилось, что я согласился, и Эрика осталась. О чем думал аптекарь? Быть может, практичный немец решил, что приличная связь лучше ночных зверств, и выбрал наименьшее зло? Не знаю. Но Эрика осталась и вела себя совсем иначе, чем накануне. Она была обходительна, мила, много улыбалась, много говорила. Она рассказывала о себе, о Германии, о книгах. Кое-что я понимал. Впервые я услышал тогда некоторые неизвестные мне стихи. Она знала Пушкина, я и не слышал о Рильке! Она играла мне на пианино, а потом — о, идиллия! — я аккомпанировал ей, как умел — мы музицировали в четыре руки! Воистину — пир во время чумы...
Следующую ночь она вновь была со мной, потом еще и еще. Днем никто из солдат не смел не только приставать к Эрике, но даже сказать ей дурное слово. Она была табу. Она была моя законная добыча, мой военный трофей, и Команда выздоравливающих свято оберегала мои права. Отношения наши быстро развивались. Назревал роман, но роман необычный. У меня даже мысли не возникало о возможной близости. Не потому, что я был неопытен и переживал первый серьезный контакт с существом противоположного пола. Эрика была для меня прежде всего олицетворением того, что стоит за пределами войны, того, что далеко от ее ужасов, ее грязи, ее низости, ее подлости. Она превратилась для меня в средоточие духовных ценностей, которых я так долго был лишен, о которых мечтал и которых жаждал! Оказывается на войне страшней всего пребывание в духовном вакууме, в мерзости и пошлости. Человек перестает быть Человеком и превращается в рыбу, выброшенную на песок. Эрика вернула мне атмосферу, которой я так долго был лишен. И я отвечал ей чувствами самыми чистыми и самыми светлыми, на какие был способен. Осознанно и неосознанно я создал изысканный букет этих чувств и положил их к ногам девушки. Я переживал часы, которых мало бывает в жизни. С четырех лап, на которых мы обычно ходим, уткнувшись носом в будничную повседневность, я встал на две ноги, выпрямился, расправил плечи и увидел звезды.
И заставил Эрику увидеть их. Она все поняла, все оценила. Видимо, существовало некое сходство наших характеров.
Это были часы и дни высшего просветления и очищения, и, возможно, военная обстановка только усугубила напряженность ситуации! Удивительной была полнота понимания друг друга, которая возникла между нами. Ни языковой барьер, ни краткость знакомства (мы ведь ничего не знали друг о друге) не мешали этому. Первые дни Эрика удивлялась, что я не предпринимаю никаких амурных атак, я видел это, потом она уже не ждала ничего подобного и прониклась ко мне безграничным доверием. Со временем мог бы получиться хороший роман, развиться большое чувство, но времени не было.
— Завтра уезжаем! — заявил Мишка Смирнов.
— Завтра уезжаем, — поведал я Эрике, пораженный этой новостью. Она минуту молчала, потом бросилась ко мне на шею со слезами и говорила, говорила. Я понял примерно следующее:
— Не хочу терять тебя! Пусть все свершится! Пусть хоть один день будет нашим! И далее о том же.

Я стоял как мраморный и даже не смог поцеловать ее. Эрика стала для меня олицетворением всех немецких женщин, которых обижали, над которыми издевались мы, русские. Я хотел, я должен был вести себя с ней кристально чисто, я хотел реабилитировать нас, русских, в ее глазах... Я стоял, оцепенев, и молчал. Она поняла это по-своему:
— У тебя есть невеста, это для меня свято! — опустила глаза и ушла.

На другой день мы грузили барахло на машины, кое-кто провожал нас. Отец Эрики держал ее за руку, а она горько плакала.
— Ну ты даешь! — сказал Мишка Смирнов, — ни одна немецкая баба не ревела, когда я уезжал. А уж я то старался! Чем ты ее приворожил?

И мы уехали...
Прошли недели. Я ушел из Команды выздоравливающих, опять воевал, опять были страхи, мучения, опять кровища по колено и прочие прелести. Мы долго болтались по побережью Балтийского моря туда-сюда, как пожарная команда, в самые жаркие места, уже стала притупляться в памяти Цопотская история. Была Эрика или нет? Или она мне приснилась, и все — связанное с нею — только сладкий бред?
Но история продолжалась — как в старой песне. Однажды начальник штаба вызвал меня и сказал:
— Вот пакет, на улице мотоцикл. Изучи маршрут по карте и езжай к командующему.

На карте он указал мне два маршрута: один длинный, безопасный, другой намного короче, но опасный.
— Там шальные немцы бродят и постреливают! — объяснил он.

Опасный путь шел через Цопот! «Уж на обратном пути обязательно заеду туда!» — решил я. Наспех собрал продукты — консервы, сахар, хлеб. Получился увесистый мешок — спасибо, помог милый Мишка Смирнов. И поехали. Туда — без приключений. На обратном пути я умолил мотоциклиста заехать в Цопот, обещал ему за это пол-литра спирта. Кто ж тут устоит? Почти на окраине Цопота из кустов длинной очередью по нам ударил пулемет, но мимо. Немец был то ли пьян, то ли неопытен, но умудрился промазать, хотя мы были близко, как на ладони. Я всадил в кусты весь диск из автомата, и пулемет заткнулся. Мы проскочили. Мокрые от холодного пота, лязгая зубами, под непрерывный мат возницы, проклинавшего меня, всех моих предков и потомков за то, что я вовлек его в дурацкую авантюру, мы въехали в город.
Вот знакомая улица, вот наш дом, вот аптека. Я узнаю окрестные места, я узнаю знакомые предметы... Стучу в дверь. Она не сразу отворяется. На пороге стоит маленького роста человечек в пиджачке, с плечами, подбитыми ватой. Противная мордочка, как у хорька, но выбрит и при галстуке. Приподнимает тирольскую шляпочку с пером, скалится в улыбке, кланяется.
— Што пан офицер хочет?
— Здесь жил аптекарь?..
— Пану нужен отрез на костюм?
— Здесь жил аптекарь и его дочь...
— Пан хочет женщину?
— Аптекарь...
— Пану нужен элеудрон (Элеудрон — патентованное немецкое лекарство против венерических болезней.)?
— Ты, пан, ЛАЙДАК!!! — ору я.

Дверь захлопывается. Что делать? Тут уже новые хозяева. Старых, вероятно, выгнали. Где их искать? И тут я замечаю во дворе старого немца, инвалида Первой мировой войны. Бедняга жил поблизости, и раньше я иногда подкармливал его. Бросаюсь к нему:
— Битте, битте, господин, я умоляю — где аптекарь, где дочь?
— Нейн нейн, ниц нема, не знаю, — смотрит тусклыми глазами — как на стену, хотя вроде бы и узнал меня. Напуган, руки дрожат, а на лице лиловые тени и отеки. Такое я видывал в блокадном Ленинграде у дистрофиков! Есть ему нечего! Новые польские власти не дают немцам даже блокадных ста грамм!
Между тем мотоциклист дудит и громко матерится, призывая меня:
— Скорей, а то уеду один!

В отчаянии я сую старику мешок с провиантом и хочу уйти. И тут старик оживает, выпрямляется, человеческое достоинство проблескивает в его глазах. И он выплевывает мне в лицо:
— Их было шестеро, ваших танкистов. Потом она выбила окно и разбилась о мостовую!..

И ушел. Не помню, как я сел в коляску мотоцикла, как ехал. Очнулся в руках у Мишки, который тормошил меня.
— Что с тобой?..

Что я мог сказать ему? Разве понял бы он, что наступило мое крушение, мое решительное, бесповоротное поражение во Второй мировой войне? А может быть, понял бы? Ведь русские мужики чуткие, деликатные и понятливые, особенно когда трезвые...

Новелла XX. Маршал Жуков

Великолепное шоссе Франкфурт-на-Одере — Берлин, чудо немецкого дорожного строительства, шло с Востока прямо на Запад, вонзалось в пригороды немецкой столицы и, пройдя через весь город, упиралось в Рейхстаг, символ немецкой государственности. В начале мая 1945 года по этому шоссе, как по гигантской артерии, двигался мощный поток советских военных машин, вобравший в себя металл, нефть, конструкторскую мысль со всех концов огромной России, а также мощный поток людей в солдатской форме — кровь России, выдавленную изо всех пор земли русской. Все это создавало гигантскую силу, которая должна неотвратимо затопить и раздавить агонизирующую Германию.
Мы на нашем грузовичке, подобно маленькому кровяному шарику в артерии, неслись по направлению к Берлину. Но вдруг с громким треском лопнула под нами изношенная шина, и энергичный регулировщик, махая флажком, вывел нас из потока машин на обочину, подтверждая свои указания хриплым матом. Как бегун, сошедший с дистанции, мы отключились от общего стремительного движения вперед, вздохнули спокойно и огляделись. Майское солнце заливало ясным светом уютные домики, зеленеющие поля и рощи. Голубое небо необыкновенной чистоты, лишь кое-где загаженное разрывами зенитных снарядов, простиралось над нами. Шофер менял колесо, мы наслаждались отдыхом. А в нескольких метрах от нас по-прежнему ревел нескончаемый поток машин, грохоча и гудя, — грандиозная движущаяся по шоссе сила.
Вдруг в непрерывности ритма дорожного движения обнаружились перебои, шоссе расчистилось, машины застыли на обочинах, и мы увидели нечто новое — кавалькаду грузовиков с охраной, вооруженных мотоциклистов и джип, в котором восседал маршал Жуков. Это он силой своей несокрушимой воли посылал вперед, на Берлин, все то, что двигалось по шоссе, все то, что аккумулировала страна, вступившая в смертельную схватку с Германией. Для него расчистили шоссе, и никто не должен был мешать его движению к немецкой столице.
Но что это? По шоссе стремительно движется грузовик со снарядами, обгоняет начальственную кавалькаду. У руля сидит иван, ему приказали скорей, скорей доставить боеприпасы на передовую. Батарея без снарядов, ребята гибнут, и он выполняет свой долг, не обращая внимания на регулировщиков. Джип маршала останавливается, маршал выскакивает на асфальт и бросает:
—...твою мать! Догнать! Остановить! Привести сюда!

Через минуту дрожащий иван предстает перед грозным маршалом.
— Ваши водительские права!

Маршал берет документ, рвет его в клочья и рявкает охране:
— Избить, обоссать и бросить в канаву!

Свита отводит ивана в сторону, тихонько шепчет ему:
— Давай, иди быстрей отсюда, да не попадайся больше!

Мы, онемевшие, стоим на обочине. Маршал уже давно отъехал в Берлин, а грохочущий поток возобновил свое движение.

БЕРЛИН. КОНЕЦ ВОЙНЫ

Мы начали наступление на Берлин со знаменитого Кюстринского плацдарма на Одере. Артподготовка была невиданная, грандиозной разрушительной силы, затопившая морем огня и осколков немецкие позиции. Такой мощи наша армия еще никогда не сосредотачивала в одном сражении и не обрушивала на головы немцев. И все-таки они сопротивлялись. После прорыва я видел на одной высотке несколько сотен сгоревших наших танков. Оказывается, немецкое командование посадило в ямки на склонах высоты полк фольксштурма — стариков и мальчишек с фауст-патронами. Это воинство погибло, но уничтожило уйму танков, задержав наше наступление. Кровушка наша по-прежнему лилась рекою. Инерция, взятая в 1941 году на станции Погостье и подобных ей, не уменьшалась, а увеличивалась, хоть и воевать научились, и оружия стало вдоволь. Просто привыкли не считаться с потерями. Только трупы теперь не скапливались в одном месте, а равномерно распределялись по Германии по мере нашего быстрого продвижения вперед. К тому же их тотчас хоронили. За 4 года войны наладили многое, в том числе и похоронную службу... Конечно, война — это состязание, в котором участники соревнуются, кто кого скорей перебьет. В конце концов, мы перебили немцев, но своих, при этом, увы, умудрились перебить в несколько раз больше. Такова наша великая победа!
Берлинская операция хорошо известна и подробно описана. Это ведь не Погостье! Здесь нам сопутствовал успех! Поэтому нет смысла повторять, как она происходила. Мне запомнился расцвет природы в эти апрельские и майские дни. Вся Германия была покрыта белыми цветами яблонь и вишен, дни стояли ясные, воздух благоухал. Часто вместе с лепестками цветов ветер разносил по улицам деревень и городов белый пух. Иногда он, как первый снег, устилал улицы и тротуары. То был пух из немецких перин, которые победители вспарывали ножами и выбрасывали из окон на улицу. Это ведь так интересно и забавно, а победитель испытывает возвышенное чувство самоутверждения! Почти из каждого окна торчали белые флаги, тряпки, простыни, скатерти. Немцы дружно и организованно демонстрировали, что они сдаются. Нас поражала ухоженность садиков, с непременными уродливыми гномами на клумбах, благоустроенность вилл и домов, чистота, порядок, но раздражали высокие заборы с проволочной сеткой наверху, оберегавшие частные владения. Непривычны были и отличные дороги, без ухабов, выбоин и грязи, обсаженные по обочинам яблонями... Позже, когда война уже кончилась и поспели плоды, мы стали их сшибать, ломая ветви. Проезжий немец вежливо просил нас не делать этого и предложил аккуратно снять для нас столько яблок, сколько мы захотим. Он рассказал, что яблони принадлежат муниципалитету соседнего городка, которому подведомственна дорога. Когда плоды поспеют, будет нанята специальная бригада рабочих, которая снимет их, погрузит на машину и продаст на базаре. Небольшой процент с выручки покроет их зарплату, а остальное пойдет на ремонт и благоустройство дороги... Вот так-то! Но это мы узнали потом, а пока шла война, была весна и вся армия была пьяна. Спиртное находили везде в изобилии и пили, пили, пили. Никогда больше на протяжении всей моей жизни я не употреблял столько спиртного, как в те 2 месяца! Быть может, потому так быстро завершилась война, что, одурманенные вином, мы забыли об опасности и лезли на рожон. Взрывы, бомбежка, обстрел — и тут же гармошка, пьяный пляс.
Чем ближе к Берлину, тем гуще становилась застройка у дорог. По сути дела за много километров до города начался сплошной поселок. Немецкая столица была видна издали. Ночью на горизонте поднималось багровое пламя. Днем над морем огня обозначался еще многокилометровый столб дыма. В городе царила оргия разрушения. Самолеты, пушки, катюши, минометы обрушивали на Берлин тысячи тонн взрывчатки. Вперед по дороге катился сплошной поток машин с солдатами, припасами, а также танки, орудия и прочая военная техника. В противоположном направлении шли лишь санитарные автобусы да многочисленные отряды освобожденных иностранцев. Итальянцы, бельгийцы, поляки, французы. Они везли барахло в тележках, навьючивали его на седла велосипедов и всегда гордо несли свои национальные флаги. Вот прошла группа английских военнопленных в потрепанных, но отглаженных мундирах, щеголяя выправкой. Они важно отдавали нам честь. Попадались и русские, завезенные для работы в Германию. Бабы голосили и причитали, встречая наших солдат.
Берлин представлял собой груду горящих камней. Многие километры развалин. Улицы засыпаны обломками, а по сторонам не дома, а лишь стены с пустыми проемами окон. Однажды позади такой стены взорвался тяжелый немецкий снаряд, и она начала сперва медленно, потом все быстрей и быстрей падать на запруженную людьми улицу. Раздался дикий вой, но убежать никто не успел. Только красная кирпичная пыль поднялась над местом происшествия. Правда, говорят, потом удалось извлечь живых танкистов из засыпанного танка. Остальные были раздавлены. По счастливой случайности я не дошел метров 50 до этой стены и был лишь свидетелем обвала.
В пределах города бои обрели крайнее ожесточение. Сходились вплотную. Часто в одном доме были и немцы, и наши. Дрались гранатами, ножами и чем попало. Громадные, неуклюжие гаубицы нашей бригады вывезли на прямую наводку и в упор, как из пистолетов, разбивали из них стены и баррикады. Было много потерь среди орудийной прислуги. Старички, провоевавшие всю войну в относительной безопасности около пушек, которые обычно стреляли из тыла, теперь вынуждены были драться врукопашную и испытать те же опасности, что и пехота. Одним словом, кровушка лилась рекой. Один Рейхстаг стоил, вероятно, нескольких тысяч жизней. Находившаяся в Берлине артиллерия могла бы в 5 минут сравнять его с землей вместе с оборонявшимся гарнизоном. Но надо было сохранить это здание — символ Германии — и водрузить на нем флаг победы. Поэтому Рейхстаг атаковала пехота, как в Погостье, грудью пробивая себе дорогу.
День победы я встретил в Берлине, в районе Каульсдорф, на территории огромной бетонной школы, где сперва была немецкая казарма, а потом расположились мы. Я был пьян, поднял валяющуюся на земле винтовку — их было тут сколько угодно — и начал стрелять в петушка на флюгере школы. Раз, два, три — обойму за обоймой! Уже и петушок весь в дырках, а я все стреляю и стреляю, и кругом все палят! Тысячи ракет взвились в небо, бьют зенитки — все небо в разрывах. Канонада, как перед наступлением... Последний раз настрелялись всласть, хотя это занятие уже изрядно осточертело за 4 года войны.
Первое время жили в школе-казарме. Спали на трехэтажных (!) койках. Таких я еще не видывал. В России были двухэтажные, для экономии места. Но немцы пошли дальше и взгромоздили третий ярус почти на двухметровую высоту. Вот то-то в пьяном виде было туда забираться! Таких кроватей стояло штук 30 в огромном физкультурном зале. Ночью раздавался зычный крик: «Подъем!», солдаты слезали с верхотуры в чем мать родила, натягивали только сапоги, и начиналась попойка. Кружками лакали шнапс из ведра, потом пели и плясали, отгрохивая подметками по бетонному полу.
Днем мы слонялись без дела и развлекались, как умели. Во дворе казармы обнаружился мраморный бюст Гитлера. Его поставили на столб ограды и расстреливали из пулемета, пока от черт лица великого фюрера ничего не осталось. Тут же возникла дискуссия, какую казнь учинить Адольфу, если его вдруг поймают. Большинство сразу же предложило повесить за яйца. Однако потом все согласились с проектом Лешки Бричкина, бывалого разведчика, а по гражданской специальности — директора кладбища в Ленинграде. Малограмотный мужик, он был, однако, сметлив, пронырлив и прижимист, всегда знал свою выгоду. Можно было поверить его рассказам, что в мирное время он «жил лучше любого профессора», перепродавая кладбищенские участки и надгробные памятники. Этот Бричкин имел одну слабость — любил выступать на митингах. Он выходил перед строем, глаза наливались кровью, вылезали из орбит, лицо искажалось. Речь была бессвязна, состояла из набора слов, вычитанных в газете. Но орал Лешка, как иерихонская труба. Это было выдающееся зрелище, тем более, что внешность Лешки производила впечатление — у него был животик, щечки и округлый зад. Лет ему было под сорок... Так вот, Лешка Бричкин предложил выкопать яму, посадить туда Адольфа, сделать сверху настил, по которому прошла бы вся армия, отправив на голову фюреру естественные потребности. Пусть Адольф медленно утопает в дерьме. Этот проект всем понравился и был единодушно нами одобрен. Потом кто-то рассказал историю, что Гитлера пленил неизвестный иван, ворвавшийся в имперскую канцелярию, но так как он опасался, что начальство начнет волынить, судить да рядить, глядишь, и оправдает фюрера, он поспешил пристрелить пленника, а чтобы не узнали да не было бы возможных неприятностей, подложил под труп килограмм десять тола и смешал фюрера с говном! Эту историю я не раз слышал и потом. Она пользовалась в армии популярностью.
Однажды солдаты притащили откуда-то красивую клетку с говорящим попугаем, они кормили его гороховой кашей и учили ругаться по-матерному, однако попка упорно болтал по-немецки. В день победы офицеры полка устроили торжество. Как только провозгласили первый тост за отца всех народов, великого и мудрого полководца и подняли бокалы, попугай громко заорал: «Хайль Гитлер!!!». Тут ему пришел конец.
Группы солдат разбредались по окрестностям, шли за барахлом, водкой и к «фравам». По соседству была улица, получившая название «бешеная». Как только появлялся там рус-иван, жители выскакивали из домов с трещотками, медными тазами, колокольчиками и сковородками. Поднимался невообразимый звон, шум, гвалт. Так улица оповещала о появлении завоевателя и пыталась отпугнуть его, подобно тому, как спасаются от саранчи. Однако рус-ивана не так легко прошибить. Хладнокровно проходит он в кладовку и не торопясь экспроприирует все, что ему понравится...
Восстановить дисциплину было трудно, сколько начальство не старалось. Вояки, у которых грудь в орденах, а мозги от пережитого сдвинулись, считали все дозволенным, все возможным. Говорят, что грабежи и безобразия прекратились только после полной смены оккупационных частей новыми контингентами, не участвовавшими в войне.
В одной «акции» — воровстве кур — я принял непосредственное участие. Инициатором был Гошка Торгашов, гвардии старший сержант. Сильно пьяный, он все время причитал:
— Кем я был? — Учителем! Я детей учил!!! — А теперь я что? Я кур иду воровать!!!

Мы сломали замок на курятнике, сняли с насеста двух кур и индюка, по всем правилам открутили им головы и ушли, забрав их с собой. Но оказывается, во всяком деле требуется опыт и умение. Шеи птицам я свернул непрофессионально. Они ожили у меня в комнате и подняли страшный крик. С трудом я вновь упрятал их в мешок, который снес подальше, в подвал, — за мародерство могло влететь, война ведь кончилась. Знакомый парень, стоявший в эту ночь часовым на улице, сказал мне на другой день удивленно:
— Что ты делал вечером с немками? Чего они так орали? Вроде ты тихий был, да и к бабам никогда не ходишь? Я уж хотел поднять тревогу...

Все было достаточно противно, есть ворованных птиц не хотелось, и мы подарили их медицинским сестрам соседнего госпиталя.
В эти дни здесь, в Берлине, я совершил поступок, которым горжусь до сих пор, но удивляюсь собственному авантюризму... Дождливым вечером меня куда-то послали. Я укрылся от дождя прорезиненной и блестящей трофейной офицерской накидкой. Она закрывала голову капюшоном, а все тело — до пят; солдат выглядел в ней как генерал. Прихватив автомат, я отправился в путь. Около соседнего дома меня остановили отчаянные женские вопли: какой-то старший лейтенант, судя по цвету погон — интендант, тащил молодую смазливую немку в подъезд. Он стянул с нее кофточку, разорвал белье. Я немедленно подбежал поближе, лязгнул затвором автомата и громко рявкнул командирским голосом (откуда что взялось): «Смир-р-р-на!!! — и представился. — Командир подразделения СМЕРШ, номер 12-13, майор Потапов!!! Приказываю, немедленно явитесь в штаб и доложите начальству о вашем безобразном поведении!.. Я проверю!.. Кр-р-р-угом!.. Марш!.. Бегом!..
О, это роковое слово СМЕРШ. Оно действовало безотказно. Мы все замирали от страха, услышав его.
Интендант сбежал, обдав меня отвратительной вонью винного перегара...
Немка стояла и смотрела на меня глазами маленькой мышки, которую готовилась сожрать кобра, и дрожала... Я понял: она покорно ждет, что я завершу начатое старшим лейтенантом. Я помог ей надеть кофту и сказал:
— Идите домой и постарайтесь поменьше выходить на улицу. И после паузы простонал: — Извинение (Entschuldigung)...

Немка ушла.
В Берлине жизнь начинала восстанавливаться. Из развалин повылезли голодные и напуганные обыватели. Стали разбирать завалы на улицах. Наши кухни раздавали похлебку желающим. Я подкармливал нескольких окрестных детишек-заморышей. Теперь они уже, наверное, взрослые дяди, готовые опять воевать с нами. По всему городу можно было разгуливать свободно: мы видели развалины имперской канцелярии, сходили к Рейхстагу, вокруг которого, в Тиргартене, находилась огромная свалка разбитых танков, пушек, бронетранспортеров, пулеметов и других военных машин. Потоки пленных, заполнявшие городские улицы первые дни после капитуляции, уже иссякли.
Многие расписывались на Рейхстаге или считали своим долгом обоссать его стены. Вокруг Рейхстага было море разливанное. И соответствующая вонь. Автографы были разные: «Мы отомстили!», «Мы пришли из Сталинграда!», «Здесь был Иванов!» и так далее. Лучший автограф, который я видел, находился, если мне не изменяет память, на цоколе статуи Великого курфюрста. Здесь имелась бронзовая доска с родословной и перечнем великих людей Германии: Гёте, Шиллер, Мольтке, Шлиффен и другие. Она была жирно перечеркнута мелом, а ниже стояло следующее: «Ебал я вас всех! Сидоров». Все, от генерала до солдата, умилялись, но мел был позже стерт, и бесценный автограф не сохранился для истории.
У Бранденбургских ворот возникла огромная барахолка, на которой шла любая валюта и можно было купить все: костюм, пистолет, жратву, женщину, автомашину. Я видел, как американский полковник прямо из джипа торговал часами, развесив их на растопыренных пальцах... Контакты с союзниками были слабые. Мешал языковой барьер, чопорная сдержанность англичан, свысока смотревших на нас. Американцы были проще, особенно негры, симпатизировавшие нам. Однажды, сидя на придорожном холме и греясь на солнышке, я издали наблюдал забавную сцену. Пьяный иван остановил немца-велосипедиста, дал ему по уху, отобрал велосипед и, вихляя, покатил по шоссе. Немец пожаловался проезжавшим англичанам, и те, вежливо поговорив с Иваном, вернули немцу его имущество. Иван не сопротивлялся, так как англичан было человек пять. Все это видел не только я, но и негры, мчавшиеся вдали на джипах. Один джип проскочил вперед, другой, скрежеща тормозами, остановился рядом. Англичанам велели ехать дальше, что те и проделали, пожав плечами. Немцу еще раз дали по уху, торжественно передали велосипед ивану и долго хлопали его по спине, белозубо улыбаясь до ушей... Видел я в Берлине, как американец смертным боем бил своего компатриота — негра. Бил его зверски, коваными ботинками в живот, в лицо. Все это не располагало к союзничкам.
В разгар лета 1945 года страны-победительницы договорились о разделе Берлина на 4 сектора. Взамен уступленной нами здесь территории мы получили кусок английской оккупационной зоны на севере, со столицей провинции Мекленбург городом Шверином. Нас поспешно подняли по тревоге, погрузили на машины и отправили занимать новую территорию. Шверин был абсолютно целый, с населением, пополненным за счет эвакуированных. Жизнь била здесь ключом. По улицам расхаживали немцы в военной форме — их должны были забрать с собой англичане, но не успели. Странно было встречать лицом к лицу людей, которых мы привыкли видеть только в прицеле пулемета. Специфическое чувство, возникавшее при таких встречах, сохранилось, вероятно, у фронтовиков на всю жизнь. Даже сейчас, когда я вижу на улицах Ленинграда офицеров из ГДР, чья форма мало отличается от нацистской, мне хочется прыгнуть в канаву и дать длинную очередь. То же самое — при звуке летящего самолета. Война кончилась более 30 лет назад, но этот звук вызывает у меня всегда одну и ту же реакцию: глаза лихорадочно ищут укрытие. Видимо, какие-то рефлексы, выработавшиеся на войне, неистребимо вошли в нашу плоть и кровь.
Шверин был прекрасен. Поражали его готические постройки из красного кирпича, оперный театр, чем-то напомнивший мне наш, Мариинский, в Ленинграде, замок на острове, лебеди на озерах. В городских скверах свободно расхаживали ручные газели, фазаны, павлины. Правда, им не долго пришлось погулять. Славяне быстро организовали охоту и, перестреляв животных, сварили из них похлебку. Развлекались они и по-другому. Добравшись до лодочной станции, вытащили из ангаров байдарки, и пошло катание по озеру! Визг, шум, пьяные крики... Один перевернулся и благим матом взывал о помощи: «Тону!!!» Но, как оказалось, воды было там по пояс.
Развлекались и более культурно. В театре начались постановки. Я был на «Мадам Баттерфляй», но исполнение и декорации оказались провинциально заурядными. Ползала заполнили наши солдаты. Они ржали в самых неподходящих местах. Трагическая сцена самоубийства героини почему-то прошла под дружный хохот... После спектакля, проходя по партеру, я заметил, что немцы старательно обходят одно место, отводя глаза в сторону. Там сидел мертвецки пьяный майор, положив голову на спинку переднего кресла. Под ногами у него расползлась громадная лужа блевотины.
Военные девочки набросились на заграничное барахло. Форму носить надоело, а кругом такие красивые вещи! Но не всегда безопасно было наряжаться. Однажды связистки надели яркие платья, туфельки на высоких каблуках и счастливые, сияющие пошли по улице. Навстречу — группа пьяных солдат:
— Ага! Фравы!! Ком! — и потащили девчат в подворотню.
— Да мы русские, свои, ай! Ай!
— А нам начхать! фравы!!!

Солдаты так и не поняли, с кем имеют дело, а девочки испили чашу, которая выпала многим немецким женщинам.
Вообще же немки охотно шли на связь с солдатами, не делая из этого никаких проблем. В Германии это было поразительно просто. Русская патриархальная строгость нравов не распространялась за пределы нашей страны. Особенно благосклонны немки были, если «камрад» вежлив, не дерется, не слишком пьян. Совсем хорошо, если покормит и даст еды с собой. Но плохо, когда «камрадов» сразу несколько и они жестоки (это было во время боев). В результате в Германии появились полуиваны, полуказахи, полуузбеки и получерт-знает-кто. На западе, очевидно, полунегры... В результате мы имели также невиданное распространение венерических болезней. Перед войной, благодаря успехам здравоохранения, такие болезни в нашей стране стали чрезвычайным происшествием. Ведь наша советская медицина, основанная на социалистических началах, была самой прогрессивной: заразилась Машка, тянут Ваську, за Васькой — Глашку, за Глашкой Петьку, потом Таньку, потом Гошку и так далее, всю цепочку.
Тем более неожиданным было массовое заражение солдат в Польше и Германии, где оказался стойкий очаг этого «добра». Оно и понятно. Буржуазный строй основан на индивидуализме: если ты заразился, то это твое личное дело, которое никого не касается...
Столкнувшись с эпидемией венерических заболеваний, медики сперва растерялись. Лекарств мало, специалистов и того меньше. Триппер лечили варварским способом: впрыскивали в ягодицу больного несколько кубиков молока, образовывался нарыв, температура поднималась выше 40 градусов. Бацилла, как известно, такого жара не выносит. Затем лечили нарыв. Иногда это помогало. С сифилитиками было хуже. Мне рассказывали, что их собрали в городе Нейрупин в специальном лагере и некоторое время держали за колючей проволокой, в ожидании медикаментов, которых еще не было.
Забегая вперед, следует сказать, что наша медицина через 2 - 3 года блестяще справилась с этой неожиданной и трудной задачей. К концу сороковых годов венерические болезни практически исчезли, искалечив, конечно, тело и душу тем, кто через них прошел, а часто и их домашним... Я видел своеобразное начало борьбы медиков против этой напасти на территории Германии. Однажды на рассвете в окрестностях Шверина я встретил огромную колонну молодых женщин. Плач и стенания раздавались в воздухе. На лицах немок было отчаяние. Звучали слова:
— Нах Зибир! Нах Зибир!

Равнодушные солдаты подгоняли отстающих.
— Что это? — в ужасе спросил я старичка-конвоира. — Куда их, бедолаг?
— Чего зря орут, дуры, им же польза! Ведем по приказу коменданта — на профилактический осмотр!..

Я был восхищен нашим гуманизмом! Солдаты распевали:
Варум ты не пришла, дер абенд был
И с неба мелкий вассер моросил...

Был и другой вариант:
Варум ду гестерн не пришел
Их драй ур тебя ждала
Мелкий вассер с химмель капал
Их нах хаузе пошел...

И еще:
Фрау, фрау, фрау гут!
Хойте фикен, морген брут!
(Набор искаженных немецких слов:
Мадам, мадам, мадам хорошо!
Сегодня любовь, завтра хлеб!)

Время шло, а меня томила мечта о возвращении домой. Уже уехали демобилизованные старички. Одна группа, другая.
— Тебе трубить еще годика 2 - 3, — утешали меня в штабе.

«Как же вырваться из этой помойки?» — ломал я голову. И тут пришла на ум спасительная идея. 4 ранения! Опять они должны выручить меня. Помог милый Михаил Айзикович Гольдфельд. Как раз расформировывали его часть, и он выписал мне демобилизационные документы. Впрочем, у него была своя забота: надо было доставить в Ленинград трофейный аккордеон и кое-какое барахло его последней ППЖ, которая чуть раньше уехала рожать. Как бы то ни было, я ехал домой! ДОМОЙ!!! ДОМОЙ!!! Со мною собрались отправиться в Ленинград два тыловых старшины — то ли хозяйственники-снабженцы, то ли кладовщики. Как я узнал позже, они везли очень много наворованных денег, зашив их то ли где-то в штанах, то ли в поясах.
Мы разработали план: надо добраться до Штеттина и попроситься там на советский корабль, плывущий в Ленинград. Организовать путешествие в Штеттин было очень просто. Мы наняли шофера-немца и тот на огромном газогенераторном грузовике, за отсутствием бензина двигавшемся при помощи сжигания деревянных колобашек, промчал нас через всю северную Германию.
Пустынный Штеттин представлял собой груду развалин. Мы почти никого не встретили на улицах. В порту действительно стоял советский корабль, красавец-лайнер «Маршал Говоров». Как оказалось, прежде он назывался «Борей», входил в состав финского флота и перешел к нам после войны в порядке контрибуции. В трюмы «Говорова» немецкие докеры грузили станки, демонтированные на местных заводах. Без труда мы договорились с помощником капитана. За флягу спирта, который был предусмотрительно запасен нами (бесценная валюта!), нас обещали взять на борт.
— Но «Говоров» отплывет только через неделю, поживите пока в советской комендатуре, — посоветовал нам помощник капитана.

Комендатура помещалась не очень далеко. Это было большое каменное здание, нижние окна и подъезд которого были заложены кирпичом и мешками с песком. Со всех сторон здание оплетала колючая проволока. Прямо неприступная крепость!
Кабинет коменданта оказался на самом верхнем этаже. Постучавшись, мы вошли в просторную комнату. Посредине сидел мрачный майор и глядел на нас исподлобья через свисающие на глаза волосы. Перед ним на столе стояла наполовину пустая бутылка, стакан, а в луже лежал хлеб вперемешку с кусками сала и еще чем-то.
— Товарищ майор, разрешите обратиться! — как положено, произнес я. Майор молчал, сопел, смотрел на меня. Дважды пришлось повторять все сызнова. Вдруг майор вскочил, схватился за горло, выбежал из комнаты, и мы услышали, как он громко блюет в пролет лестницы. Вернувшись, он сказал:
— Ну, что вам?

Мы объяснили.
— Старшина-а-а! — заорал он.

Вошел средних лет мужичок, которому было поручено устроить нас. Усевшись на нары в одной из комнат, мы стали закусывать, а для установления хороших отношений поднесли старшине стаканчик спирта.
— Будем здоровы! — сказал старшина. Выпил, крякнул, но спирт был неразведенный, и глаза его полезли на лоб. Вдруг один из них вывалился из глазницы и звонко шлепнулся в котелок с борщом. Мы онемели. Старшина между тем спокойно копал ложкой в супе, разыскивая свой глаз, достал его, вытер подолом гимнастерки и, разведя пустую глазницу пальцами, вставил на место.
— Да, такие-то дела, — смущенно сказал он. — В 1944 году в Белоруссии пуля сделала меня одноглазым. Стал я нестроевой, служил в хозкоманде, а теперь все обернулось плохой стороной. Мой возраст давно уже демобилизован, а здесь, в Штеттине, советских войск нет, это ведь польская территория. Наш комендантский взвод заменить некем, вот и приходится служить...
Действительно, наших в Штеттине не было. Не было еще и польских властей. Правда, уже наехали польские спекулянты и всякие темные дельцы. Они торговали втридорога пивом, барахлом, даже предлагали нам красивых немок по сходной цене... В здании Естественно-исторического музея я встретил польских музейщиков, приехавших посмотреть, что тут сохранилось. Но от музея остались лишь стены, а в залах, среди битого стекла и щебня, попадались только обломки экспонатов.
Днем в городе было тихо и спокойно, но с наступлением ночи начиналось нечто невообразимое. Повсюду поднималась стрельба, слышались крики, стоны, какой-то непонятный шум. Солдаты комендантского взвода советовали нам не высовывать носа на улицу. Дверь комендатуры забаррикадировали, у амбразур уселись дежурные наблюдатели. Теперь я понял, почему здание было так укреплено. Оказывается, в развалинах города скопилось много всякой нечисти. Недобитые фашисты, уголовники, наши дезертиры, английские шпионы и так далее. В комендатуре мы наслушались необычайных историй про бандитские шайки, как грибы после дождя возникавшие на территории будущей Польши. Уголовщине было здесь раздолье, власть только еще организовывалась. Одной из таких шаек командовал бывший советский капитан — дезертир, герой Советского Союза, некто Глоба [в списках героев совка таковой не значится, кстати]. Его помощником был обер-штурмбаннфюрер СС, а в банду входил всякий интернациональный сброд. Великолепно снаряженная тем оружием, что в изобилии валялось на дорогах, банда разъезжала по стране на быстроходных немецких вездеходах «Адлер». Поймать ее было трудно. Ограбив один городок, она мчалась в неизвестном направлении со скоростью более ста километров в час. В городишках у бандитов были осведомители, сообщавшие по радио, куда направились преследователи. Говорят, целая дивизия НКВД долго и безуспешно гонялась за Глобой. Наконец банду обложили со всех сторон. Глоба пошел на прорыв. Четыре пятых его сподвижников сложили головы, но сам он все же ушел в Западную Германию. Наверное теперь преуспевает где-нибудь в Соединенных Штатах.
Другая банда была похитрей, она действовала в последние месяцы войны. В нее входили два русских, два поляка и француженка. Как только наши части освобождали какой-нибудь небольшой город, они приезжали туда, надев советскую форму, занимали дом и вывешивали большой плакат с надписью «Комендатура». Затем начиналась распродажа немецкого имущества, оставшегося в городе. От имени новой власти продавали мельницы, дома, усадьбы, сельскохозяйственные машины, скот. Плату брали золотом, валютой, драгоценностями. Выдавали расписки с поддельной печатью. Поляки, очень падкие на всякие спекуляции, легко поддавались. Операция продолжалась день-два, затем «коменданты» исчезали, а еще через пару дней приезжала настоящая комендатура... Этих аферистов, говорят, поймали и конфисковали у них полмашины ценностей.
Слушать детективные истории было интересно, но мы почувствовали себя иначе, когда в одну из ночей наш дом подвергся нападению. Началась стрельба из винтовок, пулеметов, автоматов по окнам и дверям. Ударил легкий миномет. Чувствовалось, что операцией руководит не дилетант, а опытный военный. Пришлось тряхнуть стариной и начать ответную стрельбу из амбразур. Очень было неуютно под густым потоком пуль. Думалось: вот прошла война с ее опасностями, а теперь, чего доброго, придется сложить голову здесь, в этой дыре! К счастью, все обошлось. Лишь оцарапало одного солдата, да основательно наклали в штаны мои спутники, не нюхавшие пороху во время войны... Как только взошло солнце, осада прекратилась, налетчики исчезли словно призраки, и будто ничего не происходило. Кто это был, зачем устроили спектакль, я так и не узнал.
С великой радостью мы погрузились на «Говорова», который, между прочим, на ночь отходил далеко от берега во избежание инцидентов. «Говоров» довольно долго плыл по Одеру, прежде чем достиг моря у города Свинемюнде. Это было интересное путешествие. Повсюду в реке торчали корпуса и мачты затопленных судов. В одном месте стоял переломленный бомбой танкер, в другом — разбитый и сидящий на дне броненосец. В разные стороны торчали огромные стволы его пушек, а вода доходила до капитанского мостика. Тут были и подводные лодки, лежащие на берегу, и перевернутые плавучие краны.
Наконец началась Балтика. Было холодно, ветрено, мрачно. Облака с дождем летели параллельно поверхности огромных серых волн. Сильно качало. На палубе пробирала дрожь, и мои ловкачи-спутники договорились с механиком, чтобы нас пустили в каюту. Каюта была двухместная, но один ее пассажир всегда был на вахте. Мы обосновались на славу, в тепле и уюте. Недельное путешествие прошло незаметно, тем более, что всю дорогу непрерывно пили водку вместе с хозяином каюты, закоренелым алкоголиком. Он так рассказывал о себе:
— Пошел к врачу, врач говорит: «Я тебе назначаю пить железо...», пришел домой, пропил железную кровать, лучше не стало...

Плыть пришлось долго, так как Балтийское море кишело минами. Был только один более или менее безопасный путь — вплотную к финскому берегу. Простояв сутки в Хельсинки, мы двинулись дальше, почти прижимаясь к скалистым обрывам финских шхер, пока не достигли острова Гогланд. Потом, наконец, Кронштадт, где опять пришлось ждать сутки. Можно было сойти с ума! Рядом город, рядом дом, а мы торчим здесь и ждем! В Кронштадте стояли около исковерканного бомбами еще в 1941 году линкора «Марат», видели развалины на берегу. Наконец, 4 ноября 1945 года мы прибыли в ленинградский порт. Таможня к нам особенно не цеплялась, у нее были другие заботы: при разгрузке развалился ящик со станками и оттуда посыпались... отрезы тканей, костюмы, обувь и прочее барахло. Сопровождающий груз майор почему-то начал стрелять из пистолета... Но нам было не до этого представления. Быстро сторговавшись с шофером свободного грузовика, мы покатили по городу.
Грязный, закопченный, весь в шрамах от осколков и выбоинах от бомб, — после полнокровного красавца Шверина, Ленинград казался полутрупом, в котором едва теплилась жизнь. Жители — серые, согбенные и словно припухшие, закутанные в мешкообразную одежду, едва тянули ноги. Мой дом появился неожиданно быстро. Какой же он маленький, какой ободранный! Едва успеваю выгрузиться, как сталкиваюсь с соседкой. Ах!.. И уже бежит навстречу мать, маленькая, ссутулившаяся, постаревшая... Кончилась моя Одиссея.

ПОСЛЕВОЕННЫЕ БЫЛИ

Новелла I. О роли личности в истории

Я ругаю свою родину, потому что люблю ее...
П.Я. Чаадаев

Стояло первое послевоенное лето. Прекрасный город Шверин нежился в лучах теплого июльского солнца. Благоухали цветы, зеленели деревья. По озеру плавали оставшиеся в живых лебеди. Их гибкие белые шеи изящно вырисовывались на фоне глади вод и готических башен замка. Солдаты наслаждались миром, медленно свыкались с мыслью, что их больше не убьют и не ранят и что, возможно, скоро все поедут домой. А пока они вкусно ели, много пили и крутили любовь с фравами. Тихо и беззаботно текла жизнь.
Штаб армии разместился в многоэтажном особняке, принадлежавшем раньше немецкому генералу. Окрестный парк еще не успели загадить, в комнатах сохранились кое-какие не разбитые предметы мебели, но генеральские коллекции картин и старинного оружия давно испарились.
Было часов около трех пополудни. В помещении штаба сидел лишь один дежурный офицер. От нечего делать он наблюдал в бинокль купавшихся в озере немок. По коридорам сонно слонялись без цели какие-то случайные солдаты, отупевшие от жары и выпивки. Вдруг к особняку подкатила кавалькада машин в сопровождении броневика. Из открытого джипа пружинисто выскочил маршал Жуков — 80 килограммов тренированных мышц и нервов. Сгусток энергии. Идеальный, блестяще отлаженный механизм военной мысли! Тысячи безошибочных стратегических решений молниеносно циркулировали в его мозгу. Охват — захват! Окружение — разгром! Клещи — марш-бросок! 1,5 тысячи танков направо! 2 тысячи самолетов налево! Чтобы взять город надо «задействовать» 200 тысяч солдат! Он мог тотчас же назвать цифры наших потерь и потерь противника в любой предполагаемой операции. Он мог без сомнений и размышлений послать миллион-другой на смерть. Он был военачальником нового типа: гробил людей без числа, но почти всегда добивался победных результатов. Наши великие полководцы старого типа еще лучше умели гробить миллионы, однако не особенно думали о том, что из этого выйдет, так как просто не очень умели думать. Жуков полон энергии, он заряжен ею, как лейденская банка, словно электрические искры сыплются из него. Дежурный еще не успевает опомниться и встать, а маршал уже здесь:
— Кто такой?! Где командарррм? Быстрррро!!!

Поднимается беготня, зовут командарма, сонное царство начинает бестолково копошиться, словно разбуженное неожиданным выстрелом.
— Собрать военный совет!!! Доложить о боеспособности армии! Быстрррррро! Вашшшу мать!!! — отдает маршал эти и другие необходимые распоряжения.
— Ррррразболтались, даррррмоеды!!! Ррразмагнитились!!! Ррррасстрелять вас надо!!! Никто не хочет ррработать!!! Арррмия должна быть в боевой готовности!!! Кто сказал, что война кончилась?! Наш долг — освобождать Европу!!! Вперррред, на Паррррриж!!!

От маршала импульсами пошла в стороны мощная энергия. Зазвенели телефоны, забегали посыльные, заработали рации. Начальство, обретя подтянутый и энергичный вид, начало материть друг друга по инстанции: высшие низших, а те — своих подчиненных. Импульсы были мощные, со страшной силой колыхавшие все вокруг, но поразительно быстро затухали они, словно попав в вакуум. Армию просто невозможно было гальванизировать. В частях все разбрелись кто куда. Один спал, напившись. Другой ушел к немецким девкам — ловить триппер. Третий находился в санчасти, где лечил то, что уже поймал. Четвертый организовывал посылку домой, погрузившись в спекуляции, либо просто занимался воровством. Кто-то, чокнутый войной, тосковал об утраченных идеалах, изнывая от тоски. Кто-то от радости, что остался жив, пребывал в многомесячной пляске и пении. Попробуй собери их всех! Попробуй внуши им за два-три часа, что война, быть может, не кончилась!
Вперрред, на Парррррриж!!! Этого никто не понимал, и говорить на подобную тему с солдатом было все равно, что объяснять козлу историю искусства на китайском языке. Армия была как мешок с тестом, и что маршал ни делал, результата не получалось. Его решительные и образные выражения, словно удары кувалды, обрушивались на тренированные головы генералов, генералы взнуздывали полковников, но опять все, как тесто, расползалось в их руках. Маршал неистовствовал долго, но даже его железная воля, испытанная на полях сражений, не смогла ничего выковать из аморфной массы размагниченных войск. К вечеру он, наконец, сдался:
— Вашу мать!!! Поднять аррррмию по трррревоге!!! Шагом марш в Муррррманск!!! На Кольский полуострррров!!! В тундррррру!!! Ррррразболтались, сволочи, бездельники!!! Вашу мать!!!

Так сильная личность оказывается бессильной, если пробует идти против течения истории.
Этот правдивый эпизод рассказан мне бывшим холуем командарма 2-й ударной, генерала И. И. Федюнинского — бывшим старшиной В.
Позже я узнал, что маршал выполнял важное и нужное дело. Война кончилась, и следовало отправить в Россию часть войск из Германии. Но оставить надо было лучших. Как же узнать, какие полки наиболее боеспособны? Ведь почти все стали за войну орденоносными, гвардейскими, заслуженными. Кого же выбрать? И маршал занялся делом сам, не препоручая его подчиненным.

Новелла II. Игорь Дьяконов, или Кто победил немцев в Отечественной войне?

Мое знакомство с Игорем Михайловичем Дьяконовым произошло в начале пятидесятых годов. Юный аспирант Эрмитажа, я должен был сдавать экзамен по иностранному языку. Но преподавательница заболела, и, чтобы не терять времени, сотрудники Эрмитажа решили сами провести этот экзамен. В те времена старшее поколение эрмитажников, следуя дореволюционной традиции, свободно владело европейскими языками, а иногда и восточными, в соответствии со своими специальностями. В числе экзаменаторов был И. М. Дьяконов. Он поразил меня своей внешностью: красивое, умное лицо, строгий черный, отлично сшитый костюм, ослепительно белая рубашка и хорошо повязанный галстук. Одним словом, он был тем, кого в Европе называют «Gentleman». В те времена в нашей социалистической стране такое редко встречалось. Умная, живая, с оттенком юмора беседа с ним окончательно покорила меня.
Позже, из рассказов разных людей, я узнал, что Игорь Дьяконов происходил из интеллигентной семьи, несколько лет жил и учился в Норвегии, куда был командирован его отец. Позже он окончил Ленинградский университет, стал известным в нашей стране и за рубежом востоковедом. Его брат, Михаил Михайлович Дьяконов, также востоковед, читал нам, студентам университета, блестящие лекции по искусству Востока, сопровождая их собственными переводами старых персидских стихов. Михаил Михайлович говорил нам, что вместе с братом они знают двадцать семь языков.
Когда началась война, Михаил Михайлович оказался на фронте и полностью испил чашу страданий советского солдата: он попал на знаменитый Невский Пятачок, где в бессмысленных атаках полегло около 200 тысяч советских солдат, был ранен и чудом остался жив.
Игоря Михайловича ждала другая судьба. Узнав, что он владеет норвежским языком, командование направило его на Карельский фронт в отдел разведки и разложения войск противника. Там он изучал трофейные документы, писал листовки для врага и допрашивал пленных. Обстановка, его окружавшая, была типично советской: малограмотные пьяницы-комиссары, сотрудники, писавшие листовки, вызывавшие у немцев смех и недоумение. Игорь Михайлович старался по мере сил исправить положение. Постепенно вокруг него собирались единомышленники. Так из Сибири был выписан Фима Эткинд, впоследствии диссидент, эмигрант и профессор Сорбонны. В своих воспоминаниях Игорь Михайлович так рассказывает об этом событии: Фима явился в драном овчинном полушубке и старой ушанке. Начальство тотчас же устроило ему экзамен: написать шуточную новогоднюю листовку для немцев. Фима сел и написал «Поэму о Михеле», в которой были, например, такие строки:
Michel der Gefreite
Stent vor dem Stab
Seine linke Seite
Frohr ihm ganzlich ab...
(Ефрейтор Михель / Стоит перед штабом / Его левый бок совершенно / Отнялся от мороза...)

и далее, о злоключениях замерзающего ефрейтора. Это была не обычная листовка, переведенная с русского на немецкий. Чтобы так написать, надо было не только владеть языком, но и знать немецкий фольклор, немецкие шванки и шуточную литературу от Ганса Сакса до стишков о Максе и Морице. Такое немцы несомненно воспринимали как свое.
Чем ближе к концу войны, тем более разумно работали Дьяконов и его коллеги. Когда Советская армия вытеснила немцев из северной Норвегии, Игорь Михайлович был назначен комендантом города Киркинес. Местные жители высоко ценили молодого, красивого капитана, прекрасно говорившего на их родном языке. Он сделал много добра, помог разобраться во многих недоразумениях, спасти многих людей. После войны, по прошествии многих лет, Игоря Михайловича постоянно приглашали в Киркинес на юбилейные праздники и выражали ему свою благодарность... Однако обо всем этом читатель может подробно узнать из «Книги воспоминаний» И. М. Дьяконова, недавно увидевшей свет. Я же хочу вспомнить историю, которая не вошла в эту книгу, а стала устной легендой.
Однажды, в зимние дни конца 1943 года, когда холод сковал тундру и скалы Кольского полуострова, а австрийские горные егери генерала Дитла, воевавшие здесь, замерзали в своих каменных убежищах, русские разведчики притащили из вражеского тыла здоровенного рыжего верзилу — майора. Фамилия его начиналась с приставки «фон». На допросах он молчал, презрительно глядя на своих противников с высоты своего двухметрового роста. Можно предположить, о чем он думал: «Ничего не скажу этим варварам Востока! Что за наглые рожи! И по-немецки как следует говорить не умеют! И воняет от них перегаром! Троглодиты!!! Ничего им не скажу!».
Его допрашивали много раз, лупили, но безуспешно. Наконец, кто-то из переводчиков, устав, решил обратиться к Дьяконову, которого недолюбливали: пусть этот «штатский интеллигент» попробует, но наверняка немец ничего ему не скажет, если уж нам не сказал...
Игорь Михайлович предложил немцу закурить и, помолчав, спросил его: «Кем Вы были до войны?». Тот удивился: немецкий язык этого русского был безупречен... Он процедил сквозь зубы, совсем не уверенный, что этот варвар поймет: «Филологом». — «Да? А чем же Вы конкретно занимались?» — «Языком времен готов». Дьяконов был взволнован. Давно-давно, в детстве, ему с братом попалась рукопись стихотворения готских времен из библиотеки отца. Это стихотворение не было опубликовано, о нем знали только узкие специалисты, человек 8 - 10 на всем земном шаре. С трудом вспоминая, Дьяконов стал декламировать готские стихи. Вот уже иссякает то, что он помнил, вот уже приходит к концу последняя строфа... И вдруг верзила-немец словно сломался, согнулся, опустил голову, и крупные слезы покатились из его глаз.
— Как! Здесь, в этой ледяной стране, среди этих скал, среди диких варваров, и вы это знаете? Это невозможно! Совсем невозможно!

Он обнял Дьяконова, несколько минут приходил в себя, переживая крушение своих представлений о русских, о мире, а потом заговорил, заговорил и заговорил...
Оказалось, он был специальным посланником Верховного командования немецкой армии, командированным в штаб генерала Дигла с важными приказами. Тотчас же, на самолете, его отправили в Москву. Переводчики пристали к Дьяконову с расспросами, как сумел он добиться такого успеха? Но понять это им было не дано, так же, как многие не понимают, почему русские победили немцев в этой страшной войне.
Как ни странно, лучше всех это понял Сталин. Еще в 1941 году, убедившись в том, что в армии развал, а от войск, стоявших на границе, осталось всего 8 процентов и стране грозит катастрофа, он обратился к тем, кого топтал, над кем измывался долгое время — к народу: «Братья и сестры...». Позже он ослабил пресс, придавивший церковь, ввел погоны в армии, тем самым возродив дореволюционные традиции, упразднил институт комиссаров, распустил Коминтерн, реабилитировал многих арестованных ранее военачальников. Великие полководцы прошлого — Суворов, Кутузов, еще недавно обливаемые грязью самим Сталиным, вновь вернулись на русские знамена. Их именами были названы новые ордена... И народ сплотился, тем более, что немцы своими безобразиями, убийствами, насилием над мирным населением уничтожили всякие иллюзии, связанные с ними в начале войны: многие крестьяне, загнанные в колхозы, жители ГУЛАГа, да и просто население городов и деревень, ждали их, как освободителей. Теперь эти иллюзии рухнули. Немцы увидели перед собою единый, вставший против них народ.
Так кто же победил немцев? Сталин и его партия? Или Дьяконов и миллионы других, подобных ему?

Новелла III. Праздник сорокалетия

В Институте отмечали праздник сорокалетия снятия блокады Ленинграда. В актовый зал согнали студентов, которые, зазевавшись, не успели спрятаться или смыться. Пришли преподаватели, сотрудники. На сцене появился заслуженный деятель искусств, проректор Института по науке, профессор, известный, однако, не столько научными трудами, сколько умением вести внутри- и внеинститутские интриги и своими победами над прекрасным полом. Тряхнув мощными плечами, он показал публике свои великолепный профиль римлянина эпохи упадка, блеснул импозантной лысиной, слегка прикрытой зачесанными на нее седыми кудрями, и повел речь на тему «Что мы защищали».
А рядом со мной сидел желчный, изломанный старичок, бывший когда-то партийным секретарем Института, но удаленный с этой должности в сталинские времена за излишний либерализм. Перекосившись и дергаясь, он шипел мне в ухо о событиях давно прошедших: «Было это в 1942-м, в самый тяжелый период войны. Холодной и голодной зимой Институт оказался где-то далеко на Востоке, в эвакуации. На фронте шли кровопролитнейшие бои, уносившие миллионы и миллионы людей. Требовались все новые миллионы, чтобы заткнуть бесконечные бреши в нашей обороне. Мужиков в тылу почти не осталось. Начальство железным гребнем прочесывало население, выявляя затаившихся. В городе заседала чрезвычайная мобилизационная тройка: главный военком, секретарь райкома и главный из местного НКВД. Дошла очередь и до Института проходить комиссию. Вызванные представали перед тройкой голыми, чтобы сразу все становилось ясно и чтобы не тратить время. Первым вошел тщедушный преподаватель каллиграфии и перспективы Петерсон, похожий на маленькую сутулую лягушку. Он молча предъявил высокой комиссии свой стеклянный глаз, положив его на ладонь, покрытую несвежим носовым платком. Комиссия помолчала, посопела и резюмировала:
— Ну, с вами все ясно. Идите домой.

Вторым вошел некто, известный своими хворями:
— Вот, туберкулез... — сказал он, содрогаясь и кашляя.
— Ничего, послужите родине! На фронт!!! — сказала комиссия.
— Следующий!!!

Следующим был атлетического сложения цветущий молодой мужчина с профилем древнего римлянина периода упадка Империи. В руке его была толстая пачка бумаг с многочисленными печатями и подписями, которую он не замедлил передать комиссии.
— Да-а-а-а! — читала комиссия справки. — Почки разрушены, легких почти нет, сердце отказывает... Даа-а-а-а!

Даже главный из НКВД, видавший в своей жизни такое, что ни в сказке сказать, ни пером описать, с сочувствием смотрел на владельца справок.
— Ну, что ж, идите, доживайте, — задумчиво протянул он...
— Вот так мы и победили в войну... — шипел мне в ухо сосед.

Новелла IV. Война всегда со мной

Это было через много лет после войны. Я гулял по пустынному Царскосельскому парку и лишь в одном месте встретилась мне девица, сидящая на скамейке. «Хорошенькая» — отметил я про себя. Пройдя метров 50 я вдруг почувствовал необъяснимую тревогу и повернул обратно. Девица все еще сидела на своем месте, но из ее руки пульсирующей коралловой струей текла кровь. «Вот дура! Перерезала вены!» — понял я. Далее я действовал механически, бессознательно, четко, уверенно и быстро. Так пианист играет, не глядя на клавиатуру, так опытная машинистка печатает, думая о посторонних вещах или балерина механически выделывает заученные па. Все было для меня привычно. Сколько десятков раз проделывал я подобное на фронте! «Да, — подумал я — война всегда со мною». Из носового платка я уверенно скрутил жгут, перевязал им руку выше локтя, сломал сучок с дерева, подсунул его под жгут и туго его закрутил, кровотечение остановилось. Я потихоньку повел девицу к выходу из парка, рассчитывая встретить людей. Действительно, там гуляли какие-то женщины. «Немедленно вызывайте скорую помощь!» — закричал я. Мы ждали минут 50 и я уговаривал девицу: «Никакое горе, никакое несчастье, никакая обида не стоит того, чтобы из-за нее лишаться жизни...», но это были бесполезные слова. Девица меня не слышала. Правда, тембр моего голоса вроде бы успокаивал ее.
Наконец «скорая» приехала. Я сказал врачу: «Я тут наложил импровизированный жгут, надо бы сделать настоящий. Осторожно! Не снимайте!». Но молодой самонадеянный врач сорвал повязку. Я словно уловил его мысли: «Будет тут всякий мне советовать!» Кровь опять забила фонтаном. Быстро наложили новый жгут и машина уехала. Я вымыл окровавленные руки в озере и отправился восвояси.

1978. ВЕТЕРАНЫ. ПАМЯТНЫЕ МЕСТА

Прошли годы. Потом десятилетия. Однажды на третьей странице одной ленинградской газеты я увидел маленькое объявление: «Состоится встреча ветеранов 311 с. д.»... Не пойти ли? Кто они, ветераны? Кто же остался из более чем 200 тысяч человек, сгоревших за войну в этой дивизии? Не без волнения пошел на место встречи.
Собралось человек 20. Всего же, как я узнал, зарегистрировано около 400, но они, в основном, живут в Кирове, где формировалась дивизия. В Ленинграде — лишь малая часть, человек сорок. Конечно, никого знакомого среди них не было.
Секретарь ленинградской секции, Абрам Моисеевич Шуб, симпатичный лысеющий мужчина, назвал некоторых пришедших. Тут были: полковой врач, санитарка, двое бывших старшин, уже довольно пожилые, главный комсомольский работник дивизии, еще не утративший остроты своих рысьих глаз. Было много интендантов, снабженцев и других работников тыла. У всех на груди колодки, ордена, памятные значки. Лишь один был без орденов, но у него не хватало одного глаза, ноги и руки.
— Ты откуда? — спросил я.
— Пешая разведка... — отвечал он.

Президиум возглавлял подполковник в мундире, висевшем на нем мешком — последний начальник штаба дивизии. Голова его дрожала мелкой дрожью, руки тряслись, отбивая дробь по крышке стола. Он слушал речи и наконец выступил сам:
— Я, видите сами, товарищи, ничего теперь не могу, но я хочу приветствовать вас и призываю выразить протест против действий китайской военщины во Вьетнаме! (как раз в эти дни китайцы напали на своего соседа).

Мы все встали и выразили.
Абрам Моисеевич Шуб произнес слова радости по поводу встречи однополчан, а потом предложил всем по очереди рассказать о себе.
— Кем вы сами были в дивизии? — выкрикнул я.
— Сержантом.
— А должность?
— ...
— А все же... Какая?
— Я работал в Особом отделе.

Потом длинно выступали с воспоминаниями старшины. Начался нескончаемый спор о том, в августе или сентябре разбомбили одну из рот под Киришами. Собрание грозило затянуться. Мудрый, многоопытный Шуб настоятельно благодарил выступавших, но тут пожелал сказать речь бывший редактор дивизионной газеты — некий полковник в отставке. Он пришел на собрание в шикарном костюме, при многих орденах, с женой — крашеной блондинкой лет на 20 моложе супруга. Его выступление было откровенным самовосхвалением: длинная фронтовая биография. Получалось, что благодаря ему была выиграна война! Но ведь на передовой этот человек никогда не был, не слышал свиста пуль и снарядов. Жил в тепле, сытости, уюте, километрах в пятидесяти от фронта, писал статьи, которые невозможно было читать и которые использовали в лучшем случае для самокруток. Потом он рассказал, что перенес недавно сердечную операцию, лечился в лучшей клинике у лучших врачей, но он клянется быть верным 311 с. д.! Квадратная его физиономия выражала абсолютную бездарность и непоколебимое, тупое упрямство, веру в собственную исключительность. А ведь за послевоенные годы он даже не смог написать воспоминаний о дивизии — вероятно, и вспомнить по существу было нечего, да и задача оказалась не по плечу. Ее осуществил бывший дивизионный фотограф — сержант Д. Онохин, один из немногих сохранившихся в дивизии со дня ее формирования до конца войны. Онохина берегли, чтобы было кому изготавливать фотографии для партийных билетов, совершенно необходимых на войне.
Между тем бывший редактор начал свое выступление сначала. Слушать его бредни было невыносимо, и я заметил крашеной блондинке
— Он у вас очень разволновался, как бы не было сердечного приступа, успокойте его!

Блондинка и Шуб, непрестанно благодаривший полковника, усадили его в кресло, дали воды.
Времени прошло много. Шуб решил закругляться, но тут сама собой возникла общая дискуссия. Примерно такая:
— А помнишь, в январе 1942-го конину жрали?
— Надо растирать барсучьим жиром, медвежьи ушки также помогают.
— Мне должны были дать орден, да дело затерялось.
— А пока Сидоров ездил за патронами и оружием в тыл, его ППЖ жила с ПНШ-2 (ПНШ-2 — второй помощник начальника штаба.).
— Майора Свистунова убило не в 42-м, а в 43-м!
— А сейчас у меня трехкомнатная квартира.
— А я ей, значит, и говорю...

Собеседники раскраснелись, смотрели друг на друга горящими глазами, размахивали руками, кое-кто потянулся за валидолом. Так продолжалось довольно долго, затем Шуб поблагодарил собравшихся, попросил по трешке с носа на текущие ветеранские нужды, и мы разошлись, каждый в свою жизнь.
В результате этой встречи я получил за 3 рубля красивый знак «Ветеран Волховского фронта», напоминающий ордена персидского шаха прошлого столетия и задаром — знак «Ветеран 311 стрелковой дивизии», изображающий звезду на фоне тряпки с кистями, ярко-красной, будто ее вымочили в крови. Знак, очень подходящий для 311 с. д.
Была у меня на этом собрании еще одна странная встреча: здесь оказался артиллерийский начальник, пославший летом 1943 года нашу пушчонку на минное поле, где мы благополучно взорвались.
— Все врешь! — грубо сказал он мне. — Там все погибли!

Я привел ему доказательства, факты, фамилии.
— Но ведь ты никак не мог там выжить! Там все погибли! — повторил он менее уверенно. — Ну, пойдем, выпьем!

Я не стал выпивать с ним.
Позже я откликнулся на объявление о сборе ветеранов гвардейской гаубичной бригады, в которой заканчивал войну. Однако на встречу больше мне идти не хотелось, я посетил секретаря ленинградской секции индивидуально, на дому. То был Б. Залегаллер, очень приятный пожилой человек, доцент Сельскохозяйственной академии. Он радушно принял меня, рассказал обо всем, что знал, а я вспоминал, кем же он был на войне. И вспомнил. Он был снабженцем, привозил из тыла снаряды. Часто по телефону слышалось:
- Эй, Залегаллер, мать твою, где ты залегаешь?! Снарядов нет?..

Знакомые фамилии в тетрадке Залегаллера возродили в моей памяти давно угасшие образы. Ванька Крамер. По словам Залегаллера, он умер недавно в Гатчине. Это был здоровенный парень с уголовным прошлым. Однажды в Шверине я попал в его компанию. Целую ночь напролет мы резались в карты. Горели свечи, под потолком клубился табачный дым. Это первая и последняя в моей жизни игра принесла мне выигрыш: корову и брюки. Брюки были черные, длинные. Очевидно, их носил двухметровый немец. Пришлось отрезать внизу сантиметров десять. Эти брюки очень помогли мне в трудные студенческие годы. Я носил их два сезона, на третий сзади протерлись дырки. Пришлось обратиться к чуду тогдашней советской химии — клею «БФ» («балтийский флот»). Я сделал все по правилам: намазал брюки клеем, приложил заплату, прогладил утюгом. Образовалось нечто твердое, вроде сковороды, сильно брякавшее о сиденье, когда я опускался на стул. Через 2 дня эти затвердевшие заплаты аккуратно порвались по краям и выпали, образовав сзади на брюках круглые дыры.
А корову Ванька Крамер отвел к мяснику. Из нее получилась уйма вкусной колбасы, которую мы ели или меняли у немцев на водку. Ванька Крамер установил широкие связи с немецкими уголовниками и вместе с ними проворачивал разные дела. Однажды они с Баградом Бежановым, красивым грузином, устроили карточную игру с немецкими друзьями, которая продолжалась трое суток, после чего немцы остались в одних подштанниках, а все их барахло на тачке перевезли к нам. Ничего не поделаешь! Игра есть игра! О Бежанове я мало что помню, кроме того, что он три раза болел триппером и один раз сифилисом, — факты, сразившие меня в свое время.
Немецкая уголовная компания быстро оправилась от разорения и продолжала свою деятельность. Однажды мне понадобился спирт — я взял банку консервов, пошел в знакомый подвал и застал там наших приятелей вместе с какими-то незнакомцами. В комнате был беспорядок. Не раздумывая, я обратился к немцу:
— Эй, камрад, давай шнапс!

Немец поглядел на меня с еле сдерживаемым отвращением:
— Нихтс шнапс. Их бин полицай!

Я понял, что нашим приятелям хана, а мне надо сматываться, пока не забрали. Немецкая полиция, еще только организованная и даже не имеющая формы, кроме красных повязок на рукаве, не имела права трогать наших солдат, но она, несомненно, была связана с советской комендатурой. Я исчез в полсекунды и больше никогда не видел немецких уркаганов. А хороши они были! Один без пальцев на руке, у другого выбит глаз, у третьего — вся харя в шрамах. Вероятно, и на фронте они побывали.
Еще одна фамилия в тетради Залегаллера напомнила мне кое-что. Гвардии старший сержант Бугаев. Он был спортсменом-разрядником и вместе с другими проверенными товарищами получил в последние дни войны деликатное задание командования. Дело в том, что в лесах, в нашем тылу, осталось много разных людей, не желавших встречи с советскими органами. Тут были и эсэсовцы, и разные нацистские бонзы, и власовцы, и наши дезертиры. Их ловили, сажали, но многие все же просачивались на Запад и уходили за Эльбу, в гостеприимные объятия американцев и англичан. Наша контрразведка придумала способ «нейтрализации» этих людей. Бывалые ребята, вроде Бугаева, уходили в лес, искали беглецов, присоединялись к ним, объяснив, что они тоже удирают на Запад, а потом, ночью, потихоньку — ножичком под ребра — ликвидировали своих новых приятелей. Разбираться, кто прав, кто виноват, им не было приказано. Раз бежит на Запад, значит враг — бей его, и все тут. Ошибки не будет. Как говорили, Бугаев с честью выполнил поручение...
Что ждет меня на встрече с ветеранами артиллерийского полка, с которыми я начал войну? Эта встреча еще предстоит...
Наблюдая ветеранов своей части, а также и всех других, с кем приходилось сталкиваться, я обнаружил, что большинство из них чрезвычайно консервативны. Тому несколько причин. Во-первых, живы остались, в основном, тыловики и офицеры, не те, кого посылали в атаку, а те, кто посылал. И политработники. Последние — сталинисты по сути и по воспитанию. Они воспринять войну объективно просто не в состоянии. Тупость, усиленная склерозом, стала непробиваемой. Те же, кто о чем-то думают и переживают происшедшее (и таких немало), навсегда травмированы страхом, не болтают лишнего и помалкивают. Я и в себе обнаруживаю тот же неистребимый страх. В голове моей работает автоматический ограничитель, не позволяющий выходить за определенные рамки. И строки эти пишутся с привычным тайным страхом: будет мне за них худо!
Контакты с ветеранами породили во мне желание поехать на места боев. Как теперь они выглядят? Час с небольшим езды на поезде, и я вышел на платформу Погостья. Грохот вагонов электрички замолк вдали. Неожиданная тишина навалилась на меня. Синее небо, светит солнце, зеленеет лес кругом — и ни звука! Только одуряющий аромат лесных трав и цветов наполняет воздух. Железнодорожная насыпь — какая она низкая! А ведь казалась горой, когда приходилось подползать к ней и перекатываться через нее лежа, змеей, под пулями и осколками, свистевшими со всех сторон. Кое-где в насыпи еще видны остатки немецких огневых точек, но их надо специально разыскивать в траве. Все осыпалось, заросло, а лес подошел вплотную, почти к рельсам. Заросла кустами «долина смерти», забитая когда-то трупами. Васильки и незабудки покрывают ее. А лес все такой же: осинки, ольха, березки, редкие елочки — низкорослый, заросший густым кустарником. Сквозь чащу не продраться. Сучья лезут в лицо, паутина застилает глаза, в уши и под шапку лезут летучие клещи — отвратительная нечисть. По чавкающей под ногами земле ползают змеи. Да, гиблое место это Погостье! Таким оно осталось и сейчас. Наши землянки и могилы исчезли, но множество других, перемежаемых воронками, рвами, котлованами, сохранилось повсюду. Идти по такому лесу — сущее мучение: то и дело куда-то проваливаешься. Кое-где встречается истлевший бревенчатый настил — остатки старой дороги, проложенной нами в 1942 году. Однако следов котлована в железнодорожной насыпи, через который эта дорога проходила в Погостье, я не нашел. А между тем, это была огромная яма, в которой мы нередко спасались от артобстрелов. Однажды, помнится, сидели там с комфортом и пожирали двухдневный неприкосновенный запас продовольствия, выданный перед атакой — консервы, сухари, сало. Нехитрая голодная солдатская мудрость учила: надо съесть все запасы до боя — а то убьет, и не попробуешь!
Вот мостик через речку Мга. Здесь в 1943 году меня застал жестокий обстрел. Крупнокалиберные снаряды рвались кучно, но я успел нырнуть в узкий окопчик. Сверху на меня навалился тяжело, со свистом дышащий гвардии капитан Рыженко, долговязый белобрысый детина. Я был более или менее привычен к обстрелам, а он, редко бывавший на передовой, очень испугался. Я почувствовал, как коленные чашечки капитана дергаются вверх и вниз. Это было то, что называют: «коленки дрожат».
Капитан Рыженко был нашим замполитом и вел среди нас воспитательную работу.
— А ну, хлопцы, давайте спивать! — говорил он, и мы запевали: «Из-за лесу солнце всходить, Ворошилов едеть к нам», еще про Галю, которая была молодая, и которую привязали «до сосны косами» и там еще был «по-пид горою гай». Пели также идейные частушки про старого неспособного мужа. Капитан Рыженко вел свою работу не абстрактно, не слишком много говорил о высоких идеалах. Он применялся к конкретным обстоятельствам, и его усилия были действенны. Например, когда мы совершенно выдохлись после 60-километрового марша и падали от усталости, он сказал:
— А ну, хлопци, слухай сюда!

Мы слухали.
— Що це воно таке, что если бы воно було, то ничего бы на свете не було?
— Не знаем, товарищ капитан! — сказали мы хором, сильно заинтригованные.
— Видите высоту? — он указал на холм, примерно с километр впереди. — Вот туда дойдем, там и скажу.

Мы дошли, свалились на землю почти замертво, сбросили с плеч тяжелое снаряжение и, отдышавшись, спросили:
— Так что же это, товарищ капитан?
— А это если бы в том месте, откуда рождаются дети, были бы зубы...

Где-то здесь, у мостика через Мгу, долго валялась оторванная кисть руки, белая, словно искусственная, а там подальше, метрах в пятидесяти, на обрубленном снарядом стволе дерева висел изуродованный мертвец, заброшенный туда взрывной волной. Теперь на том месте даже пня нет — кусты и кусты. Где-то поблизости зимой сорок второго перетаскивал я через железнодорожную насыпь волокушу с раненым. Пуля пробила ему легкое, и при каждом вздохе из отверстия раны выходил воздух, вместе с кровавыми пузырями. За железной дорогой стояли подбитые танки, и наш тракторист храбро вытаскивал их, зацепив за свой трактор, не обращая внимания на обстрел. Танки эти отремонтировали и опять пустили в бой. Теперь тут только трава. И даже воронок не видно. А там, поодаль, где дорога в деревушку Малукса, на гладкой поверхности замерзшего болота, лежал наш сбитый истребитель «Ишачок». Лежал кверху лыжами, а убитого летчика мы закопали в снег поблизости.
В деревне Погостье — с десяток жалких домишек. Земля между ними, несмотря на тридцать пять прошедших лет, все еще несет следы войны. Она как лицо, изъеденное оспой, в струпьях и коросте, хотя зеленая травка смягчает картину. Траншеи заросли цветами, в ямах от землянок — вода. В траве — мотки колючей проволоки, из земли торчат истлевшие бревна — остатки противотанковых заграждений и бетонные надолбы. Кое-где еще валяются каски, довольно много резиновых противогазов и подошв от ботинок с полуистлевшей кожей сверху. Вижу в траве черный телефонный провод, уходящий в болотце. Там трава погуще, и в ней лежит здоровенный скелет в каске и ботинках, опоясанный ремнем. Он держит телефонную трубку около черепа. Это останки связиста, который налаживал связь и вот уже 38 лет выполняет свой долг. Скелеты теперь попадаются редко, больше разрозненных костей — черепа, бедра, ребра, позвонки и прочее. Они повсюду. Особенно там, где почему-либо разворошили землю: проехал трактор, копали канаву, чинили дорогу. А надо всем буйно цветет лес, наполняя воздух своими ароматами.
Обмелевшая речка Мга теряется в зарослях. Ее почти не видно. Лишь в одном месте я услышал журчание и обратил внимание на плотину с запрудой. Это оказалось хозяйство бобров, которые уже после войны пришли из Финляндии в здешние дикие места. Как раз у этой речки строили мы в 1943 году вторую линию укреплений. Ставили бетонные колпаки, копали траншеи, то и дело натыкаясь на неглубоко зарытых мертвецов. Сейчас от этих сооружений ничего не осталось... А здесь я ходил после обеда в зарослях болотной травы, выискивал сочные, толстые стебли и пожирал их. Животный инстинкт подсказывал, что съедобно, а что нет. Есть хотелось смертельно... А здесь, в овражке, сидел пожилой сибиряк Кабин, бывший учитель, и варил в котелке огромные грибы, белые, с черной бахромой, напоминающие восточные минареты. Я решил, что это мухоморы, и с испугом отговаривал Кабина от смертельной, как мне казалось, затеи. Спокойно глядя через очки в железной оправе, замотанной проволокой, Кабин успокаивал меня: «Не первый раз их ем, да и жрать хочется!» Но тут стали рваться патроны, случайно попавшие в костер, и варево взлетело на воздух, обдав нас горячими брызгами. Кабин раздосадованно закурил трубку... Через много лет после войны я видел эти грибы под Ленинградом, на даче одного академика. Мне сказали, что они вполне съедобны, только нуждаются в долгой варке и называются по-латыни «Фаллус», а по-русски — «висюлька обыкновенная».
Где-то здесь, на болоте, находилась бревенчатая избушка нашего командира батальона. Однажды на рассвете с автоматом в руках я стоял часовым поблизости. В предутреннем тумане, как тень, выскочила из домика девичья фигурка и исчезла в зарослях. Это было красиво, словно в сказке, и надолго осталось в моей памяти.
Прошло много десятилетий. Уже стариком угодил я в ленинградский госпиталь инвалидов войны — юдоль скорби, куда привозили умирать состарившихся героев. Там я встретил хромого калеку, который когда-то был фельдшером в нашей дивизии. Мы предались воспоминаниям, и я описал ему свое ночное видение. Оказалось, что он знал и нашего комбата, капитана Подгорного, и его возлюбленную, сестричку из медсанбата. Судьба их была странной. Подгорный в 1941 году под Погостьем был сержантом. Он остался в живых один из целого батальона, получил повышение, стал лейтенантом. В 1943-м он был капитаном, а в 1944-м его все же убило. А дама его сердца оказалась обладательницей странной и страшной силы. Она была красива, за ней ухаживали, но как только дело доходило до близких отношений, ее избранник погибал. Четвертый, не считая Подгорного, ее кавалер погиб от случайного снаряда, когда война практически кончилась и боев уже не было.
Работами по созданию укреплений на нашем участке Мги руководил ротный старшина. Среднего роста, крепко сбитый, смуглолицый, черноволосый, он отличался быстрой реакцией, трезвым умом и точностью движений. Он не был тем старшиной, который только заведует продуктами и живет около кухни. Меньше всего он занимался устройством собственных дел и совсем не стремился ублажать начальство. Редко я видел на войне людей, которые так много делали для общей пользы, иногда в ущерб себе и никогда не афишируя свои добродетели. О нем ходили легенды. Во время немецкого наступления осенью 1941 года, когда немцы хотели окончательно сломить наше сопротивление восточней Ленинграда, случилась обычная для тех времен накладка: войска заняли фланги, а ключевая позиция в центре обороны оказалась открытой. Отдав приказ из глубокого тыла по карте, генералы что-то перепутали, либо не додумали, либо действовали левой ногой. Что делается на передовой, они, видимо, плохо себе представляли. А там немецкий отряд на бронетранспортерах попер прямо по шоссе на незащищенную позицию. Старшина случайно оказался поблизости. Окинув взглядом происходящее, он моментально понял ситуацию: стоит немцам даже малыми силами прорваться здесь, затрещит вся наша оборона, лопнет весь фронт! Он не стал ждать приказов начальства, понимая, что на разговоры и раскачку уйдут часы, он стал действовать по собственному разумению. Быстро собрав всех оказавшихся под рукою солдат, прихватив легкораненых, он посадил их в окопы, пересекавшие шоссе, он остановил пожарную машину, почему-то оказавшуюся здесь, перегородил ею дорогу, а пожарных также мобилизовал для обороны. Он остановил ехавших в лес артиллеристов с двумя легкими пушками. Иными словами, он создал группу для отражения немецкой атаки и закрыл ею брешь на шоссе, возникшую из-за чьего-то идиотизма. Группа продержалась часа два, пока начальство раскачалось и прислало сюда батальон. Старшина собственноручно сжег из противотанкового ружья вражеский бронетранспортер. Фронт стабилизировался здесь надолго. По сути дела, этот маленький бой имел не просто тактическое значение: он предотвратил прорыв фронта и, я думаю, в конечном счете, способствовал срыву немецкой попытки взять Ленинград. Старшина же, сделав свое дело, скромно отошел в сторону, вернувшись к своим обычным занятиям, не претендуя ни на награды, ни на славу. Никто даже не вспомнил о человеке, исправившем ошибку большого начальства. От самого старшины я никогда не слышал ни звука об этом эпизоде...
С солдатами, по первому впечатлению, он был строг, не сентиментальничал, но, как я понял позже, это была единственно правильная в военное время манера обращения, за которой скрывалась истинная забота о людях. Старшина был многоопытен, умел урвать лучшие продукты на тыловых складах, умел достать все, что можно было тогда раздобыть, и не стеснялся в средствах. Но делалось это для общей пользы, с редким, удивлявшим меня бескорыстием.
На все случаи жизни у нашего старшины был свой афоризм, иногда хлесткий и соленый, но всегда попадавший в самую точку. Эти афоризмы мы запомнили навсегда... Недавно мне попалась послевоенная книжка «Солдатские пословицы и поговорки». Она начиналась примерно со следующего: «Офицера уважай, на работу выезжай!». Старшина был далек от официального фольклора. Увидев, например, как мы едва ворочаем землю лопатами, он говорил: «Ешь — потей, работай — зябни!». А когда наш перекур с дремотой затягивался на часы, спрашивал: «Опять, братцы... груши околачиваем?». Или: «Хватит... валять и к стенке приставлять!» Однажды зимой, когда, замерзая и подняв воротники от ветра, мы ковыряли ломами в мерзлой земле, старшина скомандовал: «А ну, скидавай шинеля! В портках не женитьба, в шинелях не работа!», и сам взялся за лом. В другой раз немцы отрезали нас от баз снабжения. Мы сидели в лесу за Погостьем дня три не евши. Старшина, привыкший все делать сам, отправился за продуктами. Он пропадал двое суток, вернулся мрачный, почерневший, заросший.
— Ну, как, товарищ старшина, принесли пожрать?
— Да, принес. Уши!
— Какие уши?
— От этого самого места уши! — зло сказал старшина.

Таких поговорок было у него бессчетное множество.
Он был мудр, здраво смотрел на жизнь, не плакал по поводу несправедливостей, не рассуждал о подлости, головотяпстве и беспорядках, а старался исправить их делом. Когда однажды в траншее я попробовал заговорить с ним о безобразиях, творившихся кругом, он кратко заметил, многозначительно оглянувшись по сторонам: «Не залупляйся!».
Много добрых дел сделал наш старшина, часто рискуя своей головой. Много спас жизней, много исправил идиотских оплошностей, из которых состояла война. Думаю, что победили мы, в конце концов, благодаря именно таким людям. Их было мало, но на них все держалось. Он был замечательный человек, и о нем стоило бы написать целую книгу. Очень бы хотелось знать, удалось ли ему пережить войну? Вряд ли. Он не привык прятаться за чужие спины...
Летом 43-го года некоторое время мы жили близ речки Мга в яме, растянув над нею плащ-палатку. Разыскать это место мне не удалось, хотя у него была характерная примета: рядом с большой ямой, где спали восемь человек — пехотное отделение, которым я командовал, — была маленькая, для двоих. В ней мы изолировали наших психов. Их звали Кедрус и Качкалда. Здоровенные красавцы-парубки, лет по тридцать. Косая сажень в плечах, широкие бедра, мясистые даже в то голодное время. Толстые физиономии, толстые шеи. Оба были очень упрямы, потрясающе ленивы, любили пожрать и поспать. Оба были голосисты и часто пели. «Чому я ни сокил, чому не летаю!», «Дывлюсь я на нэбо...» или «О Днипро-о, Днипро-о!..». Но первый мочился под себя, а значит, и под соседа, когда спали вместе. От него всегда шла несусветная вонь, так как переодеться было не во что. Второй же страшно орал, выл, хрипел во сне, махал руками, и соседи по землянке очень страдали от этого. Когда однажды он разбил в кровь нос мирно спавшему Пашке Проничеву, солдаты постановили сделать для психов отдельное купе. Такое разделение жилплощади продолжалось до конца, то есть до боев под Тортолово, где отделение мое перестало существовать.
Качкалда стал орать во сне с первых дней пребывания на фронте, так как сразу же попал в веселую заварушку. В тот день или, вернее, в ту ночь, мое отделение послали прикрывать саперов, разминировавших проходы для разведчиков на нейтральной полосе, где-то здесь же, под Погостьем. Я заявил командиру роты, что новичков не следует брать, ибо у них нет опыта, но получил ответ: «Вот пусть и приобретают опыт!». Качкалда оказался с нами. Мы выползли на нейтралку, почти к немецким траншеям, залегли во тьме, прислушиваясь к шорохам, готовые открыть огонь, если саперы обнаружат себя. Саперы же щупами искали мины, выкапывали и обезвреживали их. Работенка аховая, чуть не так нажмешь — и привет! Сразу же окажешься в раю! Но ребята были опытные, работали умело, тихо, так, что до нас не доносилось ни звука, будто ничего и не происходило. Слышно было бряканье из немецкой траншеи и приглушенный гортанный говор. Изредка гансы пускали ракеты, тогда мы тыкались носом в землю, замирали, и на передовой все затихало. Периодически бил немецкий пулемет: дежурившие в траншее немцы обязаны были выстрелить за ночь определенное количество раз в нашу сторону — так, на всякий случай. Этот же порядок существовал и у нас.
Прошло часа 2 - 3. Все было спокойно. Работа заканчивалась. Как вдруг раздался истошный вопль: «Яааайца оторвало!!! Яаааица оторвааало!». Оказывается, Качкалда, которому наскучило лежать, встал и пошел бродить по передовой, рискуя наступить на мину. Шальная пуля попала ему между ног. Вместо того, чтобы тихонько ползти в тыл или спрятаться в укрытие, он стал орать и прыгать. Немцы, до которых было рукой подать, моментально открыли стрельбу и увешали небо осветительными ракетами. Кто-то из солдат ударом кулака свалил Качкалду на землю, и мы вместе с саперами стали потихоньку отползать, отстреливаясь. Качкалду тянули по земле за шиворот. Немцы ударили из пушек и минометов. Результат — двое раненых и сорванная операция. О разведке на другой день нечего было и думать. Начальство бушевало. Командир роты получил выговор. Меня помиловали, вспомнив мои возражения перед операцией. Но самое удивительное, что Качкалда, получив пулю между ног, остался совершенно цел! Пуля миновала все ответственные места, зацепив только кожу. Его даже не отправили в санчасть... Все мы, и саперы, и начальство, ругали Качкалду нещадно, но ему было до лампочки. Однако испуг не прошел: результатом его были ночные кошмары, и наш герой стал орать по ночам, изводя соседей.
У станционных зданий Погостья раньше было несколько могил, некоторые даже с обозначением имен и званий погибших. Это были редкие исключения — могилы тех немногих, тела которых успели вытащить из огня и похоронить. Заниматься подобными вещами в 1941 и 1942 годах было некому и некогда. Однако теперь я не нашел ничего. Старик, собиравший грибы у железнодорожной насыпи, сказал, что могилы перенесли на соседнюю станцию Малукса и соорудили там нечто вроде мемориала. Сделали это местные жители по собственной инициативе на скудные средства, выделенные совхозами и леспромхозами. Тяжело было русскому человеку смотреть на мириады мертвецов, валяющихся тут и там.
Мемориал в Малуксе невелик: в центре — каменный обелиск и несколько гранитных стел с именами тех, кого удалось найти. Есть еще сотни три-четыре овальных эмалированных портретов, привезенных родственниками убитых. Среди них нашел я несколько знакомых лиц и несколько имен. Всего на кладбище этом схоронили около 20000. Думаю, это двадцатая часть сгинувших под Погостьем и в его окрестностях. Делали во Мге гробы, складывали в них кости кучами и хоронили. По сей день пионеры приносят скелеты и пополняют кладбище. В самом Погостье нет, однако, никакого знака произошедшей там трагедии.
В 1990-х годах мемориал в Малуксе был реконструирован на средства Министерства обороны и сейчас там, как говорят, собраны останки 60 тысяч солдат из-под Погостья. (Погостье находится в двенадцати километрах от Малуксы!) Ветераны рассказали мне, что инициатором реконструкции был министр обороны Язов, который воевал в Погостье и был там ранен. Здесь же погиб его отец.
Этот мемориал, потребовавший больших затрат, далеко не безупречен с точки зрения архитектуры: нагромождение бетона, гранитных глыб, лежащая на земле гигантская звезда — все выполнено в традициях предшествовавшей эпохи. В этом мемориале поражают несколько десятков тысяч фамилий, высеченных на металлических досках и каменных плитах, сплошь покрывающих мемориал. Однако, как оказалось, эти фамилии в большинстве случаев не соответствуют фамилиям погребенных солдат, а просто взяты из архивов. Но и это хорошо. Все же какая-то память, хотя останки упомянутых в списках лежат где-то в лесу. Я не нашел здесь ни одной фамилии из десятка убитых в погостьинском мешке, которых хоронил сам. А недавно по радио сообщили, что металлические доски с фамилиями Малуксинского мемориала содраны и проданы на металл какими-то мерзавцами.
Гуляя в лесу под Малуксой, я наткнулся на позиции немецкой минометной батареи. Она находилась в глубоких котлованах, соединенных бревенчатыми дорожками с перильцами из неободранных березок. Этими же березками был оформлен клозет с комфортабельными сиденьями — немцы везде устраивались с максимумом удобств. Еще более обжитый и уютный вид имела тыловая база какого-то немецкого полка. На лесном холме, под вековыми соснами, среди белого мха-ягеля, — бывшие землянки. Отдельно домики для офицеров. Столовая, столы для еды, клуб. Обычно 2 немецких полка из состава дивизии находились на передовой, третий же отдыхал на такой базе, приводил себя в порядок, мылся в бане. Затем полки менялись. Мы же подолгу, бессменно гнили в траншеях. В тыл выводили лишь совсем обескровленные части, от которых оставался только номер.
Мне вспомнился рассказ наших разведчиков о такой лесной базе. Они добыли в немецком тылу важные сведения и возвращались назад, когда наткнулись на спящий немецкий лагерь. Решили посмотреть, что в крайнем домике и, выждав, когда немецкие патрули отошли, проползли туда. Оказалось, там жили русские девки, а домик был полковым борделем. Храбрые разведчики не растерялись и тотчас же приступили к знакомству с девицами. Это их и погубило. Одна из обитательниц дома сумела сообщить немцам о происшедшем. Начался бой, и живым ушел лишь один старшина, который, истекая кровью, добрался до своих и поведал начальству о приключившемся... Быть может здесь, именно в этом бору произошли столь памятные события!
Находясь в 1942-1943 годах под Синявино, Гайталово, Тортолово я плохо представлял, где эти места находятся по отношению к Ленинграду. Когда же в 1946 году пришлось ехать в Мурманск, я увидел из окна вагона знакомый мостик через реку Назию, откуда начиналась наша траншея. Прямо из поезда видны были сотни подбитых танков, воронки и траншеи: тортоловские холмы примыкают к железнодорожной насыпи. Лет 5 после войны тут совсем не росла трава. Чахлые кусты погибали, едва поднявшись над отравленной взрывами землею. Тогда все еще лежало на месте: мины, снаряды, подбитые орудия, трупы, пулеметы, автоматы. Метрах в ста от железнодорожного полотна застыли столкнувшиеся в лоб два танка: наш и немецкий. Около них — трупы, наши и немецкие, ручки от взорвавшихся гранат и целые гранаты. Винтовки, кучи гильз. Одним словом, следы ожесточенного боя. Далее я видел несколько десятков ржавых танков — в окружении тысяч трупов, очевидно, танковая бригада. Оглядевшись на местности, я понял, что немцы запустили в мешок наступающих, а потом расстреляли их с окрестных холмов. Не надо было быть профессиональным военным, чтобы понять идиотскую бессмысленность нашей атаки. Позже я разговаривал со случайным попутчиком в поезде, подполковником из саперной части, которая в течение десяти или двенадцати лет занималась разминированием этих мест. Он с болью рассказывал о многочисленных следах подобных сражений. Воевали глупо, расточительно, бездарно, непрофессионально. Позволяли немцам убивать и убивать себя без конца.
Подполковник говорил об обилии мин, которые с годами не только не утратили свою силу, а наоборот, обрели еще большую чувствительность: взрывались при малейшем прикосновении. Во Мге есть целое кладбище погибших после войны саперов. Планов минных полей не сохранилось. Минировали и немцы, и наши, отступая и наступая. Образовался словно бы слоеный пирог, нашпигованный взрывчатыми приспособлениями. Да и снаряды, которых повсюду миллионы, иногда целые склады, также опасны. Множество людей, особенно дети из окрестных деревень, стали жертвами этой адской кухни. На месте, где когда-то было село Вороново, существовала в пятидесятых годах могила с надписью: «Здесь похоронена семья... погибшая на мине на пепелище своего дома». Теперь уж этой могилы нет, и все забыто.
В 1978 году, когда я в последний раз побывал в этих местах, земля была уже очищена от металла. Холмы заросли лесом, густым, непроходимым. Но все же следов войны здесь оказалось больше, чем в Погостье. Там болото быстро затянуло воронки, а здесь, на песчаной местности, они все еще глубоки. Кроме того, размах боев здесь был больший, чем а Погостье. В 1942-1943 годах артиллерийский огонь и авиабомбежки достигали здесь невиданной силы. Поэтому и воронки здесь чудовищные — с целый дом, и траншеи глубже: впечатление такое, будто местность искалечена вулканическими катаклизмами! И это через тридцать восемь лет после событий! И костей, касок, противогазов, солдатских ботинок здесь больше, чем в Погостье.
На самой вершине холма деревни Тортолово, в неглубокой яме, — скелет в портупее и со щегольскими шпорами. Очевидно, останки кадрового офицера, похороненного здесь. Могила совсем мелкая, хоронили второпях, зимой. А недалеко — другая могила с крестом (правда, уже сгнившим) и надпись: «На этом месте немцы убили в 1942 году семью...» — перечислены отец, мать и трое детей. За могилой, очевидно, ухаживают родственники или односельчане. Каждая такая могила скрывает человеческие судьбы, трагедии многих жизней, раздавленных войной...
Севернее поселка Апраксин пост, где сейчас стоят многочисленные дачи ленинградских садоводов, были когда-то эстонские поселки. В войну эстонцы стреляли нам в спины и убивали солдат 2-й ударной армии, попавшей в этих местах в окружение. Здесь было особенно много следов войны. В пятидесятые годы я нашел на дороге, которая шла под линией высоковольтной передачи, разбитые пушки и трактора одного из дивизионов нашего полка, пропавшего в окружении. Их уничтожила авиация.
Года три назад лес в этих местах был выкорчеван. Пришли бульдозеры, трактора, разровняли местность. Работы, однако, пришлось приостановить на рубеже Черной речки — там, где завершилась гибель 2-й ударной.
Как рассказал мне бульдозерист, взорвались подряд 3 машины вместе с механиками.
— Землю копать тут страшно, — сказал он, — в каждом ковше экскаватора обязательно оказывается несколько скелетов...

Гайталово и Тортолово располагались когда-то севернее железной дороги Ленинград-Волховстрой. Южнее были не менее памятные для меня места: Поречье и Вороново. От станции Апраксин пост среди болот на юг идет дорога. Она лежит на высокой песчаной дамбе, которую строили в тридцатые годы заключенные для узкоколейной железной дороги: здесь намечалось возить торф из болотных торфоразработок, но, как часто у нас бывает, от проекта отказались, а дорога осталась. И дамба. Немцы использовали ее для обороны. Много наших солдат сложили головы в боях за эту дамбу.
Семь километров по дороге — и попадаешь в места, где когда-то стояли села Поречье и Вороново. Несколько сотен домов, церковь, мельница, три дома отдыха, богатое, налаженное хозяйство... Все сметено войной. Нет и следов жилья. Можно обнаружить только кладбище, на которое и после войны старожилы привозят своих родственников. Хоть после смерти, да на родную землю! Нет следа большой могилы в южной части Воронова, где немцы расстреляли в 1941 году несколько сотен военнопленных. Об этом тоже забыли. Ведь три сотни душ — капля в море по сравнению с погибшими здесь корпусами.
Даже сейчас эти места поражают красотою. Выходишь из густого высокого леса на берег реки, а за нею зеленеет ширь полей. Цветет сирень в бывших палисадниках. На бровках траншей, где лилась кровь, полыхают красные цветы шиповника. Огороды, где столько раз проходили безуспешные атаки и где полегли наши полки, заросли красным иван-чаем. Красное поле на фоне зеленого леса и голубое небо. Красота! И дышится легко. Воздух, очистившийся над просторами близкой Ладоги, свеж и прозрачен. В овраге с обрывистыми известняковыми стенками журчит речка Назия, как журчала когда-то в войну. Но торфяная вода в ней сейчас имеет цвет кофе, я же помню ее красной от крови. Преодолеть этот овраг было тяжелой задачей, и лежали здесь штабеля трупов.
Штольни в берегах реки, где сперва немцы, а потом мы прятались от пуль и осколков, обвалились. От дома отдыха, который штурмовали более месяца, уложив тут несколько дивизий, нет и следа. Каменный мост через речку взорван. Только ямы, траншеи, гигантские воронки да кости, кости, кости, кости повсюду. Вот поляна, покрытая вереском. В яме — скелет. Между ребер его растет красавец, красноголовый гриб. Большой, ядреный — место ведь удобренное!
И опять, когда посмотришь на бывшие линии немецкой обороны, на их опорные пункты на холмах, возникает мысль о глупой, бездарной организации наших атак. В лоб на пулеметы! Артподготовка в значительной мере по пустому месту, тупой шаблон в наступлении. Результат — продвижение на 100, 200, 300 метров ценой гибели дивизий и сотен танков. А далее все сначала: еще более укрепленная немецкая позиция, занятая свежими войсками, и опять горы трупов. При этом, как кажется, немцы лучше, чем наше начальство, представляли ход и результат операции. Вот так и воевали здесь с 1941 по 1944 годы. Никаких особо мощных укреплений на немецких позициях я не обнаружил. Все было сделано из земли и дерева, почти не было бетона. Но немцы так хорошо все продумали и рассчитали, что наши грандиозные усилия обращались в прах, в трупы. Правда, лучшие немецкие кадровые дивизии в конце концов погибли здесь, но какой ценой! Видишь поле, усеянное костями, и вспоминаешь, как по фронтовым дорогам шли полки за полками, дивизии за дивизиями, танки, пушки, повозки — все вперед. А назад только раненые, пешком, на телегах, на волокушах и на носилках. Вот эти поля под Вороново, Поречьем, Тортолово, Гайталово, железная дорога под Погостьем были той бездной, где исчезала, превращенная в мертвецов, сила, казавшаяся такой грозной. Разбить немцев в этих местах так и не удалось: они отступили отсюда сами, когда получили по роже на других участках фронта.
Людей здесь теперь встретишь редко. Лишь в грибной сезон сюда съезжаются оравы грибников. Они загаживают леса грязной бумагой, целлофановыми пакетами, пустыми бутылками, консервными банками. Они жгут костры, устраивают пожары. Всем наплевать на то, что это за места, никто ничего не знает о происходивших здесь смертных боях. Подростки выкапывают из земли человеческие кости в поисках золотых зубов, шпана сжигает и ломает деревянные памятники, кое-где установленные здесь оставшимися в живых фронтовиками. На тортоловских холмах пришлось поставить стальной лист и выжечь на нем автогеном номера погибших здесь дивизий, чтобы этот знак как-то уцелел. Под Вороново, на перекрестке дорог, установили гранитный обелиск в память о неизвестном солдате. Инициатором его создания был отставной генерал, воевавший здесь в молодости. Этот памятник сейчас взорван.
В целом никто не занимается серьезно увековечением памяти погибших. Жизнь идет своим чередом, у нее новые проблемы, новые заботы, новые задачи и цели.
Откуда же такое равнодушие к памяти отцов? Откуда такая вопиющая черствость? И ведь не только под Ленинградом такое положение вещей. Везде — от Мурманской тундры, через леса Карелии, в Новгородской, Калининской областях, под Старой Руссой, Ржевом и далее на юг, вплоть до Черного моря, — везде одно и то же. Равнодушие к памяти погибших — результат общего озверения нации. Политические аресты многих лет, лагеря, коллективизация, голод уничтожили не только миллионы людей, но и убили веру в добро, справедливость и милосердие. Жестокость к своему народу на войне, миллионные жертвы, с легкостью принесенные на полях сражений, — явления того же порядка. Как же может уважать память своих погибших народ у которого национальным героем сделан Павлик Морозов?! Как можно упрекать людей в равнодушии к костям погибших на войне, если они разрушили свои храмы, запустили и загадили свои кладбища?
Война, которая велась методами концлагерей и коллективизации, не способствовала развитию человечности. Солдатские жизни ни во что не ставились. А по выдуманной политработниками концепции, наша армия — лучшая в мире, воюет без потерь. Миллионы людей, полегшие на полях сражений, не соответствовали этой схеме. О них не полагалось говорить, их не следовало замечать. Их сваливали, как падаль, в ямы и присыпали землей похоронные команды, либо просто гнили они там, где погибли. Говорить об этом было опасно, могли поставить к стенке «за пораженчество». И до сих пор эта официальная концепция продолжает жить, она крепко вбита в сознание наших людей. Объявили взятую с потолка цифру 20 миллионов, а архивы, списки, планы захоронений и вся документация — строгая тайна.
«Никто не забыт, ничто не забыто!» — эта трескучая фраза выглядит издевательством. Самодеятельные поиски пионеров и отдельных энтузиастов — капля в море. А официальные памятники и мемориалы созданы совсем не для памяти погибших, а для увековечивания наших лозунгов: «Мы самые лучшие!», «Мы непобедимы!», «Да здравствует коммунизм!». Каменные, а чаще бетонные флаги, фанфары, стандартные матери-родины, застывшие в картинной скорби, в которую не веришь — холодные, жестокие, бездушные, чуждые истинной скорби изваяния.
Скажем точнее. Существующие мемориалы не памятники погибшим, а овеществленная в бетоне концепция непобедимости нашего строя. Наша победа в войне превращена в политический капитал, долженствующий укреплять и оправдывать существующее в стране положение вещей. Жертвы противоречат официальной трактовке победы. Война должна изображаться в мажорных тонах. Урра! Победа! А потери — это несущественно! Победителей не судят.
Я понимаю французов, которые в Вердене сохранили участок фронта Первой мировой войны в том виде, как он выглядел в 1916 году. Траншеи, воронки, колючая проволока и все остальное. Мы же в Сталинграде, например, сравняли все бульдозером и поставили громадную бабу с ножом в руке на Мамаевом кургане — «символ Победы» (?!). А на местах, где гибли солдаты, возникли могилы каких-то политработников, не имеющих отношения к событиям войны.
Мне пришлось быть в Двинске на местах захоронения наших солдат. Латыши — люди, в общем-то, жесткие, не сентиментальные, да и враждебные нам, сохранившие, однако, утраченные нами моральные принципы и культуру, — создали огромное, прекрасное кладбище. Для каждого солдата небольшая скромная могила и цветы на ней. По возможности найдены имена, хотя неизвестных очень много. Все строго, человечно, во всем — уважение к усопшим. И ощущается ужас боев, грандиозность происшедшего, когда видишь безграничное море могил — ни справа, ни слева, ни сзади, ни спереди не видно горизонта, одни памятники! А ведь в Латвии за короткое время боев мы потеряли в сотни раз меньше, чем на российских полях за два года! Просто там все скрыто лесами и болотами. И никогда, видимо, не будет разыскана большая часть погибших.
Мне рассказывали, что под Казанью, в тех местах, где в XVI веке войска Ивана Грозного атаковали город, до последних лет (до затопления в годы «великих строек»), люди собирали солдатские кости и сносили их в церковь, в специальный саркофаг. А ведь потери Ивана Грозного были мизерны по сравнению с жертвами последней войны! Например, на Невском Пятачке под Ленинградом на один квадратный метр земли приходилось семнадцать убитых (по официальным данным). Это во много раз плотнее, чем на обычном гражданском кладбище. Таким образом, пионерские и комсомольские походы на места боев — дело благородное, нужное, но безнадежное из-за грандиозности задачи.
Что же реально можно сделать сейчас, в условиях всеобщего равнодушия, нехватки средств и материалов? Думаю, на территории бывшей передовой следует создавать мемориальные зоны, сохранить то, что там осталось в неизменном виде. На бывшем Волховском фронте это можно осуществить во многих местах. Поставить памятные знаки, пусть скромные и дешевые, с обозначение погибших полков и дивизий. Ведь ни Погостье, ни Гайтолово, ни Тортолово, ни Корбусель, ни десятки других мест ничем не отмечены! А косточки собирать... И давно пора ставить на местах боев церкви или часовни.
Главное же — воскресить у людей память и уважение к погибшим. Эта задача связана не только с войной, а с гораздо более важными проблемами — возрождением нравственности, морали, борьбой с жестокостью и черствостью, подлостью и бездушием, затопившими и захватившими нас. Ведь отношение к погибшим, к памяти предков — элемент нашей угасшей культуры. Нет их — нет и доброты и порядочности в жизни, в наших отношениях. Ведь затаптывание костей на полях сражения — это то же, что и лагеря, коллективизация, дедовщина в современной армии, возникновение разных мафий, распространение воровства, подлости, жестокости, развал хозяйства. Изменение отношения к памяти погибших — элемент нашего возрождения как нации.
Никакие памятники и мемориалы не способны передать грандиозность военных потерь, по-настоящему увековечить мириады бессмысленных жертв. Лучшая память им — правда о войне, правдивый рассказ о происходившем, раскрытие архивов, опубликование имен тех, кто ответствен за безобразия.
Говорят, что военная тема исчерпана в нашей истории и литературе. На самом же деле, к написанию правдивой истории войны еще не приступили, а когда приступят, очевидцев уже не будет в живых, и черные пятна на светлом лике Победы так и останутся нестертыми. Но так всегда бывало в истории человечества. Отличие лишь в масштабах, но не в сути происходившего, да и нужна ли по-настоящему кому-нибудь память о погибших?
Скорбь близких, какой бы невыносимой она ни была, длится лишь поколение. А если вспомнить историю, войны всегда превращали людей в навоз, в удобрение для будущего. Погибших забывали сразу же, они всегда были только тяжелым балластом для памяти. (Эх, если бы и мне забыть все это!) Вспоминали о боях и победах, лишь руководствуясь интересами сегодняшнего дня. Так, 1812 год, в своем героическом ореоле, способствовал утверждению величия российской монархии. Спартанцы из Фермопил превратились в абстрактный символ геройства и т. д. и т. п. А сами герои тем временем сгнили и ушли в небытие.

ДРУГАЯ СТОРОНА

Господин Эрвин X. очень хорошо сохранился для своих 59 лет. Время лишь чуть ссутулило его да посеребрило голову. Он невысок, суховат, постоянно улыбается, показывая прекрасные искусственные зубы. Жесты его четки, энергичны. Силуэтом и повадками он напоминает небольшую хищную птицу — стервятника, что ли?.. Он весь в движении, успевает одновременно делать многое: беседует со мной, бросая краткие фразы подчиненным, отдает распоряжения через портативный радиоприемник, лежащий в нагрудном кармане его пиджака. Одним словом, мужчина хоть куда! А я представляю себе юного господина лейтенанта Эрвина X. в каске, с биноклем на груди, с ручным пулеметом в руках, лежащим на бровке изрытой снарядами траншеи Синявинских высот. Он также четко отдает распоряжения. Его понимают с полуслова, действуют точно, энергично, безошибочно... И пятеро оставшихся в живых после артиллерийского обстрела немцев отбивают атаку русского батальона, уложив его перед своими позициями...
Да, господин Эрвин X. был там. Он начал в 1939 году рядовым солдатом, покорил Францию, Польшу, прошел на своем танке юг России, завоевывал Крым. Семь раз раненный, он был произведен за отличия в лейтенанты.
— Я не фашист, — говорит он, — нас заставляли, вас тоже.

После четвертого ранения здоровье не позволяло ему сидеть в танке. Новая должность — артиллерийский наблюдатель — была спокойней, но не менее интересной: выявлять русские цели и уничтожать их.
28-я легкопехотная гамбургская дивизия, где доблестно воевал господин Эрвин X. в составе армии фельдмаршала фон Манштейна, взявшей Севастополь, летом 1942 года прибыла под Ленинград с заданием — решительным штурмом овладеть городом. Тогда я впервые увидел значок этой дивизии — изображение шагающего пехотинца — на касках убитых немцев.
Ленинград фельдмаршал фон Манштейн не взял, но его армия ликвидировала наш почти удавшийся прорыв к осажденному городу в районе южнее Синявино. Тогда, в августе-сентябре 1942-го, здесь шли жесточайшие бои и вновь погибла наша многострадальная 2-я ударная армия. Однако и у фон Манштейна почти не осталось войск. В эти дни господин Эрвин X. впервые противостоял мне. Мы и позже, в 1943 году, занимались аналогичным делом: стреляли из пушек или отбивали из пулеметов атаки. В 1944 году с трудом, ценой многих жертв, отжав господина Эрвина X. и его друзей от Ленинграда, мы приперли их к берегу Балтийского моря в Курляндии, в районе Либавы, где они яростно сопротивлялись до конца, до капитуляции.
После войны господин Эрвин X. провел три года в Сибири на лесозаготовках.
— Да, было плохо. Многие умерли. Но я выжил. Я был спортсмен и это помогло!

Потом — возвращение домой, в родной Мюнхен, учеба в Академии художеств, и теперь он занимает хороший административный пост в баварской столице. Я — его гость, и он принимает меня. Он холодно вежлив, но в каждом его взгляде и движении я ощущаю плохо скрытое презрение. Если бы не служебные обязанности, он вряд ли стал бы разговаривать со мной. Истоки презрения господина X. к русским — в событиях военных лет. Он довольно откровенно говорит обо всем.
— Что за странный народ? Мы наложили под Синявино вал из трупов высотою около двух метров, а они все лезут и лезут под пули, карабкаясь через мертвецов, а мы все бьем и бьем, а они все лезут и лезут... А какие грязные были пленные! Сопливые мальчишки плачут, а хлеб у них в мешках отвратительный, есть невозможно!
— Господин X., — говорю я, вспоминая наши ожесточенные артподготовки 1943 года, когда часа за два мы обрушивали на немцев многие сотни тысяч снарядов, — неужели у вас не было потерь от нашего огня?
— Да, да, — отвечает он, — барабанный огонь (Trommel Feuer), это ужасно, головы поднять нельзя! Наши дивизии теряли 60 процентов своего состава, — уверенно говорит он, статистика твердо ему известна, — но оставшиеся 40 процентов отбивали все русские атаки, обороняясь в разрушенных траншеях и убивая огромное количество наступающих... А что делали ваши в Курляндии? — продолжает он. — Однажды массы русских войск пошли в атаку. Но их встретили дружным огнем пулеметов и противотанковых орудий. Оставшиеся в живых стали откатываться назад. Но тут из русских траншей ударили десятки пулеметов и противотанковые пушки. Мы видели, как метались, погибая, на нейтральной полосе толпы ваших обезумевших от ужаса солдат!

И на лице господина Эрвина X. я вижу отвращение, смешанное с удивлением — чувства, не ослабевшие за много лет, прошедших со дня этих памятных событий. Да, действительно, такое было. И не только в Курляндии. Я сам до сих пор не могу представить себе генерала, который бездарно спланировал операцию, а потом, когда она провалилась, в тупой злобе отдал приказ заградотрядам открыть огонь по своим, чтобы не отступали, гады!
Действия заградотрядов понятны в условиях всеобщего разлада, паники и бегства, как это было, например, под Сталинградом, в начале битвы. Там с помощью жестокости удалось навести порядок. Да и то оправдать эту жестокость трудно. Но прибегать к ней на исходе войны, перед капитуляцией врага! Какая это была чудовищная, азиатская глупость! И господин Эрвин X. откровенно презирает меня, сводит до необходимого минимума контакты со мною, не провожает меня в аэропорт, поручив это шоферу такси. Однако общение с господином Эрвином X. и мне, мягко говоря, не доставляет удовольствия. Я ведь сперва бросился к нему с открытым сердцем: вместе страдали, вместе мучились и умирали. А теперь я не вижу в нем ни проблеска интеллекта — одна деловитость и энергия. Мне неприятны его самоуверенность и чувство превосходства над всем, что есть в мире. Господин Эрвин X. остался таким же, каким был в сороковых годах! Испытания закалили его, ничему не научив. Какой же я был глупый идеалист тогда, в 41-м, под Погостьем — считал, что в немецкой траншее страдает эдакий утонченный интеллектуал, начитавшийся Гете и Шиллера, наслушавшийся Бетховена и Моцарта. Оказывается, это был господин Эрвин X. Да, он ничему не научился, остался самим собой, а я? А я начал прозревать и постепенно осознал, почему красноармейцы безобразничали в Германии в 1945 году. Это была месть немцам, которые много хуже вели себя на нашей земле. Но, может быть, еще большую ненависть вызывали заносчивость, наглость и высокомерие многих немецких солдат и особенно офицеров, сохранившиеся даже после войны.
Каждый раз после краткого свидания с господином Эрвином X. я с удовольствием выхожу из его кабинета и окунаюсь в атмосферу сытого и злачного города Мюнхена. Здесь когда-то начинал Гитлер, отсюда вышли многие идеи, погубившие миллионы людей... Это одна из столиц поверженной в прах и разграбленной во Второй мировой войне Германии. Сейчас он лопается от достатка и благополучия. Улицы сияют чистотой, подворотни вымыты мыльным составом. Сверкают зеркальные витрины, ежедневно старательно протираемые. А в витринах горы барахла: одежда, мебель, ювелирные изделия, еда, парфюмерия, книги, картины, музыкальные инструменты, радио- и фототовары — все, что душе угодно, и все отменного качества. Улица — гигантская выставка благополучия и процветания. Выставка товаров, которые экспонируются продуманно, красиво, со вкусом. Много талантливых голов работало над этой экспозицией, и она завораживает, мешает видеть что-либо другое и целиком занимает внимание прохожих. Создается впечатление, что немцы тратят уйму свободного времени на упоенное созерцание своего благополучия. Цель устроителей этой выставки — подчинить и подавить прохожего, — безусловно, успешно решена. Лишь дня через три я привыкаю к воздействию витрин, и блеск изобилия надоедает мне. Теперь лишь что-то из ряда вон выходящее способно удивить меня. Вот по воздуху летят какие-то радужные шары — большие и маленькие, высоко и низко. Гляжу — на балконе второго этажа сидит здоровенный плюшевый медведь и пускает мыльные пузыри. Оказывается, это реклама магазина игрушек. Вот приехала громадная телега с яблоками, и толстая немка в национальном пестром костюме начинает раздавать их прохожим. Так, даром — для рекламы, что ли? Немцы чинно становятся в очередь и, скаля хорошо начищенные зубы, берут по одному-два яблока. Ни давки, ни гама.
Толпа гладкая, сытая, отутюженная, излучающая здоровье и самодовольство. Много инвалидов — кто с костылем, кто с палкой. Они тоже сытые, ухоженные, не свихнувшиеся, не спившиеся. Один, без ног, ампутированных почти до пояса, заезжает колесом своей удобной тележки-кресла в газон и зовет меня.
— Перевезти, что ли, через улицу?
— Нет, только назад, данке.

Выезжает из газона, нажимает кнопку, и его тележка мчится вдоль по тротуару, обгоняя расступающихся прохожих. Все портативно, все надежно, все электрифицировано. А я вспоминаю Ваську из 6-й бригады морской пехоты. Бригада вся полегла в 41-м, а Васька уцелел, но потерял обе ноги. Он соорудил ящик на четырех подшипниках и занимался сбором милостыни, подставив для этого морскую фуражку. Сердобольные прохожие быстро наполняли ее рублями и трешками. Тогда Васька напивался и с грохотом, гиканьем и свистом врезался в толпу, поворачиваясь на ходу то спиной, то боком вперед. Происходило это в пятидесятые годы на углу Невского проспекта и улицы Желябова, у аптеки. Тоскливо было мне и стыдно. Зашедши в аптеку, я услышал, как провизорша, красивая и молодая, вызывает милицию, чтобы та убрала смутьяна. Неужели ей не дано понять, что Васька положил свою молодую жизнь за нее, что она не сгорела в гетто только потому, что Васька не пожалел своих ног, а те, кто был с ним, своих голов? Потом Васька исчез...
В те годы добрая родина-мать собрала своих сыновей — героев-инвалидов, отдавших свое здоровье во имя Победы и отправила их в резервации на дальние острова, чтобы не нарушали красоты столиц. Все они тихо умерли там. [На Валааме самым страшным местом в интернате считался бывший Никольский скит, расположенный на отдельном островке. Там содержались люди, потерявшие разум и память, а также «самовары»: бывшие солдаты-инвалиды без рук и ног. Санитары выносили их «погулять» – развешивали в корзинах на ветвях деревьев. И были случаи, когда их «забывали» там на ночь. В холодную погоду, бывало, люди замерзали.]
А по сытому и злачному городу Мюнхену ходят толпы сытых довольных жителей, среди них — умытые, обихоженные и довольные инвалиды. Кто-то из них тогда, в 41-м, бросил роковую гранату под Васькины ноги. Всего у них много, но жизнь напряжена, как натянутая струна. На лицах мужчин одержимость: они поставили перед собой задачу (какую, я не знаю) и неуклонно выполняют ее. Сильный народ. Работают как звери. Точно, аккуратно, со знанием дела, с сознанием долга. Считают плохую работу ниже своего достоинства. Не выносят беспорядка, халтуры. Нередко видишь усталых, посеревших людей, продолжающих трудиться поздно вечером... Но жадны и расчетливы беспредельно. На улицах много певцов, музыкантов. Чувствуется, что многие из них профессионалы, не нашедшие работу. Поют и музицируют прекрасно. Прохожие слушают, восхищаются... и ничего не бросают в шапку, лежащую перед музыкантом.
Поздно ночью, когда ветер гнал мокрый снег по опустевшей, но сияющей огнями улице, я услышал звуки флейты. То была бетховенская «Элиза» — мелодия, сотканная из нежности. В дверном проеме сидел музыкант в темных очках, сгорбленный, посиневший от холода, а рядом что-то шевелилось. Я увидел закутанную в ватное одеяло маленькую собачку. Голова ее преданно лежала на колене хозяина, а во взгляде черных глаз была почти человеческая тоска, страдание и безнадежная усталость. Дальше, под аркой городских ворот, разместилась компания чудовищно грязных бородатых парней. Их спутницы пили вино из больших бутылок, сидя прямо на тротуаре. Все они что-то орали, а собаки их, столь же грязные, огрызались на подстриженных, причесанных, чопорных пуделей и болонок, прогуливаемых благопристойными гражданами. Кто они, эти парни? Не знаю. За углом ко мне подошла очаровательная девочка лет 15, прилично одетая и чистенькая.
— Пойдемте со мной, я покажу вам тысячу и одну ночь!
— Помилуй, девочка, я гожусь тебе в деды!
— Тем более вам будет интересно! Пойдемте, папаша! (Vati)

У ночного кафе бродят виляющие толстыми задами наркопеды.
Из ярко освещенных, переливающихся всеми цветами радуги дверей несется оглушительная, ритмичная музыка. Это зал игровых автоматов. Захожу. Тут и морской бой, и охота на диких зверей, и автогонки, и просто рулетка. Все гремит и сверкает. В углу натыкаюсь на муляж — голую бабу, сделанную со сверхъестественной точностью, — как живая! С улыбкой она приглашает жестом войти в дверь. А там, оказывается, секс-шоп. Похабель во всех видах: картинки, диапозитивы, журналы, киноленты. Тут по сходной цене вы можете купить резиновую надувную девочку, которая все умеет и все может и которая снабжена переключателем на 120 и 220 вольт... Опустив марку в щель автомата, вы получаете 5 минут цветной, озвученной порнографии — суперсекс, вдвоем, втроем, вшестером, сверху, снизу, через голову и даже на мотоцикле. У меня шевелятся остатки волос на голове, сердце бьется, становится худо и отвратительно... и я с уважением вспоминаю нашу советскую власть, которая за такое сажает в тюрьму, без разговоров и надолго!
...

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Эта рукопись возникла в основном осенью 1975 года. В нее были добавлены дневники боев 311 с. д., написанные в 1943 году и глава «Сон» — 1945 года. Еще несколько незначительных подробностей в разных местах добавлены позже. В целом же эти записки — дитя оттепели шестидесятых годов, когда броня, стискивавшая наши души, стала давать первые трещины. Эти записки были робким выражением мыслей и чувств, долго накапливавшихся в моем сознании. Написанные не для читателя, а для себя, они были некой внутренней эмиграцией, протестом против господствовавшего тогда и сохранившегося теперь ура-патриотического изображения войны.
Прочитав рукопись через много лет после ее появления я был поражен мягкостью изображения военных событий. Ужасы войны в ней сглажены, наиболее чудовищные эпизоды просто не упомянуты. Многое выглядит гораздо более мирно, чем в 1941 — 1945 годах. Сейчас я написал бы эти воспоминания совершенно иначе, ничем не сдерживая себя, безжалостней и правдивей, то есть, так как было на самом деле. В 1975 году страх смягчал мое перо. Воспитанный советской военной дисциплиной, которая за каждое лишнее слово карала незамедлительно, безжалостно и сурово, я сознательно и несознательно ограничивал себя. Так, наверное, всегда бывало в прошлом. Сразу после войн правду писать было нельзя, потом она забывалась, и участники сражений уходили в небытие. Оставалась одна романтика, и новые поколения начинали все сначала...
Большинство книг о войне советского времени не выходит за пределы, определенные «Кратким курсом истории ВКПб». Быть может, поэтому они так похожи, будто написаны одним автором. Теперь в военно-исторической литературе заметен поворот к созданию правдивой картины военных лет и даже намечается некая конфронтация старого и нового. Своими воспоминаниями я вовсе не стремился включиться в эту борьбу, а просто хотел чуть-чуть приподнять завесу, скрывающую темную сторону войны и заглянуть туда одним глазом.
Всесторонний анализ того, что там скрыто, мне не под силу. Для этого нужен человек, обладающий абсолютным знанием фактов и мощным интеллектом, профессионал, а не любитель. Человек масштаба Солженицина, ибо война не менее, а, может быть, более сложна, чем ГУЛАГ.
В этой рукописи я решал всего лишь личные проблемы. Вернувшись с войны израненный, контуженный и подавленный, я не смог сразу с этим справиться. В те времена не было понятия «вьетнамский синдром» или «афганский синдром» и нас не лечили психологи. Каждый спасался, как мог. Один пил водочку, другой, утратив на войне моральные устои, стал бандитом... Были и такие, кто бил себя в грудь кулаками и требовал мат матки-правды. Их быстро забирали в ГУЛАГ для лечения... Сталин хорошо знал историю и помнил, что Отечественная война 1812 года породила декабристов...
Я спасался работой и работой, но когда страшные сны не давали мне жить, пытался отделаться от них, выливая невыносимую сердечную боль на бумагу. Конечно, мои записки в какой-то мере являются исповедью очень сильно испугавшегося мальчишки...
Почти три десятилетия я никому не показывал эту рукопись, считая ее своим личным делом. Недавно неосторожно дал прочесть ее знакомому, и это была роковая ошибка: рукопись стала жить своей жизнью — пошла по рукам. Мне ничего не оставалось делать, как разрешить ее публикацию. И все же я считаю, что этого не следовало делать: слишком много грязи оказалось на ее страницах.
Война — самое грязное и отвратительное явление человеческой деятельности, поднимающее все низменное из глубины нашего подсознания. На войне за убийство человека мы получаем награду, а не наказание. Мы можем и должны безнаказанно разрушать ценности, создаваемые человечеством столетиями, жечь, резать, взрывать. Война превращает человека в злобное животное и убивает, убивает...
Самое страшное, что люди не могут жить без войны. Закончив одну, они тотчас же принимаются готовить следующую. Веками человечество сидело на пороховой бочке, а теперь пересело на атомную бомбу. Страшно подумать, что из этого получится. Одно ясно, писать мемуары будет некому...
Между тем, моя рукопись превращается в книгу. Не судите меня слишком строго...
СПб., 2007

[Николай Никулин - 7 апреля 1923 — 19 марта 2009, Санкт-Петербург) —искусствовед, профессор, писатель-мемуарист. Член-корреспондент hоссийской академии художеств, ведущий научный сотрудник и член Учёного совета Эрмитажа, Был 4 раза ранен, контужен. С ноября 1941 года до четвёртого ранения в августе 1944 года постоянно находился на передовой (с перерывами на лечение ран). Закончил войну в Берлине в звании гвардии сержанта. 28 мая 1945 года был награждён орденом Красной Звезды, но даже под конец своих дней остался послушным русским рабом с пропагандой в башке, так и не сумевшим достичь уровня мышления цивилизованных европейцев. Ну а в 2007 году не знать про "Ледокол" - документально-публицистическую книгу Виктора Суворова (В. Б. Резуна) 1989 г. - это моветон.]

НЕМЕЦКИЙ СНАЙПЕР НА ВОСТОЧНОМ ФРОНТЕ 1942-1945 - часть 1

НЕМЕЦКИЙ СНАЙПЕР НА ВОСТОЧНОМ ФРОНТЕ 1942-1945
Josef Allerberger (24 декабря 1924, Штирия, Австрия – 2 марта 2010. пулемётчик, потом снайпер 2-го батальона 144-го горнострелкового полка 3-й горнострелковой дивизии. Являлся вторым по результативности снайпером вермахта, после Маттеуса Хетценаура, служившего в одной дивизии и в одном полку с Йозефом. Йозеф Аллербергер был награждён Железным крестом 2-го (сентябрь 1944) и 1-го (18 марта 1945) классов, Золотым знаком снайпера – 1 класса – 2 марта 1945, а также серебряным нагрудным знаком «За ранение» (17 ноября 1944))

Пролог

С сокрушительного поражения гитлеровских войск в Сталинграде началось их двухлетнее отступление, которое вовлекло солдат обеих враждующих сторон в нечеловечески напряженное противоборство. За эти два года Восточный фронт приобрел символичное значение для каждого немецкого солдата и стал сценой бессчетных человеческих трагедий.
Об этой войне написано огромное количество трудов – репортажей, исследований, воспоминаний. Но вряд ли возможно найти подходящие слова, чтобы во всей полноте «описать неописуемое», раскрыть каждодневную борьбу за выживание, весь ужас и страх, пережитый людьми с обеих сторон. Пожалуй, есть только один способ передать это хотя бы отчасти – сконцентрироваться на судьбе конкретного человека. Однако и здесь сложно четко разграничить дистанцированные, объективные размышления военного историка и симпатизирующий взгляд биографа, увлеченного человеческой сущностью своего героя.
В центре этой книги стоит снайпер – представитель той категории солдат, которая вызывает смесь восторга и отвращения. В историографии войны зачастую забывается и замалчивается, что именно выдающиеся подвиги и героизм снайперов спасали жизни многим из их товарищей. В восприятии большинства на первый план выходит то, с каким ужасающим хладнокровием эти бойцы убивали своих жертв. Среди других солдат редко встретишь тех, кто после войны был бы обречен жить с осознанием, что на его совести так много человеческих жизней. Причем жизней не обезличенных, а конкретных людей, на которых они смотрели в оптический прицел, прежде чем нажать на спусковой крючок. Почти все снайперы молча носят это осознание в себе до конца своей жизни. Эти люди не из тех, кто будет распространяться о пережитом.
Только 50 лет спустя один из лучших немецких снайперов решился нарушить молчание и в длинных беседах с биографом рассказать ему свою историю войны. Читая эти исключительные страницы об армейской службе немецкого снайпера, мы можем на некотором отдалении увидеть настоящее лицо войны или, по крайней мере, то, какой она выглядела глазами солдата пехоты, сражавшегося на фронте.
Неизбежно, что по прошествии столь долгих лет, многие из воспоминаний потеряли былую отчетливость, и только самые драматические эпизоды сохранились в памяти с былой яркостью. Биографу пришлось собирать по частям эти обрывки информации, чтобы составить из них связный и читаемый рассказ. Естественно, что в ходе такой работы особенно важным было заполнить все белые пятна, для чего биографу пришлось выступить также в качестве исследователя – историка.
Еще одну из проблем, возникшую у биографа в ходе работы, можно прекрасно выразить немецкой поговоркой: «Победитель прав всегда, проигравший – никогда». В то время как выдающиеся мастера меткой стрельбы русских и их союзников чествуются, как герои, немецкие снайперы даже в их собственной стране оцениваются, как грязные убийцы. По этой причине главного героя данного исследования нужно было защитить, изменив его имя. Также и многие другие имена на страницах этой книги вымышлены. Но все события, изложенные здесь, подлинные.
Йозеф до войны был плотником из небольшой деревушки около Зальцбурга. В первые дни июля 1943 года он оказался вовлеченным в нарастающий вихрь событий на Восточном фронте. Соответственно, до окончания войны в мае 1945 года его жизнь стала вертеться вокруг его товарищей из 2-го батальона 144-го горнострелкового полка 3-й горнострелковой дивизии. Солдаты этого подразделения преимущественно были набраны в альпийском регионе. Подобная этническая общность, без сомнения, стала одной из главных причин их высокого боевого духа, примеры которого можно будет не раз увидеть в ходе дальнейшего повествования.
Суровая зима сжимала солдат Восточного фронта своими ледяными руками. Холод ощущался физически. Десятки тысяч солдат из 6-й немецкой армии в Сталинграде были принесены в жертву без надежды на спасение. Это произошло по причинам, которые и сегодня выглядят сомнительными. Поражение немцев в Сталинграде стало мощным поворотным моментом в судьбе Вермахта, который до этого достигал очень значительных успехов. Наступление, которое привело гитлеровскую армию к такой катастрофе, осуществлялось энергично, но без достаточного планирования. В результате противоборство переросло для немцев в оборонительную войну, которая закончилась в Берлине с красным флагом Советской армии, реющим над крышей Рейхстага. Этот флаг стал предвестником грядущего пятидесятилетнего разделения нации. Германия перенесла свой Судный день среди руин ее городов и культурных достижений.
3-я горнострелковая дивизия, которая находится в центре данной работы, сражалась на юге Сталинграда зимой 1942/43 годов. С уничтожением 6-й армии она оказалась беспомощной при дальнейшем зимнем наступлении русских. Противостоя численно превосходящему противнику, с величайшими усилиями и неся неописуемые потери в людях и технике, эта дивизия смогла вырваться из окружения. Лишь благодаря этому ее бойцы избежали судьбы, постигшей их товарищей в Сталинграде. После свирепых боев в районе Миллерово и прорыва на соединение с новой немецкой линией обороны в Ворошиловске, 144-й горнострелковый полк сократился до четверти от своей регулярной боевой численности.
Около Ворошиловска полк закрепился. В последующие шесть месяцев в него поступала новая материальная часть, а численность бойцов была восстановлена за счет новобранцев. Если сравнивать с битвами, через которые 144-й полк прошел зимой, то здесь он имел дело не более чем с мелкими перестрелками и беспокоящим огнем противника. Кроме этого, лишь иногда случались столкновения между боевыми патрулями и позиции полка изредка подвергались артобстрелам. Но зато постоянной была угроза со стороны русских снайперов, чьими жертвами в основном становились только что прибывшие в полк неопытные новобранцы. Из-за недостатка в тяжелых пехотных орудиях немцы оказались в немалой степени беспомощными перед лицом этого феномена. Лишь в крайне редких случаях им удавалось засечь позицию русского снайпера и выстрелить по нему из средних пехотных орудий, таких как минометы, пулеметы и легкие противотанковые пушки.
Было очевидно, что полку требуются собственные снайперы.

Глава 1. ПЕРЕСТУПИТЬ ЧЕРТУ

Солнечное летнее утро на Восточном фронте только начинается. В сыром рассветном воздухе ощущается пряный запах земли и травы. Но снайпер не обращает внимания на природу вокруг, он не может себе позволить сейчас отвлечься на это. Все его чувства напряжены. Он напоминает хищника, выслеживающего жертву. Глядя в бинокль, он снова просматривает подступы к русской линии фронта. Где-то там находится хорошо замаскированная позиция его врага, русского снайпера, который за последние несколько дней убил 9 его товарищей. Этот русский должен быть профессионалом, потому что я уже 2 дня безрезультатно ищу его позицию. Но когда пуля этого снайпера на рассвете поразила девятого стрелка, меня охватила уверенность, что я смог определить примерное направление, откуда был сделан выстрел.
Вот, наконец, и признак, который выдает врага. Внизу у края кустарника пучки травы расположены как-то неестественно. Мой пристальный взгляд сконцентрировался на этой точке. Да, именно здесь он и укрылся. Я почувствовал прилив адреналина, когда распознал неясные черты оптического прицела и винтовочный ствол, на дульном срезе которого вдруг мелькнула вспышка. Оглушенный грохотом выстрела, я смог увидеть пулю, летящую в меня. Я лежал, словно парализованный, и не мог спастись. С глухим ударом пуля вошла мне прямо в середину лба, и моя голова и мысли разорвались во вспышке света.
В этот самый момент я прихожу в себя, вырываясь из глубокого сна. Мое сердце бешено колотится. У меня такое чувство, что я только что вернулся из сурового 1944-го в сегодняшний день. Медленно я заставляю себя собраться, но даже и не думаю о том, чтобы поспать еще хоть немного. Через открытое окно спальни до меня доносятся приглушенные звуки ночи и воздух, такой приятный и свежий, каким он может быть только в начале лета. Я встаю, подхожу к окну и глубоко втягиваю ночной воздух в сжавшуюся грудную клетку.
Сделав несколько вдохов и выдохов, я задерживаюсь взглядом на силуэте зальцбургских Альп, над которыми висит тревожно красивая луна. Такая же ясная, как луна, висевшая над русской степью в конце лета, когда крохотный поезд с пополнением, боеприпасами и провиантом для фронта с грохотом несся через бескрайнее пространство. Я вспомнил, как сидел у открытой двери вагона и был полон напряженного нетерпения перед приближающейся солдатской жизнью. «Мы были несчастными безрассудными желторотыми птенцами», – сказал я себе, и прошлое само ворвалось в мои мысли. Как и много раз до этого за все прошедшие годы, эпизоды из моей военной жизни сами возникали перед глазами. Некоторые из событий, происшедших пятьдесят лет назад, вставали в памяти столь отчетливо, словно они случились вчера.
Родившись в семье плотника в сентябре 1924 года, я вырос в деревне федеральной земли Зальцбург. Я провел беззаботную юность, воспитываясь на консервативных ценностях – таких как патриотизм, исполнительность, верность долгу и покорность властям. Именно то, что эти убеждения были столь глубоко в меня заложены, позволило мне принять свою дальнейшую судьбу с таким фатализмом. Я собирался во всем пойти по стопам отца и изучал ремесло плотника, чтобы в один прекрасный день самому стать во главе семейного бизнеса. Грядущую военную службу я воспринимал одновременно и как обязанность, и как честь, поскольку солдаты пользовались значительным уважением в обществе. Воинская служба рассматривалась молодыми людьми как увлекательное средство обрести жизненный опыт, дающий им новые основания для самоуважения и чувство достигнутой зрелости. Я был продуктом социальных и политических условий своего времени. Мое детство прошло под влиянием и контролем строгой идеологической политики Третьего рейха, которая культивировала чувство национального самосознания, консервативные идеалы и готовность к военной службе – особенно среди молодых людей, – преследуя свои политические цели. И это было естественным для молодого человека моего возраста пойти добровольцем в войска Вермахта, чтобы поддержать устремления своего правительства силой оружия.
Спустя почти 3 года войны, когда Вермахт шел маршем от одной победной кампании к следующей, многие молодые люди буквально боялись упустить свой шанс принять участие в боях, поскольку, согласно пропаганде того времени, последняя победа была уже на видимом отдалении. Для деревенских юношей, ничего не знавших о суровых и безжалостных реалиях войны, осенний день 1942 года, когда они заявили о своем порыве пойти на военную службу, был предметом особой гордости. Мэр произнес короткую речь о службе земле отцов и о героической борьбе против большевизма. Оркестр пожарной бригады весело играл им, и несколько красавиц из Союза немецких девушек прикрепили маленькие букеты на лацканы будущих героев. Мысль о возможности оказаться убитым или стать инвалидом не приходила в голову ни одному из них, но шесть из молодых людей, гордо позировавших для группового портрета, погибли за два последующих года. Впрочем, до этого было еще далеко. Через несколько месяцев они прибыли на службу, полные самых радужных надежд.
После окончания учебы, в январе 1943-го я, 18-летний, как почти все молодые люди из моего региона, был призван на военную службу в горнострелковые войска, базировавшиеся в округе Куфштайн в Тироле. Получив снаряжение, я и мои товарищи через 10 дней были переброшены в Миттенвальд для прохождения базовой пехотной подготовки. Через 6 месяцев изнурительных тренировок я стал пулеметчиком. За все время моей подготовки тема снайперов, как тактический аспект пехотных боев, не упоминалась вовсе. Мне довелось услышать лишь несколько уничижительных замечаний о русских снайперах и женщинах с «дробовиками», которых пулеметчики должны уничтожать решительно и безжалостно.
Подготовка была тяжелой, но проходила без суеты, какая бывает в армии в мирное время или на ранних этапах войны. Наоборот, все было сконцентрировано на подготовке молодых людей – хотя бы физической – к трудностям, с которыми они столкнутся на поле боя, и к обучению их доскональному знанию своего оружия. В частности, инструкторы, имевшие фронтовой опыт, пытались передать умения, приобретенные ими в боях. Они знали о драматически высоких потерях среди посылаемых на фронт в качестве пополнения новобранцев, которых сразу же ошеломляла ужасная реальность войны. Неожиданно открывавшаяся перед новичками безжалостная жестокость боя вызывала у многих из них неконтролируемую панику и желание убежать. Однако хотя такое поведение и могло спасти их в былые времена, в век сложных орудий войны, убивающих со значительного расстояния, подобное приводило к гибели.
Тщательные тренировки позволяли подготовить каждого к моменту встречи с врагом, но они мало помогали контролировать естественный инстинкт убегать от опасности. В последние минуты перед боем, еще до его начала, каждый должен решить для себя, сможет ли он спокойно взглянуть в лицо войны или нет. Именно тогда становится ясно, кто настоящий воин, для которого сражение – вторая натура, а поле боя – дом, где приходится вечно стоять перед выбором – убить или быть убитым. Только из такой кузницы военной реальности выходят снайперы – солдаты, которые знают, как сохранить мозг ясным, кто способен действовать на передовой в огне сражения и кто знает, как с максимальным эффектом владеть своим оружием – винтовкой с оптическим прицелом. Только такие солдаты удостаиваются имени «снайпер».
Я и мои товарищи получили назначение в 144-й горнострелковый полк, который тогда находился еще в южной части Восточного фронта около Ворошиловска. Мы оказались среди одного из последних пополнений, направляемых в этот полк для восстановления его полной численности. Но перед отправкой на фронт мы получили трехдневные отпуска. Правда, эти три дня прошли так быстро, что мы и глазом не успели моргнуть. Для многих из нас это стало последней возможностью в наших молодых жизнях повидать свои семьи и сказать: «Прощай».
Во время этой короткой встречи с родными будущее казалось неясным. Моя мать гладила меня по голове при каждой возможности и всячески старалась проявить заботу обо мне. Мой отец, солдат Первой мировой войны, прятал свое беспокойство за молчанием и упорной работой. Но вот наступил неизбежный день расставания. Когда я вошел в автобус, который должен был отвезти меня обратно в бараки Мит-тенвальда, моя мать была вся в слезах. Отец обнял меня, прощаясь, хотя не делал этого никогда раньше, и, с трудом сохраняя хладнокровие, шепнул на ухо: «Позаботься о себе, мальчик. Я больше всего желаю, чтобы ты вернулся невредимым. Но это в руках божьих». Когда автобус тронулся, я лишь один раз махнул родителям рукой и неожиданно отвернулся с застывшим выражением лица. Иначе я потерял бы самообладание, которое и без того сохранял с большим трудом.
Немцы с тревогой наблюдали, что в районе 3-й горнострелковой дивизии Красная Армия, усиленная прибывшими поставками нового американского оружия, приготовилась к крупному наступлению на Донецкий бассейн и Украину. Следовательно, каждого человека, увеличивавшего боевую численность немецких частей, в них встречали радушно. Я и мои спутники провели много дней в дороге по бесконечной русской степи в застеленных соломой вагонах для скота до того, как достигли места назначения – Донецкого бассейна. Наше прибытие в Ворошиловск совпало с началом атаки русских. Не дав нам ни малейшего шанса адаптироваться к фронтовой жизни, на следующий день после прибытия нас бросили в бой за Редькино ущелье, который оказался невероятно тяжелым и принес значительные потери. В сравнении со средним пехотинцем мне выпала по-настоящему тяжкая доля, поскольку 3-й горнострелковой дивизии [3. Gebirgs-Division - горнопехотная дивизия сухопутных войск вермахта, созданная в апреле 1938 года из 5-й и 7-й дивизий австрийской армии] до самого конца войны приходилось действовать в неестественных для подобного рода войск условиях в южном секторе Восточного фронта, всегда находясь в гуще боев. Потери в ее частях были практически невероятными. Пропорционально они были значительно выше потерь во всей остальной армии.
Донецкий бассейн с его огромными запасами угля представлял собой важный регион добычи сырья, а потому был крайне важен для обеих противоборствующих сторон. Угольные шахты с гигантской системой тоннелей не были полностью очищены от войск противника наступающими немцами. За спиной у войск Вермахта оставались целые русские части, спрятавшиеся в тоннелях, которые потом нападали на ничего не подозревавших немецких пехотинцев. В результате происходили кровопролитные ближние бои, которые могли продолжаться даже в тоннелях.
Советские войска успели энергичной атакой прорваться через немецкие линии обороны до того, как я достиг фронта. Теперь они стремились расширить занятый плацдарм. Командир 3-й горнострелковой дивизии оценивал ситуацию, как очень шаткую, а потому нанес контрудар без дальнейшей подготовки и перегруппировки своих сил. Это привело к успеху, но победа была куплена ценой огромных потерь среди пехотинцев.
Я и другие проходившие подготовку вместе со мной стрелки прибыли к месту назначения на рассвете 18 июля 1943 года. К расположению части мы подходили безмолвно. Мы были задумчивы, на наших лицах были написаны тревога и нервозность. У каждого, кто встречался нам на пути, был свой способ совладать со страхом, найденный ранее. Опытные бойцы с мрачным выражением лица жевали корки хлеба, или курили, или просто заставляли себя собраться так, что на их лицах не отражалось ни одной эмоции. Но новобранцам оказалось гораздо труднее побороть свою нервозность. Мы были напряжены и беспокойны. Многих из нас без конца тошнило. Не зная по опыту о том, что должно произойти дальше, я воспринимал странные сцены происходящего, отчетливо ощущая страх. Я не мог даже есть, мой желудок восставал против любой пищи, а тело потрясывалось, как желе. Я не мог сдвинуться с места. Но в этой критической ситуации мне повезло. Командир моего отделения был очень опытным и закаленным в боях человеком, но при этом он со вниманием и сочувствием относился к новичкам, попавшим в его часть. Он увидел, насколько я испуган, и сказал мне, стараясь ободрить:
– Дыши глубже, парень. Думай только о своем пулемете и стреляй, как тебя учили. Будь внимателен ко мне и моим приказам. Я забочусь о своих ребятах, и если тебе придется действительно туго, я буду с тобой. До сих пор я вытаскивал свою часть из любой передряги. Мы не бросим никого из своих.

Сочетание еще сохранявшейся во мне юношеской наивности и доверия, которое сразу вызвал у меня командир нашей группы, позволило мне найти в себе силы, чтобы преодолеть тревогу, собраться. Это и помогло мне выстоять среди событий, сопровождавших мое боевое крещение.
Было почти 5.00, когда горные стрелки начали контратаку. Она началась с огня немецкой артиллерии, размещавшейся позади позиций, занимаемых мной и другими солдатами. Стрелкам было отлично видно, как на местности перед ними с глухим, тяжелым звуком от земли отрывались огромные комья, взмывая фонтанами в чистое утреннее небо. Мне было неприятно слышать эти абсолютно новые для меня звуки, смешивающиеся с бесконечным грохотом выстрелов и воем шрапнели. Я и другие стрелки припали к земле на своих позициях и с замиранием сердца ждали приказа идти в атаку.
Артподготовка продолжалась около 20 минут. Когда орудия затихли, я неожиданно уловил странный звук. Это по-звериному орали раненые русские. Приказ к атаке раздался, когда ужас все сильнее стал нарастать внутри меня. Все напряжение и нервозность неожиданно трансформировались в одно сплошное движение вокруг. Вихрь боя, начавшегося так кроваво, начал затягивать в свою воронку и немецких пехотинцев. Внезапно на наших позициях стали взрываться русские гранаты. Как только я вскочил, сразу услышал жужжащий звук, за которым последовал разрыв. Справа от меня товарищ, молодой парень-ровесник из Берхтесгардена, изучающе смотрел на свою разорванную форменную куртку, через дыру в которой с каждой секундой все сильнее и сильнее вываливались его кишки. После нескольких секунд шока этот парень начал истошно орать, пытаясь запихнуть свои кишки обратно. Мне хотелось помочь ему. Я опустил свой пулемет, но командир отделения тут же ударил по спине и заорал: «Вперед! В атаку! Ему не помочь. Прикрывай огнем своих товарищей!».
Когда я вышел из оцепенения, раненый неожиданно затих, со странным застывшим взглядом опустился на колени и рухнул головой на землю. Но я был уже в 20 метрах от него и не видел этого. Мысли улетучились у меня из головы, меня направляла примитивная воля выжить. Смерть, ранения и страх потеряли былое значение. Мое сознание сузилось до стрельбы, перезарядки оружия, бросков вперед, поисков укрытия и наведения пулемета на врагов. Я превратился в животное, борющееся за свою жизнь. За время боя не на жизнь, а на смерть наивный молодой человек превратился в воина в исконном понимании этого слова. Смесь страха, крови и смерти подействовала на меня, как наркотик, который, с одной стороны, опьяняет, но, с другой, угнетает, поскольку не только обозначает собой переступление черты, за которой конец «человеческой невиновности», но также уносит прочь надежды на будущее. Убийство стало ремеслом, захватившим меня. И судьбе было угодно, чтобы я достиг в нем наивысшего мастерства.
Наша группа осторожно пробиралась по кустарникам, пока не угодила в засаду. Противник прятался на расстоянии около 20 метров. Один из наших стрелков без слов упал от града внезапных автоматных очередей. В ту же секунду я ответил огнем из своего ручного пулемета, и остальные солдаты из нашей группы смогли залечь в укрытие. Затем они забросали позицию противника ручными гранатами и бросились вперед, прикрывая огнем друг друга, но враг словно испарился. Немного впереди, в густом кустарнике они нашли 4 мертвых русских, лежавших перед мастерски замаскированным входом в шахту. Убитые выглядели крайне истощенными и бледными. Вероятно, они прятались в тоннеле не один месяц.
В шахту вели свежие следы. Любопытство подтолкнуло нескольких стрелков полезть туда. С карабинами наготове они скрылись под землей. А через несколько минут я услышал глухие звуки выстрелов из глубины шахты. Вскоре после этого немецкие солдаты, шатаясь, вышли наружу. Они были мертвецки бледны и растеряны. Но задавать вопросы не оставалось времени. Сектор атаковала рота русских, и стрелков захватил водоворот боя.
Неослабевающее противоборство продолжалось до сумерек, которые наступили около 10 вечера. Мне казалось чудом, что я в отличие от многих своих товарищей пережил этот день. Теперь моя рота отходила обратно к позициям, откуда началась утренняя атака. Из-за недооценки сопротивления русских атаку нужно было начинать снова на следующий день. Обе стороны получили возможность перегруппироваться. Передышка использовалась на то, чтобы осмотреть и перевязать легкие ранения тех, кто остался способен продолжать воевать, а также чтобы принести на позиции провиант и боеприпасы. Сидя с коркой хлеба, банкой рыбных консервов и сигаретой, немецкие бойцы разговаривали о самых главных событиях, происшедших за день. Это стало первой возможностью для меня спросить у выживших товарищей о том, что же все-таки произошло в тоннеле. В коротких фразах, до сих пор явно пребывая в шоке от того, что они увидели, двое из выживших стрелков рассказали о невероятном случае. Но, возможно, невероятные случаи такого рода происходили на той войне каждый день.
Нащупывая дорогу в полутьме тоннеля, примерно через 50 метров они обнаружили с трудом различимую выемку в стене, откуда невыносимо воняло. Им понадобилось некоторое время, чтобы привыкнуть к темноте. И тогда перед ними предстала ужасающая картина. В углу на корточках бок о бок сидели двое русских. А неподалеку от них – тщательно законсервированные останки двух человеческих тел, лежащие на ящиках для патронов. Консервировали их, явно закоптив над огнем. В другом углу за кучей экскрементов лежали их кишки, которые уже начали разлагаться, и обгрызенные кости. Трясясь от отвращения, один из стрелков, немного умевший говорить по-русски, спросил у двоих уцелевших, что произошло.
Они ответили, что их, 35 бойцов, оставили в этом тоннеле, когда русские отступали, со строгими указаниями оставаться в укрытии и удерживать позиции до начала контратаки Красной Армии. Шел месяц за месяцем, но контратака не начиналась, и у них очень скоро закончилось все продовольствие. Офицер, остававшийся с ними, тем не менее настаивал, чтобы они следовали приказу. А когда многие солдаты стали требовать немедленного отступления, он застрелил двух самых молодых (им было всего по 16 лет), чтобы удержать остальных. Он хладнокровно убил их выстрелами в шею, а затем под дулом пистолета приказал остальным выпотрошить их, расчленить тела и коптить их над огнем. Он заставил солдат разделить печень трупов и съесть ее сырой. Следующие несколько недель они ощущали себя людьми, преступившими человеческий закон. И они даже не думали о сопротивлении офицеру, потому что их сержант и 2 младших сержанта были на его стороне и охраняли все ящики с оружием. Со временем тела были съедены, и офицер безжалостно застрелил еще одного самого молодого солдата. Через несколько дней после этого атака русских отбила тоннель, что обязало группу перейти к действию.
Пока стрелок, знавший русский, переводил остальным этот рассказ, другого немецкого солдата начало тошнить от переполнившего его отвращения. Когда он снова смог дышать, он закричал: «Вы грязные ублюдки!» – и выстрелил из своего пистолета-пулемета МР40. Им не верилось, в их глазах была паника, оба русских пристально смотрели на свои изрешеченные пулями тела, пока кровь с пеной не хлынула из их потрескавшихся, уже безмолвных губ. Их тела вздрогнули в последний раз, и жизни оборвались. «Уходим отсюда, ребята», – заорал командир отряда, и они ринулись обратно, покидая этот кошмар. Выйдя из тоннеля, они не могли надышаться свежим воздухом. Для опытных немецких пехотинцев это был всего лишь один эпизод войны. Но я был ошеломлен потоком переполнявших меня эмоций. Первый день на фронте оказался непохож ни на что из пережитого мной ранее. А если это не более чем безобидная прелюдия к порокам войны, то что же будет дальше? Но развивать мысль времени не было. Желание спать и голод брали свое. А на отдых оставалось лишь несколько часов.
В итоге на то, чтобы сломать советское сопротивление, у немцев ушло 4 дня. Им пришлось привлечь для этого дополнительную артиллерию и штурмовые орудия. Клочок покоренной русской земли стоил жизней 650 немецких солдат.
По истечении 5 дней я потерял последние остатки своей юношеской наивности. Опыт кровавых боев наложил свой отпечаток на мое лицо, так что выглядел я теперь на десять лет старше. Наша 7-я рота сократилась в численности всего до 20 человек. Из моей группы в живых остался только я и командир нашей роты. Я потерял чувство времени и не испытывал больше ни страха, ни жалости. Я стал продуктом событий, происходивших вокруг меня, движимый примитивным инстинктом выжить среди изнурительных боев, голода и жажды.

Глава 2. «ПОПЫТАЙ СВОЕ СЧАСТЬЕ, СТАВ СНАЙПЕРОМ»

22 июля борьба Вермахта за восстановление прежней немецкой линии фронта достигла результата. Но русские сражались с отчаянной смелостью. Хорошо замаскированные, они часто демонстрировали необычную практику ведения огня, стреляя только с расстояния менее 50 метров. Таким образом, практически каждый выстрел попадал в цель. Русские снайперы, в частности, порождали уверенность, что немецкие стрелки скоро будут уничтожены.
На меня давило осознание того, что моя боевая специализация была самоубийственной, как никакая другая. Стратегическая важность пулеметов неизбежно приводила к тому, что на них обрушивался яростный огонь тяжелых орудий, таких как минометы и пехотные орудия, и – особенно в подвижных боях – снайперов. В результате процент потерь среди пулеметчиков был значительно выше, чем среди других бойцов. Мне стало ясно уже в первые дни на фронте, что мои шансы выжить напрямую зависят от того, смогу ли я занять в своей роте другое место.
Когда шел пятый день участия в боях, слева от меня раздался глухой удар, и осколок снаряда вошел в мою левую руку. Я встретил ранение с холодным фатализмом, как неизбежное последствие войны. Что удивительно, рана не болела и слабо кровоточила. Я попробовал согнуть руку и успокоился: она казалась неповрежденной. Я отполз назад со своим пулеметом, извлек пачку бинтов и с помощью товарища перевязал рваную рану на кисти руки у основания большого пальца. Едва я успел закончить перевязку, как мой сослуживец закричал:
– Зеппи, посмотри, они идут. Стреляй, стреляй!
Через час, когда рота отошла от переднего края и появилось немного времени, чтобы отдохнуть, я наконец почувствовал боль. На сборном пункте, который также выполнял функцию базового склада провианта и боеприпасов, доктор с несколькими медбратьями оказывали помощь раненым. Я отправился туда, чтобы мою рану осмотрели.
Импровизированный госпиталь размещался неподалеку от полкового штаба в небольшой хате, крытой соломой. Без единой эмоции я слушал стоны, вой и крики. Запах гниющей плоти теперь не вызывал у меня тошноту. Один из медиков сортировал прибывающих в зависимости от серьезности их ранений. На плащ-палатке принесли очень молодого солдата. Сначала я посмотрел на его лицо. Из горла солдата вырывались монотонные стоны: «Я не могу сдвинуться. Боже, я не могу сдвинуться». Мой взгляд застыл на теле раненого. Оно, подобно марионетке, дергалось в конвульсиях. Сержант медицинской службы поднял принесенного солдата и обследовал его грудную клетку. Спереди на ней не было повреждений. Но между лопаток зияла рваная дыра, в которую пролезло бы две руки. Из нее виднелись осколки ребер и позвоночника. Сержант медслужбы осторожно уложил раненого обратно на плащ-палатку. Он сказал:
– Ребята, нам не помочь этому парню. Смерть для него будет самым милосердным при таком ранении. Отнесите его в сарай к священнику.

Всех безнадежных относили в сарай, где капеллан – явно ошеломленный горем – старался обеспечить смертельно раненным тот скромный комфорт, который был в его силах.
Мое ранение было оценено как несерьезное. Поэтому мне пришлось ждать в очереди, чтобы попасть к сержанту медслужбы, который со знанием дела очищал от грязи и зашивал открытые раны. За мной сидел сержант, правое предплечье которого было перевязано носовым платком, натянутым с помощью палочки, как жгут: его почти оторванная рука качалась на последних оставшихся сухожилиях, как на веревках. Он неподвижно смотрел в пол, пребывая в состоянии шока.
Прошло еще 3 часа до того, как очередь, наконец, дошла до меня. Не говоря ни слова, сержант медслужбы снял повязку, обследовал рану на наличие инородных тел, а затем продезинфицировал ее раствором сульфонамида. Обладавший огромной физической силой младший капрал медицинской службы схватил мою руку и повернулся ко мне спиной, загородив мне вид на ранение. Как только он сделал это, сержант без анестезии начал быстро и умело, счищая грязь, подрезать края раны и зашивать ее. Удерживая мою руку стальной хваткой, младший капрал сказал:
– Ори, если захочешь, это отключит твое сознание от боли.

И я почувствовал, что теряю самоконтроль, меня переполнила боль. Мои крики словно выражали все нечеловеческие испытания, пережитые мной за несколько последних дней.
На время, пока заживет рана, мне полагался отдых. Поэтому я был на 14 дней перемещен в полковой транспортный отряд вместе с другими моими сослуживцами, которые также были легко ранены. Нам было приказано выполнять несложную вспомогательную работу. В этот период полк, который понес огромные потери, перебазировался обратно в Ворошиловск на пополнение людьми и матчастью. Я, как вы помните, до войны работал плотником, и поэтому был определен ассистентом унтер-офицера по вооружению. Мне было поручено сортировать захваченное оружие и, как только пойду на поправку, чинить приклады поврежденных немецких карабинов.
Именно здесь в относительной безопасности полкового штаба я после размышлений над ситуацией твердо решил попытаться при первой же возможности избежать службы в качестве пулеметчика.
Конечно, это было знаком судьбы, что среди оружия, которое сортировал, я нашел одну-единственную русскую снайперскую винтовку. Только увидев ее, я поспешил спросить у унтер-офицера по вооружению, нельзя ли с ней попрактиковаться. У них было достаточно русских патронов, и унтер-офицер вдруг почувствовал, что перед ним именно тот человек, которому такая работа окажется по плечу. Он сказал:
– Покажи мне, на что ты способен. Возможно, ты рожден, чтобы быть снайпером. Нам нужны такие ребята, чтобы дать Иванам хорошую взбучку. Ты знаешь, в какой кошмар их снайперы превратили нашу жизнь.

Я начал практиковаться в тот же вечер. Через несколько дней стало ясно, что я прирожденный снайпер. Унтер-офицер по вооружению был впечатлен моими стрелковыми навыками. Без всяких видимых усилий я поражал со ста метров спичечный коробок, а с трехсот – деревянную коробку из-под патронов, размерами 30 на 30 сантиметров.
14 дней отдыха пролетели быстро, рана заживала, и мне пора было возвращаться в свою роту. Когда я прощался с унтер-офицером по вооружению, тот вручил мне винтовку с оптическим прицелом.
– Зепп, я разговаривал с твоим стариком, – так опытные воины называли своих командиров роты. – Он не против, если ты попытаешь счастья в качестве снайпера. Давай, мой мальчик, покажи иванам!

В первых числах августа 1943-го я возвратился в свою роту со снайперской винтовкой в руках. Когда я доложил сержанту о своем прибытии, тот без церемоний вручил мне черный знак «За ранение» вместе с наградными документами.
– Аллерберг, надеюсь, ты не думаешь, что на этом все закончилось, – сказал мне сержант. – Это было только начало. Держи свой зад поближе к земле, особенно сейчас, когда ты снайпер. А теперь иди и задай иванам хорошую трепку!

Фронт был относительно тих. Бои свелись к незначительным артиллерийским дуэлям и стычкам между отрядами, выходившими на разведку. Но при этом из-за русских снайперов каждый немецкий солдат ощущал невероятное напряжение. Очень опасным было даже просто высунуться из окопа в непосредственной близости от передовой. Вопреки всем предосторожностям русские находили себе мишени снова и снова.
В своем командире я обрел мудрого наставника, понимавшего выгоды, которые дает войскам наличие снайперов, и сокрушавшегося об их отсутствии в немецкой армии. Однако подобная точка зрения не была широко распространенной. Многие офицеры воспринимали снайперов как бесчестных, коварных убийц и отказывались использовать их. Один из офицеров 3-й горнострелковой дивизии вполне конкретно отразил такое отношение в своих мемуарах: «Каждый из этих головорезов выползает на рассвете или перед сумерками и лежит неподвижно, просматривая вражеские позиции, подобно коту над мышиной норой. И вот, из окопа на мгновение вынырнет лишь плечо или голова. Но и мгновения достаточно. Выстрел разрывает тишину. Из сведенной судорогой руки выпадает пустая консервная банка. Такова цена человеческой жизни для снайпера. Такова война!»
Здесь необходимо сделать небольшое пояснение. Находясь в траншеях, солдаты сталкиваются с необходимостью отправлять естественные нужды. По гигиеническим причинам они не могут завалить окопы экскрементами. Поэтому через несколько дней пребывания на фронте каждый немецкий пехотинец приспосабливался использовать в качестве туалета пустые консервные банки. После того, как банка наполнялась, запах, исходивший от нее, и ворчание товарищей побуждали солдат избавляться от их содержимого. Для этого нужно было выплеснуть банку за край траншеи. Неопытные солдаты при этом иногда приподнимались слишком высоко, боясь запачкать окоп. Хороший снайпер не мог не использовать такую возможность для точного выстрела и при этом не чувствовал каких-либо угрызений совести.
Впрочем, замечание в конце приведенных выше комментариев офицера вполне справедливо. Война не может быть этичной или героической. Это средство достижения политической цели через максимальное насилие, цена которого смерти, увечья и разрушения. Соответственно, нет абсолютно никакой разницы, погибнешь ли ты от пули снайпера или от осколка мины, выпущенной из миномета. И если смотреть на вещи с такой точки зрения, то говорить о чести неуместно. Тем более что при этом напрашивается вполне логичный вопрос. Кто более честен и мужественен в бою – офицер, который, к примеру, посылает целую роту в кровавую мясорубку во имя достижения какой-то стратегической цели, ради личной славы или в результате тактической некомпетентности, либо же, так сказать, «коварный», но высоко эффективный в борьбе с противником снайпер, который постоянно подвергает себя значительному риску?
Так или иначе, я избежал самоубийственного возвращения в строй пулеметчиком. Теперь я подчинялся напрямую командиру роты. К этому моменту боевая обстановка была такова, что рота занималась в основном удержанием собственных позиций. И командир позволил мне выйти на охоту в пределах района, занимаемого нашей ротой. Инстинктивно я чувствовал, с чего начинать действовать, и обошел окопы, чтобы расспросить товарищей о том, что они видели вокруг. Меня встречали с восторгом: «Наконец, у нас есть снайпер. Покажи им, на что ты способен, Зепп!». Командир группы пулеметчиков взял меня за рукав и отвел в крытую траншею. Сквозь щель между массивными бревнами, выложенными вдоль краев окопа для защиты от вражеских пуль и осколков снарядов, он показал мне позиции русских и пояснил:
– Где-то там находится снайпер. Он стреляет во все, что ему покажется подозрительным. Посмотри сюда, даже в посуде, которую мы поднимали над траншеей, есть пулевые дыры. Ты сможешь избавиться от него?

Глава 3. НЕОБХОДИМАЯ ДОЛЯ УДАЧИ

Напрягая глаза, я сквозь восьмикратный бинокль (его, подстрекая к уничтожению противника, мне выдал сержант, отвечавший за снабжение роты) всматривался в окружающую местность через небольшое отверстие между бревнами, но не мог разглядеть ничего особенного. Тогда я попросил осторожно поднять над краем окопа плащ-палатку с кепкой на ней, надеясь таким образом выследить русского снайпера. Последний оказался довольно неискушенным в своем деле и выстрелил, едва кепка показалась над краем траншеи. Я увидел вспышку на дульном срезе винтовочного ствола противника, мелькнувшую, подобно порыву ветра, из-за кучи поваленных деревьев. Теперь, когда я знал, где прятался русский снайпер, я мог, наконец, достать свой оптический прицел, который прятал до этого, чтобы блики от его линз не привлекли врага раньше времени. Так, уже первый раз выйдя на снайперскую охоту, я интуитивно почувствовал одну из важнейших особенностей своего нового ремесла. В отличие от своего противника я понимал первый закон выживания: не стрелять по цели, которую ты точно не идентифицировал. И стрелять только раз с одной позиции, а потом немедленно ее менять или становиться невидимым в ее пределах.
Мой противник оставался на своей позиции и дожидался новой цели. Это была фатальная ошибка, за которую ему пришлось заплатить своей жизнью. Я аккуратно положил перед бревнами скрученную плащ-палатку, чтобы упереться на нее, и осторожно высунул в щель ствол своей винтовки. Мне не удавалось воспользоваться своим оптическим прицелом, поскольку щель была слишком узкой. Но русский лежал всего в 90 метрах от меня, и прицелиться можно было обычным образом, используя мушку и прицельную планку.
Неожиданно я занервничал. Мои товарищи ожидали абсолютно безупречного выстрела, и я внезапно осознал, что должен впервые в жизни хладнокровно и расчетливо убить человека. Мою решимость подтачивали сомнения. У меня пересохло в горле, сердце учащенно забилось, и задрожали руки. Я почувствовал себя парализованным и неспособным нажать на спусковой крючок. Мне пришлось опустить винтовку и сделать несколько глубоких вдохов, чтобы прийти в себя. Мои товарищи стояли вокруг и пристально смотрели на меня. Я снова поднял винтовку в огневую позицию и снова почувствовал колебания.
– Хорошо, а что теперь? Задай ему взбучку, – будто издалека донесся до меня голос товарища.

И в этот миг ко мне вернулось самообладание. Будто во сне, с точностью машины мой указательный палец сам лег на спусковой крючок. Я напрягся, сделал глубокий вдох и выдох, задержал дыхание и надавил на спусковой крючок. Раздался выстрел. Из-за поднявшейся передо мной пыли я не видел, попал я или нет. Но мой товарищ, смотревший в другую щель между бревнами, закричал:
– Ты снял его, парень! Превосходный выстрел. Эта псина мертва.

Словно пожар по кустарнику, по окопам стала распространяться новость: с русским снайпером покончено.
Неожиданно раздались пулеметные очереди и винтовочные выстрелы. Кто-то закричал: «В атаку!». Изумленные столь неожиданным немецким штурмом русские стали спешно покидать свои передовые траншеи и отходить к своей основной линии обороны. Не встречая сопротивления, немецкие стрелки ворвались на оставленные позиции. Я был среди них. Мне и свидетелям моего первого выстрела хотелось увидеть его результаты. Мы подбежали к куче поваленных деревьев, за которой прятался русский снайпер.
Оказалось, что там у него было вырыто углубление, наподобие окопа, в котором теперь лежало его безжизненное тело. Голова и туловище снайпера были залиты кровью. Схватив его за щиколотки, двое стрелков вытащили его, чтобы увидеть, где именно была смертельная рана. Кровавое месиво из мозгов и осколков костей покрывало спину снайпера. В затылке русского зияла дыра величиной с кулак, так что через нее можно было заглянуть внутрь его черепа, который был пуст из-за того, что в нем все разворотило пулей. Опытные бойцы, привыкшие к подобному, перевернули его на спину, чтобы посмотреть на лицо убитого, который оказался мальчишкой, возможно, всего 16 лет от роду. Моя пуля вошла ему в правый глаз.
– Ты четко снял его, парень. И ты сделал это почти со ста метров без оптического прицела. Ты действительно хорошо сработал, Зепп, – сказал один из стрелков.

Я посмотрел вниз на свою жертву со смесью гордости, ужаса и вины. Неожиданно я почувствовал, что комок подступает к горлу, и меня вытошнило. Судорожно рыгая, я извергал наружу смесь хлеба, солодового кофе и сардин.
Хотя мне было стыдно за такое публичное проявление слабости, мои товарищи отнеслись с теплотой и пониманием к тому, что я в этот момент потерял контроль над собой. Сержант с большими рыжеватыми усами и жуликоватым шаловливым блеском в голубых глазах, который был на полторы головы выше меня и лет на десять старше, ободрил меня бодрым голосом с северогерманским акцентом:
– Тебе нечего стыдиться, мой мальчик, такое случалось с каждым из нас. И тебе тоже нужно было пройти через это. Лучше начисто проблеваться, чем наделать в штаны. А у папочки всегда есть немного горячительного для подобных случаев, – при этих словах он извлек из нагрудного кармана блестящую серебристую фляжку. – Сделай большой глоток. Так будет легче выбросить все из головы. Только смотри, чтобы остатки твоей блевоты не попали в мою флягу, иначе я оторву тебе башку.

Я с благодарностью сделал большой глоток. Протянув флягу сержанту обратно, я вдруг подумал: «Этот парень похож на викинга, только рогов на каске недостает», – и не смог сдержать улыбку, представив викинга среди горной пехоты. Но для размышлений и личных чувств не было времени, поскольку, пока мы обыскивали оставленные русскими окопы, надеясь найти полезные трофеи, советские солдаты контратаковали.
Немцы были отброшены назад так же быстро, как до этого они отбросили русских. Через час все вернулось к исходному состоянию, и каждый находился на прежних позициях. Но я сдал свой экзамен на звание снайпера, и мои товарищи всем рассказывали о моем успехе. Похвалы, посыпавшиеся на меня со всех сторон, помогли мне избавиться от сомнений в правильности того, что я сделал.
Я твердо усвоил второй урок: война – это безжалостная вещь, и тебе остается либо убивать, либо быть убитым. В бою сострадание к врагу – верное самоубийство, поскольку каждый противник, которого не убьешь ты, в следующую секунду убьет тебя. Твои шансы выжить возрастают прямо пропорционально твоим воинским навыкам и отсутствию у тебя сострадания к врагу. Этот принцип я соблюдал до конца войны. Если противник оказывался у меня на прицеле, а палец лежал на спусковом крючке, то судьба врага была предрешена – без исключений.
В тот же день я сумел застрелить еще двоих беззаботных русских солдат. Полный юношеской гордости, я сделал перочинным ножом 3 зарубки на прикладе своей винтовки. Я следовал этому ритуалу все время, пока со мной была моя русская винтовка с оптическим прицелом. Я сохранял эту самоубийственную привычку до тех пор, пока в следующем году трагически не погиб мой товарищ.
Сразу после моих первых успехов сержант сказал мне, что я должен докладывать о своих удачных выстрелах в штаб роты, каждый раз называя свидетелей своих попаданий из числа сержантского состава или офицеров. Но засчитывались только те попадания, которые я производил, стреляя в одиночку, а не во иремя общей атаки или обороны позиций. Мне пришлось завести маленькую книжечку со своим снайперским счетом, а офицер или сержант должны были подтверждать всякий раз, когда этот счет увеличивался. За каждые 10 засчитанных попаданий я награждался серебряной нашивкой размером 7 сантиметров в длину и один в ширину, наподобие тех, что были на воротниках у сержантов. Такие нашивки носились на левом предплечье. Но получение подтверждения попаданий было делом изматывающим. Некоторые из моих командиров завидовали моему успеху и отказывались ставить свою подпись. Особенно часто это случалось, если мое попадание наблюдали артнаводчики, которые в большинстве случаев оказывались молодыми офицерами, полными воинского идеализма. Они считали снайперов грязными убийцами и выражали свою антипатию, отказываясь подтверждать их попадания. Другая причина, по которой отношения между снайперами и артиллеристами были натянутыми, состояла в том, что снайперы привыкли приворовывать лучшую, нежели их собственная, униформу артнаводчиков. В частности, куртки, накидки и плащ-палатки. Я стал мастером такого неофициального приобретения офицерской униформы.
В течение последующих 14 дней мои снайперские выстрелы достигали цели 27 раз, и моя новая специализация быстро превратилась в рутину. Как новичку, мне тем не менее исключительно везло, поскольку русские снайперы избегали меня, не зная о том, что на самом деле я не являюсь профессионалом. Часть фронта, где находилась моя рота, оставалась относительно тихой. Это давало мне возможность учиться на собственном опыте и собственных ошибках. Большинство начинающих снайперов такой возможности не имели, и за свои ошибки они нередко платили жизнью.
Однако этот спокойный период вскоре закончился. 18 августа 1943 года, после того, как давление русских нарастало в течение нескольких дней, советские войска предприняли масштабную атаку на всей протяженности Донецкого фронта. Благодаря сокрушительному превосходству в численности бойцов русские смогли прорвать немецкие линии обороны, и пехота Вермахта была вынуждена оставить свои позиции.
Теперь, когда немцы перешли к обороне, им стало ясно истинное тактическое значение хорошего снайпера. Хотя я был на фронте всего несколько недель, я уже обладал решительностью и хладнокровием опытного воина. Даже в отчаянных ситуациях я держал свои нервы в узде. В боях я сражался с вдохновением, и мне сопутствовала удача, а это невозможно выработать даже во время самой лучшей подготовки. Только в настоящих боях проявляется настоящий солдат, способный контролировать свой страх и обладающий врожденными рефлексами, необходимыми для выживания.
3-я горнострелковая дивизия начала свое методичное отступление к Днепру. Обладая значительным превосходством (тридцать три полностью укомплектованных дивизии против всего десяти истощенных боевых формирований с немецкой стороны), русские штурмовали позиции Вермахта, где на каждый километр передовой приходилось всего по девяносто немецких солдат. Бреши в обороне закрывались развёртыванием вторых линий обороны и привлечением пюдей из тыловых служб. Соответственно, незадействованных частей и резервов у немцев не оставалось. В результате советский прорыв имел немедленные и крайне опасные последствия.
3-я горнострелковая дивизия оказалась в центре тяжелейших боев под Запорожьем, где два русских клина пытались прорваться и захватить немецкие войска в клещи. Однако стрелки 144-го горнострелкового полка занимали важную стратегическую позицию и, противостоя десятикратно превосходящему врагу, удерживали ее, позволяя остальным частям отступать упорядоченно и создать новую линию обороны.
В начале сентября дороги из-за проливных дождей ранней осени превратились в болото из грязи глубиной по колено. Постоянный недостаток сна, проблемы с обеспечением провиантом и боеприпасами и неослабевающее давление боев истощали последние резервы прочности немецких солдат. Такая ситуация стала типичной в конце войны. Моей роте было приказано прикрывать отступление полка. Её 60 стрелков были размещены в деревне, располагавшейся рядом со стратегически важными перекрестками, чтобы задержать продвижение передовых механизированных войск русских.
Советская разведка быстро установила численность стрелков, после чего на их уничтожение были направлены русские части. Однако оставшиеся в деревне бойцы 7-й роты были опытными солдатами. Они хорошо окопались и умели вести точный огонь лежа, благодаря чему некоторое время ухитрялись держать русских на значительном расстоянии. При этом немецкие солдаты даже выдержали огонь малых артиллерийских орудий и танков, понеся лишь небольшие потери.
В боях, подобных этому, снайперы доказывают свою доблесть. Выстрел за выстрелом я поражал свои цели с расстояния 300 метров, заставляя противника постоянно искать укрытия от моих неизменно точных попаданий. Умение пошатнуть боевой дух противника в столь отчаянной борьбе приобретало решающее значение. Опытный снайпер необязательно старается убить свою жертву, а скорее стремится попасть в туловище так, чтобы ранение оказалось предельно болезненным и враг не смог продолжать воевать. Это позволяет снайперу не только поразить максимальное количество противников в сумасшедшей неразберихе боя, но и оказать психологическое воздействие на врага.
Я не раз видел, как нечеловеческие крики раненых мной русских бойцов деморализовывали их товарищей, и советская атака резко ослабевала и прекращалась. Именно в этих боях с превосходящими силами противника я развил до совершенства свою личную снайперскую тактику. Я не обращал внимания на первые 3 - 4 линии атакующих и старался поразить в живот как можно больше бойцов, наступавших позади них. Слыша пронзительные крики раненых у себя за спиной, наступавшие в первых рядах теряли присутствие духа, и атака начинала захлебываться. В этот момент я переключал свое внимание на первые линии врага. Противников, которые находились ближе 50 метров ко мне, я убивал точными выстрелами в голову или в сердце, стараясь таким образом мгновенно вывести из боя всех, кого только мог. Тем из русских, кто находился на расстоянии больше 50 метров от меня, я, наоборот, стрелял в туловище, стремясь ранить как можно больше врагов. Когда русские обращались в бегство, особенно эффективными оказывались выстрелы, в результате которых пули попадали отступающим в область почек. В этих случаях раненые начинали буквально по-звериному кричать и выть. В результате атака нередко резко заканчивалась. Мне в подобных ситуациях порою удавалось поразить более 20 противников за несколько минут. Правда, такие попадания не увеличивали мой снайперский счет.
В течение двух дней мои действия помогали держаться нашей роте. Но ее численность продолжала неуклонно сокращаться, и нам все-таки пришлось отступить, чтобы избежать неминуемого уничтожения. На вторую ночь 7-я рота просочилась в брешь в войсках русских, которую удалось создать в сумерках. С собою немецкие бойцы унесли 13 раненых. И снова именно снайпер удерживал преследовавших их врагов на почтительном отдалении, пока на рассвете группа не достигла новых немецких линий обороны. Возможно, современный читатель еще может задуматься о какой-то этике и солдатской чести в подобных боях. Но там, в кровавой мясорубке, каждый руководствовался исключительно тем, как выжить самому и помочь выжить товарищам.
Даже после того, как 7-я рота достигла своих, ее бойцам оказалось некогда подумать о заслуженном отдыхе. С началом нового дня русские опять предприняли атаку. Она была более осторожной, и ее отражение потребовало от немцев полного напряжения усилий. На этот раз в передовой линии русского наступления вместе с пехотой шло 3 танка. Я подготовил себе хорошо замаскированную позицию среди своих товарищей и надеялся, что противник долго не сможет определить мое местоположение. Остальные немецкие пехотинцы также замаскировали свои новые окопы так хорошо, как только умели, надеясь застать русских врасплох. Но и русские, не зная, с чем они столкнутся, продвигались осторожно.
Советская пехота укрывалась за своими медленно идущими танками, которые теперь находились на расстоянии около 150 метров от немецких позиций. Первый танк, резко дернувшись, остановился, и его башня начала с жужжащим звуком поворачиваться, нацеливая пушку в направлении немецких линий обороны. Впрочем, русские еще не определили точного места нахождения противника. Башня остановилась, и через несколько секунд приоткрылся люк. Я уже держал свою винтовку в огневой позиции, и мой оптический прицел был направлен на крышку люка, приоткрытую всего на ширину двух ладоней. Оттуда осторожно высунулась голова с биноклем. Моя винтовка была нацелена на попадание с расстояния около 120 метров. Я подсчитал,'что мне нужно взять на пару сантиметров выше, чтобы пуля вошла танкисту в голову. Прямое попадание в данном случае было моим долгом, поскольку именно мой выстрел должен был стать сигналом к началу битвы. Несколько секунд я колебался, но потом мне пришла мысль, что я целюсь в командира танка, а возможно, и всей атаки. Его смерть могла решить исход всего боя. Глубокий вдох, мгновение на концентрацию, и мой палец тихо и твердо надавил на спусковой крючок. Раздался выстрел. Через оптический прицел я увидел, как кровь брызнула на крышку люка и голова исчезла в глубине танка.
Через несколько секунд разгорелся бой. Но танки не двигались. Они лишь стреляли в направлении немецких позиций, не принося им вреда. Спустя несколько минут их моторы заревели, и 3 стальных колосса отступили. Мое предположение, вероятно, оказалось правильным. Русская атака явно осталась без руководства, и когда около часа спустя противник попытался снова атаковать немецкие позиции, в его действиях не было необходимого напора и решительности. Один-единственный сделанный после тщательного прицеливания выстрел деморализовал врага, и вполне возможно, что именно он позволил выстоять немецким стрелкам.
20 сентября наступление русских остановилось. Немецкий фронт, протяженность которого к тому времени сократилась, был недостаточно прочен, но благодаря высокому боевому духу 3-й горнострелковой дивизии прорыв советских войск был предотвращен. Однако при этом 144-й горнострелковый полк потерял больше половины своих солдат. Уцелевшие бойцы были измотаны, грязны, страдали от вшей, были ранены и больны. На их лицах появились глубокие следы тех нечеловеческих испытаний, что они пережили. Фашистская пропагандистская машина цинично называла это «героическим обликом воинов Восточного фронта, выкованным в огне боев».
Что удивительно, на мне не было ни царапины. Меня донимали только вши и диарея, появившаяся в результате того, что я, как и многие из моих товарищей, долгие дни питался преимущественно солеными огурцами, которые мы находили в оставленных деревенских домах.
Дивизия использовала временную передышку в боях, чтобы укрепить новую линию обороны, Вотан-стеллунг. На новом месте солдат Вермахта охватило особое чувство, словно они оказались дома, поскольку этот район совсем недавно населяли волжские немцы, высланные сюда русскими много лет назад. И здесь – среди аккуратных маленьких деревень и небольших городов с такими именами, как Гейдельберг, Тифенбрюн и Розенберг, где все дома опрятны и убраны, а в шкафах стоит глиняная посуда, и все смотрится так, словно хозяева вернутся в любой момент – им нужно было сооружать полевые укрепления, зная, что через несколько дней или, возможно, недель на них обрушится ураган войны. Происходящее начало казаться многим дурным предзнаменованием. В душах солдат поселилось странное предчувствие того, что подобная угроза нависнет и над их собственными домами.
Пока Красная Армия готовилась к новому наступлению, 144-й горнострелковый полк получил совершенно несоответствующее обстановке скромное пополнение из бойцов, вернувшихся из отпуска или из госпиталя. Количество оружия и боеприпасов, которое они получили, также не соответствовало ожиданиям. Самыми главными задачами было убедиться, что весь сектор, занимаемый полком, очищен от противника, точно спрогнозировать, откуда начнется новая атака врага, и грамотно распределить свои собственные очень ограниченные силы. Также было важно ввести противника в заблуждение относительно силы немецких войск, высылая значительные по численности патрули.
В ранние часы утра и по вечерам я прокрадывался за пределы немецких позиций, чтобы обескураживать и приводить в смятение беззаботных солдат из русских патрулей, сокращая их численность неожиданными меткими выстрелами и обращая в бегство к их собственным позициям лишившихся присутствия духа уцелевших советских бойцов. Патрули не предполагали столкнуться со снайпером-одиночкой на таком отдалении от линий обороны, и при подобных столкновениях выстрелы снайперов на патрули обеих сторон обрушивались как гром среди ясного неба. Именно поэтому мне часто удавалось убить несколько солдат патруля, прежде чем они успевали найти укрытие или отступить на безопасное расстояние.
С первыми лучами солнца в чудесное утро конца сентября я, хорошо замаскировавшись, лежал на вершине небольшого холма, заросшего деревьями. Я просматривал артиллерийские позиции русских, до которых было около километра, когда прямо передо мной на расстоянии около 150 метров появился русский патруль. Возглавляемая очень молодым лейтенантом группа шла в едином строю. Солдаты шагали слишком близко друг к другу, на их лицах была написана беспечность. Сохраняя самообладание, я очень осторожно, чтобы не выдать свого местоположения, переместил свою винтовку на огневую позицию. Я был удивлен, видя столь неопытные действия патруля. Как всегда, я первым делом поймал в оптический прицел офицера, и у меня перехватило дыхание, поскольку по его одежде можно было предположить, что тот как-то относился к русской политической верхушке. Это выглядело крайне необычно, но на русском командире была униформа особого покроя из сукна высшего качества и превосходные ботинки из самой лучшей кожи. Ошеломленно глядя на происходящее и держа палец на спусковом крючке, я увидел, что лейтенант споткнулся о корень дерева. Расслабив палец, я наблюдал, как русский встал и достал из кармана белоснежный платок с окаймлявшей его вышивкой, чтобы вытереть руки и форму. У меня, жившего среди грязи, зловония, вшей и каждодневной жестокой борьбы за выживание, происходящее породило смешанные чувства. Это показалось мне абсурдным и в то же время вызвало тоску по мирному времени. Но война не оставляет места сентиментальности. Пощадив этот патруль, я подвергал себя и своих товарищей непосредственной опасности. Глядя через оптический прицел на то, как лейтенант тщательно отряхивает свой платок, складывает его и опускает обратно в карман, я поймал правый нагрудный карман офицера в перекрестье своего прицела. Происходящее начало напоминать некое мистическое действо. Приближающееся убийство превращалось в ритуал, наполненный поэзией неотвратимой скоротечности существования и словно пришедший из японского кодекса самураев «Бусидо».
С невероятной легкостью я ощутил, что наступил решающий момент, сконцентрировался и, внутренне улыбнувшись, нажал на спусковой крючок.
Звук выстрела нарушил рассветную тишину, и молодой офицер в шоке и еще не веря, что это произошло, уставился на дыру на своей груди, из которой брызнул маленький фонтан крови. Пока его солдаты, громко вопя, разбегались в разные стороны, лейтенант без звука упал на колени и свалился в кусты, уставившись в небо своими уже пустыми глазами. После того, как двое из его бойцов поплатились своими жизнями за попытки достать тело командира, остальные не рискнули высовываться из укрытий и отступили, так и не определив мою позицию. Но я знал, что мое собственное укрытие больше не безопасно и, подобно привидению, стремительно исчез в подлеске.
Во время своих каждодневных дальних разведок и выходов на снайперскую охоту к позициям врага я видел, что численность войск противника неуклонно растет. Мои отчеты и отчеты других снайперов стали важными фрагментами в мозаике немецких разведданных, которые позволили определить главное направление приближающейся атаки.
В 8.00 утром 26 сентября 1943 года сотни вспышек озарили горизонт на востоке раздражающим дрожащим светом. До немецких позиций докатились грохот и рев, который все невыносимее давил на уши по мере приближения. Через мгновение немецким бойцам показалось, что перед ними разверзлось жерло ада. С грохотом одного невероятного по силе взрыва на них обрушились снаряды сотен артиллерийских орудий и многозарядных пусковых установок. С неба с жужжанием посыпались осколки, и стало тяжело дышать из-за наполнивших воздух комьев земли, газа и пыли. После первой волны взрывов со всех сторон стали раздаваться душераздирающие крики раненых и покалеченных. Пехотинцы отчаянно вжались в свои окопы и стрелковые ячейки. Короткие молитвы были произнесены – шепотом или криком, безмолвные клятвы были сделаны. Солдат, которых охватила истерика, товарищи втащили обратно в окопы. И начались минуты, казавшиеся часами.
Земля дрожала от ударов и взрывов снарядов. Воздух превратился в удушливую смесь грязи, газа и металлической пыли, от которой у солдат едва не обрывалось дыхание. Вжимаясь в землю в своей ячейке, я ощущал себя беспомощным, как маленький ребенок. Я заставлял себя снова и снова бормотать «Отче наш», то и дело срываясь на отчаянные мольбы о божьей защите. «Мать твою, почему я? Боже, помоги мне выйти из этого живым! Помоги мне! Помоги! Отче наш, сущий на небесах…» Неожиданно меня оглушил страшный взрыв, и на мгновение я потерял ориентацию в пространстве. Над моим окопом пролетел огромный ком земли и какой-то темный предмет. Инстинктивно я прижал голову к коленям и сильнее вжался в дно своей ячейки. Через миг что-то глухо ударилось, свалившись в грязь рядом со мной. Я резко дернулся назад, охваченный ужасом. Это были изуродованные останки моего товарища, занимавшего соседнюю ячейку: туловище с оторванными конечностями. Осколки превратили в дрожащее кровавое месиво его грудную клетку, шею и лицо. Но его рот, который, как ни удивительно, ничуть не пострадал, вдруг начал издавать гортанные стоны и заговорил, словно из другого мира:
– Что со мной не так? Что случилось? Почему так неожиданно стало темно? Почему я не чувствую своего тела?

Искореженные обрубки его рук и ног, оторванных по самые бедра, беспомощно дергались.
– Помогите, помогите мне, пожалуйста! – слова его мольбы звучали со странным булькающим звуком.

Меня охватила паника. На грани истерики я вжался в стену окопа, чтобы не касаться изувеченного тела. Парализованный, не в силах сдвинуться с места, я не мог отвести глаз от умирающего, который пронзительно заорал:
– Я ослеп, ааа-а-а, ослеп, ааа-а-а! Где мои руки? Ааа-а! – конвульсивно дергаясь, туловище начало ворочаться в грязи.

Я подумал, что сойду с ума, и вдруг весь задрожал. Я начал мысленно орать: «Боже, дай ему умереть! Проклятие, проклятие, дай ему умереть! Ну почему он не умрет?!». Мой смертельно раненный товарищ кричал все громче, и, наконец, с диким воем «Аааааа-а-а!» искореженные обрубки туловища в последний раз конвульсивно дернулись и затихли навсегда.
Я, как загипнотизированный, не мог оторвать взгляда от окровавленного тела все те несколько минут, в течение которых старался успокоиться. Вокруг меня падали снаряды, выпущенные из танков и тяжелых минометов, но я не замечал этого.
Прошло полчаса с начала артподготовки русских – вечность для немецких бойцов, – и она закончилась. В атаку пошла советская пехота. Стал слышен нарастающий грохот траков гусениц приближающихся русских танков, который смешивался с криками наступающей пехоты. Немецким стрелкам потребовались считаные секунды, чтобы прийти в себя. Медики стали оказывать помощь тяжело раненным, а легко раненные и оставшиеся невредимыми солдаты Вермахта подняли оружие над краями окопов и начали отвечать на огонь русских. Я был почти в восторге от такой возможности сбросить напряжение. Рассвирепев и не думая об опасности, я ринулся в бой, чтобы перестать сходить с ума. Я словно освобождался от пережитого кошмара.
Час снайпера снова настал. Выстрел за выстрелом с убийственной точностью мои пули находили свою цель в рядах врага. Накал боя стал просто диким. На переднем крае русские бойцы смещались с немецкими. Ствол моей винтовки настолько нагрелся, что смазка, защищавшая оружие от ржавчины между стволом и прикладом, начала таять и стекать по пальцам. Вокруг меня взрывались снаряды, и шрапнель с воем разрезала воздух. Я инстинктивно менял свою позицию и, перепрыгивая из одного окопа в другой, быстро подхватывал боеприпасы погибших русских. Также мне приходилось следить за тем, чтобы не оказаться отрезанным от своей части.
Связь между этим наступлением русских и их прорывом в нижнем течении Днепра была неясна для простого немецкого солдата. Для меня вся стратегическая ситуация свелась к простой борьбе за выживание. Битва бушевала 8 дней, в течение которых оборона позиций и контратаки постоянно сменяли друг друга. Немецкие роты и полки неуклонно теряли численность, но не получали пополнений. На пунктах первой помощи днем и ночью шли операции, и бесконечные потоки медиков выбрасывали в мусорные ямы позади операционных палаток ведра человеческих тканей и ампутированных конечностей. Сотни солдат стонали и орали, лежа и дожидаясь врачебной помощи. Многие из них так и умирали, поскольку врачи не успевали заниматься теми, кто был безнадежен. Некоторым везло встретить смерть успокоенными морфием, но большинство умирало в одиночестве и агонии. Многих тяжело раненных, у которых не было надежды на выздоровление, прямо на поле боя убивали их товарищи. И это считалось везением, поскольку в противном случае они рисковали быть найденными врагом. Плохое обращение с ранеными – еще одна черта военных буден.
Запах пороха, пота, крови, страха и смерти витал над полем боя и навсегда проникал в умы солдат. Я, девятнадцатилетний паренек, в этой обстановке потерял свой юношеский максимализм и беззаботный взгляд на жизнь, как и многие из моих сверстников. Я принял как данность, что за мою жизнь враг должен заплатить как можно дороже, и на этом поприще развил в себе профессионализм, удивительный для столь молодого человека. Я держал свои нервы в кулаке, когда другие паниковали. Я с чрезвычайной точностью, словно хирургический инструмент, использовал свое оружие. Инстинкт выживания в бою проявился во мне настолько, что жизнь в ритме постоянного чередования обороны, поиска укрытий и атак стала моей второй натурой. Я был известен тем, что не боялся ни ранений, ни смерти. А это называется храбростью. И я обладал необходимой долей удачи. Здесь перед нами одна из загадок войны: некоторые солдаты кажутся заговоренными от смерти или увечья. Я был одним из них. Я сумел выжить вопреки тому, что всегда был в гуще самых кровопролитных событий.
4-5 октября накал боев, наконец, ослаб, благодаря чему у истощенной роты появилось несколько дней на перегруппировку.

Глава четвертая ОСОБЫЙ ДАР САМОКОНТРОЛЯ

9 октября 1943 года войска Красной Армии обрушились на остатки 3-й горнострелковой дивизии двадцатикратно превосходящими силами. В 10.00 началась обязательная артподготовка, для которой было задействовано 400 русских артиллерийских орудий и 220 многозарядных пусковых установок, выпускавших более 15 000 снарядов в час. Происходящее наполняло немецких пехотинцев ужасом, сводившим с ума. Но, когда артподготовка закончилась, они, подобно призракам, поднялись из серного пара и развороченной земли, чтобы с отчаянным мужеством защищать свои позиции. На этом примере отчетливо видно, что настоящий солдат – это самоконтроль, боевой опыт, твердость и решимость бороться до конца.
Советская атака обрушилась на немецкие позиции, словно волна прилива. Людские резервы русских казались почти неистощимыми. В то время как части Вермахта неуклонно сокращались в численности из-за недостатка пополнений, численность войск их противника без конца возрастала. Решение японцев сосредоточить свое внимание на южной части Тихого океана означало, что русские могут вывести свои многочисленные войска из Сибири и также задействовать их на западном театре боевых действий. Кроме того, в советскую армию призвали каждого мужчину в возрасте от 14 до 60 лет без каких-либо исключений. Однако многие из русских частей создавались крайне торопливо и, по сути, оказывались пушечным мясом. Под форменными куртками их бойцов оставалась гражданская одежда, а их подготовка сводилась всего к двум дням занятий, в ходе которых новобранцев едва успевали научить пользоваться стрелковым оружием. Их набор и организация были столь поспешными, что даже не каждому из них хватало оружия. Командование, подсчитав ожидаемые потери в ходе предстоящей атаки, вооружало только тех, кому предстояло быть в ее первой волне. Солдаты, следовавшие за ними, оставались без оружия и должны были подбирать его у павших. Поэтому вполне объяснимо, что такие бойцы как огня боялись быть посланными в бой, однако еще большим был страх наказания за неисполнение приказа. Советских бойцов беспощадно заставляли сражаться войска НКВД, шедшие позади них.
В этом бою я впервые увидел, как русские расстреливают своих дезертиров, а точнее, каждого, кто начинал отступать, и как они без малейшей жалости заставляют бойцов лезть напролом на хорошо обороняемые позиции. На немецкие окопы обрушивалась одна волна атакующих за другой, чтобы быть расстрелянной, подобно кроликам. В результате этого вокруг позиций горных стрелков образовались буквально стены из тел убитых и раненых русских бойцов. Новые волны атакующих были вынуждены взбираться по трупам своих павших товарищей, используя их тела как прикрытие, до тех пор, пока горы из тел не стали столь высокими, что атака сама собой начала захлебываться перед этим дьявольским препятствием.
Тогда русские бросили в атаку танки, которые поехали прямо по трупам и еще остававшимся в живых своим раненым товарищам. Гусеницы танков Т-34 с грохотом месили тела, и человеческие кости с хрустом переламывались, словно сухое дерево. Эти звуки смешивались с криками и стонами раненых солдат. Слышать и смотреть на все это было невыносимо. Бой разгорался с новой силой. Немецкие стрелки сражались как сумасшедшие, надеясь в пылу схватки выбросить из головы все увиденное. Когда у них закончились патроны, они бросились на врага со штыками и лопатами. Злоба и решимость солдат Вермахта, защищавших свои позиции, была столь сильной, что с наступлением сумерек русским пришлось прекратить атаку.
Я был прикреплен к командиру роты, и это означало, что мне все время приходилось быть в гуще боев. Расстояние между мной и противником часто сокращалось столь стремительно, что после нескольких прицельных выстрелов мне приходилось откладывать свою снайперскую винтовку и доставать пистолет-пулемет МР40, который во время подобных ситуаций у меня всегда был наготове и висел на спине. Бои такого рода неизменно оказывались очень непростыми для меня, поскольку бойцы на передовых линиях обороны очень быстро смешивались с атаковавшими, начинался ближний бой, а на расстояниях около 30 метров оптический прицел становился бесполезным и значительно сужал обзор. При этом он крепился к винтовке так, что целиться, не глядя в оптический прицел, также оказывалось практически невозможным. В подобных ситуациях снайпер всегда переживает огромный стресс. С одной стороны, он не может бросить свою винтовку с оптическим прицелом. С другой, если враги замечают его с ней, то снайпер оказывается в крайней опасности, поскольку противник тут же начинает вести по нему особо интенсивный огонь.
Когда к вечеру бой затих, выжившие немецкие стрелки не могли позволить себе расслабиться. Было очевидно, что русские вскоре перегруппируются и начнут новую атаку. У моих товарищей было лишь несколько часов на передышку до того, как возобновился штурм. На этот раз он проходил с меньшим напором, враг старался не приближаться слишком близко. И именно теперь снайперы внесли ощутимый вклад в оборону позиций своими точными выстрелами, которыми они издалека поражали цели.
Ночью с 10 на 11 октября в моем секторе русские неожиданно прекратили вести огонь. И через несколько минут повисла обманчивая тишина. Командир 7-й роты воспользовался возможностью быстро обойти позиции своих бойцов, чтобы разобраться в ситуации. На позиции пулеметчиков, которая выдавалась немного вперед относительно основной линии обороны, ему доложили о подозрительных движениях в кустах перед ней. Командир немедленно выслал патруль из 8 опытных солдат. Я сопровождал их в качестве охраны, осторожно передвигаясь ползком на расстоянии 30 метров от них. Со мной была моя снайперская винтовка, а пехотинцы патруля были вооружены пистолетами-пулеметами и ручными гранатами. Они ползли по доходившей до колена высокой траве к месту, указанному пулеметчиками, и их нервы были напряжены до предела.
Продвинувшись вперед на 300 метров, мы услышали приглушенные голоса. По сигналу командира патруля я занял хорошо маскировавшую меня позицию за несколькими росшими рядом кустарниками, установил винтовку на огневую позицию и стал просматривать местность через оптический прицел. Прямо перед собой на расстоянии 80 метров я увидел пологий склон глубокого оврага. Патруль подобрался к его краю. Командир патруля осторожно заглянул в овраг и увидел русский отряд численностью около сотни солдат, состоявший из стариков и подростков, которые сидели на земле довольно плотно друг к другу, разговаривали и курили, стремясь побороть страх и не думать о своем опасном положении. Ими руководил явно неопытный офицер. Командир патруля отполз назад и жестами объяснил ситуацию своим бойцам. Один из них подполз ко мне и рассказал, что им, несмотря на численное превосходство врага, захотелось попытаться осуществить внезапную атаку, как только начнет светать. Немецкие бойцы рассчитывали, что застигнутые врасплох русские инстинктивно обратятся в бегство и устремятся к пологому склону оврага, где я смогу перестрелять их.
Через 2 часа на горизонте забрезжили первые бледные утренние лучи. Многие из русских к этому времени уснули, их часовые боролись с усталостью и выглядели рассеянными. По знаку командира патруля каждый немецкий боец достал по три ручных гранаты и активировал их. Словно появившись из ниоткуда, 24 гранаты взорвались среди ничего не подозревавших русских. В тот же миг среди них началась абсолютная паника. Они стали разбегаться во все стороны, оголтело стреляя и попадая друг в друга. Раненые начали в ужасе орать. Немецкий патруль, находившийся над оврагом, открыл по растерянной толпе огонь из своих пистолетов-пулеметов. Точно, как горные стрелки и ожидали, русские ринулись к пологому склону оврага прямо в зону моего огня. Следуя безжалостным законам войны, я делал то, что должен был делать. Мои действия были почти автоматическими. Я целился в центр туловища и жал на спусковой крючок. Быстро прицеливался и стрелял снова и снова. Пуля за пулей с чрезвычайной точностью находили свою цель. Через несколько мгновений 5 русских лежало в траве со смертельными ранениями, остальные опешили. Я перезарядил винтовку, и вскоре было убито еще пятеро. Советские бойцы, расталкивая друг друга, понеслись назад только для того, чтобы быть уничтоженными пулями и гранатами патруля. Это продолжалось еще несколько минут, и бойня закончилась. Везде лежали трупы и раненые, орущие и умирающие русские. Без единого звука я и патруль, подобно привидениям, исчезли в полусумраке рассвета. На нас не было ни единой царапины.
Наша смелая атака подарила нашей поредевшей роте еще несколько часов передышки. Но в полдень на нас обрушилась новая свирепая атака русских. И снова немецкие стрелки сумели продержаться до вечера, сражаясь с мужеством, вызванным отчаянием. С наступлением темноты атака прекратилась. Незадолго до полуночи мы узнали, что в другом месте русские прорвали фронт и перегруппировываются, чтобы прорываться дальше в глубь немецких позиций. Для меня и моих товарищей это означало временную передышку от атак на нашем участке. К этому моменту наши потери были уже столь велики, что мы не выдержали бы еще одного дня такого же натиска советских войск. Для бойцов, изнуренных голодом, ранами и болезнями, эта отсрочка была жизненно важна. Долгие дни мы питались только солеными огурцами и яблоками, которые нашли в русских хатах. Даже обладавшие самыми крепкими желудками страдали от эффекта, производимого этой нездоровой смесью. У каждого была диарея. При этом, поскольку во время боя нет возможности сходить в туалет, а сменного нижнего белья у пехотинцев также не оставалось, каждое выпускание газов становилось рискованным. Таким образом, в штанах у некоторых немецких солдат порою разыгрывались целые драмы. В грязных трусах, неприятно пахнущие, но сплоченные бойцы начали реорганизацию своих позиций.
Наш отдых едва ли продолжался неделю. За время него мы смогли перевести дух, отоспаться, заняться личной гигиеной и восстановить свои силы нормальной пищей. В частности, важность личной гигиены нельзя приуменьшить. У Вермахта были веские основания следить за физическим состоянием своих солдат. Во время подготовки и пребывания в казармах неотъемлемым элементом обследования солдат была проверка гениталий. Капитан медицинской службы вместе с несколькими санитарами наносил неожиданные визиты в роту, и все ее бойцы должны были собраться в одном помещении, раздеться и выстроиться в шеренгу. Доктор осматривал их гениталии, проверяя их на наличие первых признаков венерических заболеваний, воспалений и микозов, которые были результатом недостаточной личной гигиены. За грязный пенис полагалось дисциплинарное взыскание, и поэтому многие бойцы, услышав, что их сзывают на медосмотр, тут же спешили привести в порядок свои члены при помощи носового платка.
Для бойцов, столкнувшихся с невозможностью поддерживать чистоту своего тела во время непрекращающихся боев, было очень важно заниматься личной гигиеной при каждой возможности. Пренебрежение к этому могло стать причиной многих недомоганий и впоследствии привести к серьезным болезням. Микозы, чесотка, вши и фурункулы – все это было частью солдатского существования. Бойцы использовали каждую возможность постирать свою одежду и избавиться от вшей. Это стало почти ритуалом, что немецкие пехотинцы осматривали друг друга и свою одежду, ища вшей и других паразитов. По двое – по трое они собирались вокруг подвешенной на проволоке свечи, установленной в жестяную крышку от коробки из-под крема для обуви. Свеча раскаляла жестяную крышку, и в нее бросали каждого найденного паразита, который погибал с тихим шипением к злорадному восторгу пехотинцев.
Через несколько дней, за которые полк смог только частично восстановить свои защитные сооружения, на немецких стрелков снова обрушился удар в полную силу нового наступления русских. И это опять означало безжалостную борьбу за выживание. Несмотря на редкие немецкие успехи и контратаки, численное превосходство русских вскоре дало знать о себе, и солдатам Вермахта под их напором пришлось оставлять позиции. Тем не менее захват немецких позиций был крайне бессистемным, и линия фронта постоянно колебалась, пока не дошло до того, что вообще не стало какой бы то ни было определенной линии фронта. Связь между немецкими частями была перерезана. Результаты боев стали неясны, и каждая часть, казалось, сражалась за саму себя. С психологической точки зрения, это была уникальная ситуация, в которой нестабильность фронта, огромное давление кровопролитных боев и постоянный страх быть отрезанным создавали огромный риск начала паники. Однако беспорядочное бегство привело бы немецкие войска к катастрофе и уничтожению, поскольку тогда враг смог бы продвигаться вперед, не встречая сколь-либо серьезного сопротивления, и целые части Вермахта оказались бы истреблены. Тем самым немецкая армия понесла бы колоссальные потери в бойцах и матчасти.
В то же время паника – это нечто глубоко человеческое. Она заложена в инстинктах и является последней возможностью спасти себя от опасности. Однако при этом паника означает отказ от организованного и сплоченного сопротивления и, по сути, кладет конец существованию военной части как таковой. И если паника охватывает основную массу бойцов, то остановить ее уже невозможно. В этом случае необходима почти сверхчеловеческая воля, чтобы остаться твердым и контролировать свое желание обратиться в бегство. Теперь, после двух дней непрекращающихся боев, которые завершались рукопашными схватками с использованием лопат и винтовочных прикладов, первые признаки паники появились и среди горных стрелков. Отдельные солдаты думали о том, чтобы сбежать с передовой, и некоторые из них, поддавшись отчаянию, действительно так поступали.
Как только панические настроения начали нарастать, офицеры и сержанты принялись усиленно бороться с ними, подавая своими собственными действиями яркие примеры мужества и воли к борьбе. Они могли предотвратить распад своей части, только руководя с передовой и сражаясь плечом к плечу со своими бойцами. В 3-й горнострелковой дивизии подобный стиль руководства был частью ее боевого характера, и это обеспечило ее выживание как сплоченного формирования до самого последнего дня войны.
Но вернемся ко мне. Среди кровавой бойни, я, завороженный ужасом происходящего, смотрел, как двое русских запрыгнули в соседний окоп, где в этот момент находилось несколько моих товарищей. Немецкие стрелки казались парализованными страхом. Но один из них все-таки инстинктивно бросился с лопатой в руках на одного из русских и рассек ему лицо. Однако другой русский мастерски владел штыком. С кошачьей плавностью движений он парировал каждую атаку оставшихся шестерых немецких солдат. Я рвался помочь своим товарищам, тщетно ища возможность точно выстрелить в клубок бойцов, схватившихся в рукопашной. Мне оставалось только смотреть, как один за другим мои товарищи были заколоты насмерть. Казалось, сама судьба отдала их на откуп мастерству и безжалостной решимости русского. Вместо того чтобы наброситься на него всем сразу, мои товарищи позволили прикончить себя по одному. Они действовали так, словно потеряли надежду выжить. И это продолжалось, пока русский не сбил с ног самого последнего стрелка и замахнулся, чтобы убить его, но я сумел остановить советского солдата метким выстрелом. Выживший немецкий боец, не до конца веря в реальность происходящего, смотрел вверх, когда прямо перед ним пуля разворотила лицо противника. Осколки костей и обрывки тканей забрызгали моего товарища, его лицо и униформу. В этот момент к нему вернулась воля к жизни, пробужденная неожиданным спасением. Выскочив из траншеи, немецкий стрелок пополз в окоп ко мне.
В этом эпизоде наглядно отразилось одно из внутренних качеств, необходимых снайперу. В значительно большей степени, нежели в способности к меткой стрельбе, он нуждается в особом даре самоконтроля, позволяющем своевременно реагировать и действовать с автоматизмом даже в ситуациях, которые кажутся безнадежными. Каким бы неотъемлемым от мастерства снайпера ни казалось умение находить цель и делать по ней точные выстрелы, но умение столь же грамотно обращаться с оружием во время пехотного боя гораздо важнее. Снайперы, обладавшие им, всегда оказывались лучшими бойцами, чем солдаты, которые были хорошо подготовлены лишь в технических и теоретических аспектах своего ремесла. Молодые снайперы, попадавшие на фронт сразу после прохождения подготовки и не имевшие опыта, всегда успевали сделать лишь около 15 или 20 выстрелов, прежде чем становились мишенью для интенсивного огня врага. Их наиболее фатальными ошибками были неловкий выбор позиции, который не позволял стремительно и незаметно ее покинуть, нежелание избегать огня противника и слишком долгая стрельба с одной позиции. На снайпера, чье местоположение заметили, всегда обрушивался огонь тяжелых пехотных орудий, таких как минометы. И если у него не было возможности незаметно скрыться, то ему оставалось лишь бежать по открытому пространству так быстро, как он только мог. Среди немецких снайперов это называлось «заячьими прыжками», поскольку в подобных случаях снайпер должен был неожиданно выскочить из своей ячейки и побежать к выбранной заранее новой позиции, делая отчаянные и непредсказуемые для врага зигзаги. Подобный бег под огнем противника требует огромной силы воли и очень крепких нервов. Неопытные солдаты обычно предпочитали оставаться на своих позициях, нежели идти на подобный риск, и в результате неизбежно погибали.
Как ни храбро сражалась 3-я горнострелковая дивизия, но части Красной Армии столь глубоко проникли в ее линии обороны на юге, что перед ней встала угроза окружения. Русские крепко вбили клин в немецкий фронт и теперь были готовы нанести решающий удар. В последний момент, как раз перед началом их завершающего штурма, 31 октября 1943 года, прибыл приказ отступать за Днепр. Однако при этом немецкая армия должна была сохранить плацдарм вокруг марганцевых шахт под Никополем, чтобы поставка их продукции в Германию продолжалась так долго, как только возможно. Этот плацдарм должна была удерживать 3-я горнострелковая и восемь других дивизий. Все они были измотаны боями и сократились до четверти от своей регулярной численности. У них оставалось лишь 3 недели на подготовку позиций и организацию обороны.
В дивизии поступило скудное обеспечение, включавшее среди прочего новую зимнюю униформу. Это были двусторонние костюмы из хлопка с толстой байковой подкладкой, состоявшие из двубортной верхней куртки и верхних брюк. Одна сторона костюмов была белой для использования в зимних условиях, а другая камуфляжной – для других сезонов. Однако первые восторги солдат, получивших эту теплую одежду, быстро угасли. Тонкая ткань с внешних сторон костюмов быстро рвалась, и подкладка начинала впитывать влагу, после чего униформа не только становилась тяжелой, но и переставала защищать от холода. В морозы мокрая подкладка даже леденела. То же происходило и с новыми кожано-войлочными сапогами. Вскоре пехотинцы столкнулись с еще одной проблемой: материал, из которого была сделана подкладка, оказался практически идеальной средой обитания для вшей, которые прятались в ней от преследований своих «хозяев». За зиму костюмы настолько наполнились вшами, что в начале весны их стирали вместе с ними. Мало того, вскоре немецкие стрелки обнаружили, что костюмы можно использовать только при «сухом» холоде, да и то, когда им не приходилось слишком много перемещаться. Дело в том, что костюмы надевались поверх полевой униформы, и когда солдаты потели, то пот не мог высохнуть быстро на толстой ткани. В результате резко увеличилось количество больных простудой и гриппом. Неудивительно, что когда в конце холодного периода дивизия начала отступать, весь ее путь был обозначен сотнями выброшенных зимних костюмов. Такие следы 3-я горнострелковая дивизия оставляла до конца войны. Пехотинцы на горьком опыте убедились, что толстое нижнее белье, накидки и плащ-палатки гораздо надежнее таких зимних костюмов.
Весной 1944-го я сумел убедить полкового портного сшить мне камуфляжную рубашку, которая надежно служила мне в течение долгого времени. Тем же способом я заполучил и легкий белый костюм для маскировки в снегу, который можно было скрутить так, что тот занимал совсем немного места и его становилось удобно носить с собой. Тонкая хлопковая ткань этого костюма не сковывала движений снайпера, даже когда намокала. К тому же, как и камуфляжная рубашка, она очень быстро сохла.

Глава 5. НЕ ПОБРИВШИСЬ, НЕЛЬЗЯ СМОТРЕТЬ В ГЛАЗА СМЕРТИ

Бои на некоторое время свелись к вылазкам патрулей и снайперов. Я каждый день выходил на охоту, чтобы создать атмосферу беспокойства в русских окопах. Для своих целей я приспособил подбитый танк, стоявший на нейтральной территории между русскими и немецкими позициями. Я залезал под него до наступления рассвета и, находясь под его защитой в течение дня, просматривал русские позиции и стрелял по ним через просвет между траками танка.
Что необычно, я использовал это укрытие в течение четырех дней, за которые увеличил свой снайперский счет на пять попаданий. На своей позиции под стальным колоссом я ощущал себя в полной безопасности, поскольку у русских не было тяжелых орудий, и вполне осознанно нарушал железный закон снайперов: не оставаться слишком долго на одном и том же месте. Но русские вскоре стали невероятно осторожны, и мне стало трудно найти цель. Тогда на пятый день я решил взять с собой наблюдателя. Выбор пал на Балдуина Мозера, тирольца, с которым я подружился несколько недель тому назад. Добираясь до восхода солнца к подбитому танку, мы не подозревали о том кошмаре, который нам предстояло пережить в ближайшие часы. Ни один из нас не чувствовал близость страшной смерти, которую судьба уготовила наблюдателю. Я был уверен в безопасности своей позиции, хотя и стрелял с нее много раз. У советских войск на этом участке фронта еще не было артиллерии, а броня подбитого танка могла защитить от всего остального. Точнее, почти от всего. Я не подозревал, что меня подстерегает гораздо большая опасность – русский снайпер, знавший свое дело так же хорошо, как и я сам.
На востоке показалось огненно-красное утреннее солнце, посылавшее свои первые лучи на бескрайнюю степь, когда я и Балдуин разместились под танком и начали просматривать позиции врага в поисках беззаботной жертвы. Балдуин поднял свой бинокль лишь немного выше, чем следовало, но слабого отблеска от его линз было достаточно, чтобы сказать русскому снайперу о том, что его противник занял свое логово. Находясь на своей хорошо замаскированной позиции, русский установил свою винтовку в огневое положение и стал внимательно ждать еще одного блика. Менее чем минуту спустя он сделал выстрел. Именно в этот момент его заметил и Балдуин, который шепнул:
– Эй, Йозеф, там, два пальца в сторону от холмика, движ…

Второй гулкий удар мгновенно последовал за первым, и позади меня раздался звук, похожий на хлопок в ладоши. Кровь и обрывки тканей забрызгали левую сторону моего лица. Я повернулся к Балдуину и увидел чудовищную гримасу у него на лице. Пуля русского снайпера отрикошетила от бинокля наблюдателя и разворотила его рот, оторвав его губы, зубы, подбородок и половину языка. Полными паники глазами Балдуин уставился на меня, из его разорванного рта со странным бульканьем вырывалась вспенившаяся кровь. Я незамедлительно отполз глубоко под танк, таща за ноги Балдуина за собой. Покинуть позицию до наступления темноты было невозможно, поскольку это означало верную смерть от рук вражеского снайпера. Поэтому мы были обречены ждать. Я ощущал себя беспомощным и не мог никак помочь своему тяжело раненному товарищу. Здесь не могли помочь ни бандаж, ни давящая повязка. Единственной надеждой на спасение для Балдуина была скорая и квалифицированная помощь профессиональных медиков. Но где ее было взять? Мне оставалось только смотреть, как обрывок языка моего друга опухал до размеров детского мячика, постепенно перекрывая его дыхательные пути. Я попытался прижать язык Балдуина к краю рта, но от этого наблюдателя начинало тошнить и ему поступало еще меньше воздуха. Его можно было спасти, только зажав его язык в какой-то цилиндр или отрезав его. И мне не оставалось ничего, кроме как смотреть на тщетную борьбу за жизнь моего товарища.
Балдуину становилось все тяжелее дышать, с каждым новым конвульсивным спазмом в его легкие попадало все больше крови. Он начал медленно задыхаться. Я пытался поддерживать его под грудь. Ощущая свою беспомощность и бесполезность, я говорил другу держаться, что он справится с этим, что скоро придет помощь. Перед самой смертью Балдуин схватил мою руку, его пальцы конвульсивно вцепились в нее, но я даже не почувствовал этого. Балдуин взглянул на меня в последний раз с неизмеримой глубиной и тоскою, и его глаза, казалось, почти исчезли с лица. Он сжал свои руки, словно хотел махнуть ими на прощание, и его тело задрожало. Затем глаза Балдуина остекленели, и тело обмякло, освободившись от мучений. Через несколько минут напряжение внутри меня вылилось в безудержные рыдания от беспомощности, страха и постоянного напряжения в борьбе за выживание.
Не имея возможности действовать, я провел остаток дня над телом мертвого друга, вынужденный также следить и за происходящим вокруг. Голова моя была пуста. В ней не осталось ни мыслей, ни чувств, словно их смыло слезами. Наконец, ко мне вернулось хладнокровие, и я почувствовал себя еще более расчетливым, жестким и безжалостным. В одно из мгновений этого дня, который казался бесконечным, я вдруг заметил, что мы с Балдуином не брились в течение нескольких дней. Развороченное лицо с окровавленной щетиной делало труп до отвращения уродливым. Это кажется абсурдным, но я в тот момент подумал именно об этом и решил, что не могу позволить себе, чтобы мой труп выглядел так же, если меня постигнет такая же судьба. И я дал себя клятву, что с этого дня буду бриться каждый день, если это только будет возможным. Я удерживал эту мысль в себе до конца дня, чтобы не думать больше ни о чем другом и спасти свою психику. И после этого я действительно сдержал свое слово, взяв за правило не смотреть в глаза смерти, не побрившись.
С наступлением сумерек я вытолкнул тело Балдуина из-под танка и под прикрытием темноты оттащил его к немецким позициям. Я доложил о случившемся командиру роты и вручил ему солдатский опознавательный знак Балдуина. Утром я вместе с еще одним товарищем вырыл могилу для погибшего друга. В степи не росло деревьев, чтобы сделать крест, и мы положили на могильный холм лишь его стальную каску. Вместе с Балдуином я похоронил еще одну часть того человеческого, что было во мне самом, и еще полнее принял беспощадные законы войны.
В ту же ночь немецкие военные инженеры заминировали подбитый танк и подвели к нему провода, которые должны были вызвать детонацию. И на следующее утро танк был демонстративно взорван. Это было сделано, чтобы русские сами не открыли по нему артиллерийский огонь, который подверг бы серьезной опасности немецкие позиции, что оказалось правильным решением, поскольку в итоге враг бездействовал еще некоторое короткое время. Однако через несколько дней началось новое русское наступление на позиции немецких стрелков, которое прошло как раз через могилу Балдуина. Гусеницы танков сровняли ее с землей, и Бапдуин стал частью бескрайней русской степи и безымянным фрагментом истории, подобно десяткам тысяч других солдат, чьи молодые жизни были отняты у них.
Атаки русских начались 20 ноября. Они осуществлялись с меньшей решимостью, нежели раньше, а потому отражать было гораздо легче. Однако несмотря на это, бои потребовали полного напряжения от бойцов Вермахта и приносили много жертв, что впоследствии серьезно ослабило силы немцев. Ночью с 24 на 25 ноября советские войска подготовились к гораздо более массированной атаке, которая вовлекла 3-ю горнострелковую дивизию в очередную безжалостную мясорубку, особенно в секторе 144-го полка. Во время подготовки русские собрали 200 танков и несколько пехотных полков. Пятьдесят из этих танков были направлены в сектор, удерживаемый 144-м полком.
В 5-00 грохот артиллерийских орудий пробудил немецких стрелков от тревожного сна. Инстинктивно они вжимались в свои ячейки. Артподготовка длилась около часа, в течение которого каждый из них оставался наедине со своим страхом. Когда над ними свистели осколки, бойцы Вермахта прилипали к земле и бормотали короткие молитвы. С первыми лучами рассвета артиллерийский огонь резко прекратился, сменившись грохотом и скрежетом огромного количества танковых гусениц. Едва ли имея хоть какое-то оружие, пригодное для уничтожения танков, немецкие бойцы собрали все свое мужество, чтобы остаться на своих позициях, на которые устремились две танковые бригады и сопровождавший их гвардейский корпус.
Танки делали первый заход в направлении позиций 144-го полка. Немецкие стрелки сосредоточили свое внимание преимущественно на русской пехоте, бойцы которой ехали на броне танков. Как только они спрыгнули с брони, мгновенно разгорелся жесточайший рукопашный бой, распространившийся вплоть до штабов 2-го батальона и 7-й роты. Во второй волне атаки русские бросили на немцев огнеметные танки. Нечеловеческий вой объятых огнем бойцов, стоны раненых и запах горелой человеческой плоти пошатнули боевой дух уцелевших солдат Вермахта. Организованное немецкое сопротивление рухнуло, но и отрезанные друг от друга группы стрелков продолжали сражаться до последнего патрона, до последнего ножа. Сотни немецких бойцов погибли в этой жесточайшей схватке, где были отброшены последние нормы военной этики. Никто не брал пленных и не щадил раненых.
В то время как восприятие огня артиллерии имело сходство с восприятием непреодолимой и неизбежной силы стихии, противостояние танковой атаке потребовало от немецких бойцов напряжения последних резервов воли и самоконтроля. Каждая клетка их тела сжималась, и внутренний голос звал убежать и спастись, когда среди тишины, наступивший после артудара, начал нарастать грохот танковых траков, к которому вскоре добавились глухие разрывы снарядов. Адреналин ударял в кровь немецким пехотинцам, их мышцы дрожали от предвкушения схватки, когда они методично готовили к бою свое оружие и гранаты.
Русские были всего в ста метрах от них, когда раздался приказ открыть огонь, и стрелки получили возможность сбросить с себя мучительное напряжение ожидания. Танки уже врезались в позиции. Я внимательно разглядывал русских бойцов, толпившихся вокруг боевых машин, стараясь выявить командиров по их обмундированию и оружию. Опытные русские солдаты, сидевшие на танках, немедленно спрыгивали с них и открывали огонь, укрываясь за своими машинами. Это замедлило атаку, но если бы они оставались на броне, я продолжал бы стрелять по ним до тех пор, пока это оставалось возможным. Я всегда заканчивал выстрелом в запасной бензобак, привешенный к танку сзади. Если выстрел оказывался удачным, то бензин стекал через вентиляционные отверстия в моторное отделение, что порою приводило к самовозгоранию двигателя и останавливало танк. Борясь за свои жизни, я и мои товарищи стреляли по каждому, кто оказывался перед дульным срезом их оружия, но русские шли напролом, не считаясь с потерями. К тому же у стрелков не было оружия против танков, и их легкие минометы оказались бесполезными против штурмовавших. Враг стремительно приближался, и уже можно было различить лица русских солдат.
Плотный огонь оборонявшихся удерживал русскую пехоту на расстоянии около сотни метров от их позиций. Но 20 танков без остановки ползли на стрелков в моем секторе с нарастающим рокотом моторов. У бойцов было наготове несколько оставшихся у них противотанковых гранат, помимо них у немецких пехотинцев были только связки ручных гранат, которые, попадая под гусеницы танка, порою могли повредить один из его траков и таким образом остановить его. Но оборонная тактика такого рода требовала значительного приближения к машинам врага. Чтобы подобраться к ним столь близко, была необходима невероятная степень самоконтроля. Стрелковые ячейки пехотинцев могли служить укрытием лишь до тех пор, пока машина врага находилась на расстоянии более 10 метров от них. Когда до танка оставались эти последние метры, стрелок должен был действовать незамедлительно, поскольку, стоило танкистам заметить местонахождение ячейки, они старались проехать по ней, чтобы сровнять ее с землей и похоронить заживо всех, кто в ней был. А так как у немецких бойцов было довольно ограниченное количество противотанковых гранат, то они выдавались самым опытным солдатам. Когда танк приближался к окопу на критическое расстояние, боец выпрыгивал из своей ячейки и бросался к танку, чтобы бросить гранату, целясь в башню, в моторный отдел или в ходовую часть. Но это удавалось лишь немногим, поскольку русская пехота делала все возможное, чтобы помешать этому. В результате моим товарищам таким способом удалось вывести из строя и остановить лишь 5 танков. Остальные боевые машины ровняли с землей немецкие позиции. Бойцы с тревогой сжимались в своих окопах и ячейках.
Я припал к земле на своей позиции, когда ко мне с грохотом и ревом стал приближаться стальной колосс. Не всем стрелкам удавалось контролировать свой страх. И теперь они выпрыгивали из окопов в надежде спастись оголтелым бегством, но огонь русской пехоты безжалостно сражал их наповал. В 30 метрах передо мной пехотинец выскочил в надежде спастись подобным образом, но затем, петляя, устремился обратно к траншее своих товарищей. Однако на полпути русский пулемет остановил его бег очередью по ногам. А на раненого уже надвигался, гремя гусеницами, Т-34. Немецкий солдат старался отползти, работая локтями и волоча за собой перебитые ноги. Неожиданно он замер на месте, концентрируя угасающие силы для последней отчаянной попытки спастись от танка. Собрав остатки самоконтроля, он позволил стальному монстру подойти на расстояние всего нескольких метров от него, а затем откатился в сторону со всей силой и скоростью, на какие был способен. Однако по воле случайности или благодаря интуиции водителя – вопрос без ответа, как часто бывает на войне – танк, подобно магниту, следовал за каждым перемещением раненого, пока тот не рухнул от боли и отчаяния.
Траки Т-34 безжалостно поехали по перебитым ногам стрелка. Тело пехотинца приняло сидячее положение, словно он хотел обнять своего механического мучителя. За секунды его конечности были отдавлены монстром. Пребывая в ужасе от разыгранного врагом спектакля, я лишь через несколько мгновений осознал, что мой товарищ, охваченный болевым шоком, не издает ни звука. Когда гусеницы поехали по его тазу, солдат оскалил зубы, как лошадь, его лицо растянулось в дьявольской нескончаемой ухмылке, побагровело и распухло, как дыня. Затем его тело буквально лопнуло. Униформа, кости и кишки смешались в месиво страшного цвета, когда грудь и голова немецкого пехотинца исчезли под танком. То, что осталось после этого, представляло собой не более чем вдавленную в землю и смешанную с грязью бесформенную и отвратительную на вид массу, которая должна была скоро впитаться в почву матери-России, не оставив о себе памяти.
Через несколько минут, к удивлению немецких бойцов, русские танки продолжили свой путь, не принимая дальнейшего участия в бою. Очевидно, было что-то не в порядке в связи между танками и пехотой, либо же советские командиры недооценили численности немцев. В любом случае, с исчезновением танков, которые теперь двигались в сторону немецкого тыла, к стрелкам вернулось их мужество, и они, исполненные желания мстить, ринулись на незащищенную русскую пехоту.
Судьба снайперов, обнаруженных противником, всегда оказывалась незавидной. Их боялись и ненавидели, а потому, заметив их, всегда обрушивали на них самый интенсивный огонь. Снайпера же, который попал в плен, ждала жестокая расправа. По этой причине я принимал меры предосторожности перед каждой атакой, чтобы быть уверенным, что я смогу спрятать свою винтовку, если это будет необходимо. На этот раз я приготовил тайник для нее под несколькими ящиками из-под боеприпасов. Как раз перед тем, как русские атакующие достигли немецких траншей, я положил свое снайперское оружие в заранее вырытую яму, а вместо него взял в руки свой пистолет-пулемет МР40.
Русские с громкими криками ворвались на немецкие позиции, и разгорелся беспощадный ближний бой. Движимые примитивным инстинктом самосохранения, бойцы противоборствующих сторон набрасывались друг на друга. Приклады винтовок глухо ударялись, раскраивая перекошенные лица. Очереди, выпущенные из пистолетов-пулеметов, превращали животы в кровавое месиво. Лопаты вгрызались в плечи и спины. Штыки и ножи пронзали тела. Среди криков, хрипов, стонов, выстрелов, дыма, пара, пота и запаха крови терялось все человеческое, даже если оно хоть в какой-то степени существовало до этого, Или именно здесь открывалось настоящее человеческое лицо? Человек, в конце концов, это всего лишь одно из позвоночных животных, всего лишь одно из звеньев дарвиновской борьбы за выживание, руководствующееся простым законом: убивать или быть убитым. И его интеллект выступает скорее как еще одно оружие, нежели как дар самосовершенствования.
Мертвый русский свалился в траншею, подобно мешку с картошкой, и своим весом придавил меня к земле. В го же мгновение вниз спрыгнул еще один советский боец, но его штык, чей удар предназначался мне, вошел в труп и завяз между ребер. За те несколько секунд, пока русский высвобождал свое оружие, я успел выкатиться из-под тела покойника и навалился на врага. Я со всей силы ударил русского ногой в пах. Глухой хруст, напоминавший звук ломающегося печенья, ясно говорил о том, что стальная подкова моего ботинка переломала лобковую кость противника. Русский повалился на спину, изогнувшись в агонии. Я схватил его за горло и большим пальцем сдавил глотку. Русский с хрипом сделал последний вдох, и его глаза едва не выскочили из орбит. Краем глаза я увидел тень над собою и инстинктивно увернулся, так что удар винтовочного приклада отрикошетил по моей каске. На мгновение ошеломленный, я откатился в сторону и закрыл лицо руками, когда враг вновь замахнулся прикладом. Но удара не последовало. Нападавший получил выпущенную в спину с близкого расстояния очередь из пистолета-пулемета. Кровь и обрывки тканей забрызгали все вокруг меня. Я вскочил как раз вовремя, чтобы увидеть как товарища, спасшего меня, другой русский проткнул штыком, который вошел прямо в почки, и тот застыл подобно соляному столбу. В овладевшей мной ярости я схватил лежавшую передо мной винтовку убитого русского и с размаху ударил прикладом в лицо солдата, убившего моего товарища, до того, как тот успел высвободить свой штык.
Охваченный яростью, я потерял чувство времени, страха и даже боли. В один из моментов боя, когда рядом со мной взорвалась ручная граната, комок грязи ударился о мое лицо, и я почувствовал резкую боль в области рта и носа. Теперь, когда бой закончился, я ощутил во рту вкус крови и понял, что все мое лицо и шея были залиты ею так, что стали липкими. Атака закончилась столь же быстро, как и началась. Небольшая кучка стрелков стояла посреди сцены кровавой бойни, которая напоминала средневековое поле боя, полное стонов, криков умирающих и мертвых солдат.
– Йозеф, старина, твоей голове здорово досталось. Дай-ка гляну! – товарищ начал осматривать мое лицо.

Правая ноздря оказалась оторванной, а в моей нижней губе было несколько небольших металлических осколков. Но не оставалось времени, чтобы поделать с этим что-нибудь прямо сейчас. К нам с криками уже приближалась новая волна русских. Немецким стрелкам пришлось спешно подхватывать оружие и боеприпасы своих павших товарищей и занимать позицию в 200 метрах от передовой, где к ним присоединились выжившие бойцы из других рот. Я был вынужден оставить свою русскую снайперскую винтовку в тайнике.
Небольшой группе, состоявшей менее чем из 20 стрелков, повезло меньше. Они не могли добраться до траншеи, занятой мной и моими товарищами, и отчаянно сражались на своей позиции, пока у них не закончились патроны. Тогда пятеро оставшихся в живых вылезли из окопа с поднятыми руками. Их под конвоем увели прочь, по пути ударяя винтовочными прикладами.
И хотя в целом ситуация выглядела безнадежной, но стрелкам удалось отделить пехоту русских от танков. Последние были уничтожены в дуэли с немецкими штурмовыми орудиями 88-й батареи. Таким образом, прорыв в немецкий тыл на их участке был ликвидирован. Уцелевшие пехотинцы услышали по радиосвязи, что два штурмовых орудия отправлены им на поддержку. С их прибытием полк должен был ринуться в немедленную контратаку, чтобы вернуть свои прежние позиции. А пока нужно было держать оборону. Обе противоборствующие стороны постарались перегруппироваться. Я теперь был вооружен обыкновенным карабином Mauser К98. Однако мой невероятный талант к точной стрельбе оставался со мной даже без оптического прицела, и я сумел, стремительно делая один точный выстрел за другим, остановить атаку патруля, который выполнял разведку боем. При этом я вел стрельбу, находясь в общей массе своих товарищей, также открывших оборонительный огонь, и это позволило мне не быть вычисленным русскими.
Едва ли прошел час, и штурмовые орудия прибыли. Немцы тут же развернули контратаку. У нас оставалось всего около 80 стрелков, способных принять в ней участие. Но, поддерживаемые двумя прибывшими орудиями, мы пошли вперед. Русские в ходе своей атаки из-за совершенного ими тактического просчета уже понесли значительные потери, и им было некем пополнить свои ряды. Неожиданное немецкое наступление вызвало у них удивление, которое можно было заметить даже со стороны. В результате советская пехота стремительно отступила на свои позиции, без боя сдав немцам захваченные рубежи. Я немедленно ринулся посмотреть, что сталось с моей снайперской винтовкой, и обнаружил ее нетронутой под ящиками из-под боеприпасов.
Немецкая атака развивалась столь молниеносно, что командир решил устремить ее дальше к советским позициям. Вновь оказавшись со своей снайперской винтовкой в руках, я начал уничтожать врагов своими быстрыми меткими выстрелами, особенно стараясь поражать их командный состав, чтобы у русских не получилось эффективной обороны. Без танков и пехотных орудий советские передовые позиции начали постепенно отодвигаться назад под напором немцев. Многие русские бойцы, считавшие, что они находятся на достаточном удалении, чтобы быть в безопасности, погибли от моих метких выстрелов. Что за ирония судьбы, ведь я стрелял из русской винтовки! В боевых ситуациях, подобных этой, маскировка совершенно не имела значения для снайпера. От него требовалось просто найти защищенную позицию с хорошей зоной ведения огня, откуда он мог бы стрелять так долго, насколько это было возможным, а затем переместиться на другую позицию, как только по нему открывали огонь или с перемещением боевых действий на другой участок.
Только после того, как атака русских была отбита, ко мне подошел сержант медицинской службы, чтобы осмотреть мои раны. Он приложил тампон к моему носу и забинтовал его, а осколки из губы извлек с помощью магнита. Раны не были серьезны, и я остался на передовой вместе со своими товарищами.
Русская линия обороны рухнула перед лицом решительной атаки немецких стрелков, и я вместе с 11 товарищами устремился в глубь позиций врага. Мы больше не встречали сопротивления и находили только мертвых и тяжело раненных русских. Но напряжение не спадало, поскольку в глубине русских позиций оставались хорошо укрепленные блиндажи, в которых нас могли поджидать солдаты противника. Тщательно прикрывая друг друга, мы подобрались к одному из блиндажей. Из него раздавались странные булькающие звуки. Один из горных стрелков закричал на русском:
– Сдавайтесь! Выходите с поднятыми руками!
Однако на это не последовало никакого ответа, и он сделал несколько очередей в глубь блиндажа из своего пистолета-пулемета МР40. При этом он не заметил никакого движения внутри, но странный звук не затих. Стрелок осторожно полез в полутемный блиндаж, в который через дыру в крыше немного проникали солнечные лучи. Едва ступив туда, он сразу громко позвал товарищей. Войдя, я был поражен страшной жестокостью увиденного. В блиндаже находились пятеро наших боевых товарищей, которых русские взяли в плен несколько часов тому назад. С бульканьем и пеной из перерезанного несколькими минутами раньше горла каждого из них лилась кровь. Обратившись в бегство, услышав звуки немецких выстрелов, русские, охранявшие пленных, решили не брать их с собой. Ноги умирающих дергались в агонии, их руки беспомощно царапали землю. Мы не могли им помочь. Казалось, что прошло слишком много времени, прежде чем страдания наших товарищей подошли к концу и тела стали неподвижными.
События, подобные этому, делали меня твердым и безжалостным. Они сеяли во мне семена ненависти, которые оправдывали убийство каждого без исключения врага, оказавшегося на прицеле моей винтовки. Подобные чувства переживали обе противоборствующие стороны. И у каждого бойца, немецкого и русского, были свои мотивы для возмездия врагу, оправдывавшие их действия на поле боя.
Мои сослуживцы также не были милосердны к пленным. Я видел, как захваченный в плен русский сержант оказался в руках немецких пехотинцев, разъяренных страшной смертью в плену своих пятерых товарищей. Они требовали от него информацию о позициях противника, его численности и планах. И их не волновало, что сержант из-за своего низкого ранга попросту не мог знать ничего этого. Они просто пользовались случаем, чтобы отомстить. Сведения, рассказанные русским, были крайне скудными и не устраивали допрашивавшего лейтенанта и помогавших ему бойцов. Они начали бить его, чтобы он рассказал больше. Конечно, он все равно не смог рассказать им о том, что они хотели услышать. Но даже если б и смог, это ничего бы не изменило. Тогда они нашли бы себе другое оправдание.
Избиение становилось все более жестоким, и допрос с пристрастием превратился в типичную пытку. Под конец одному из избивавших пленного пришла в голову идея загонять ему под ногти заточенные спички. Русский начал дико кричать от боли, но это только распаляло его мучителей. Однако вскоре появился опытный немецкий сержант, который положил этому конец.
– Прекратить эту херню! Вы не лучше иванов, – он вытащил из кобуры свой «парабеллум», приставил ствол к шее русского и нажал на спусковой крючок.

Пуля разорвала череп русского, и его мозги разлетелись в разные стороны. Увиденное пробудило совесть внутри допрашивавших. Они опустили головы, и даже лейтенант не стал отчитывать сержанта за нарушение субординации. Казалось, что звук выстрела вывел его из транса.
27 ноября 1943 года русские прекратили наступление. Немцам удалось отстоять плацдарм, но дорогою ценой. Численность 144-го полка сократилась до четверти от номинальной. Около трех недель на плацдарме царила обманчивая мирная обстановка. С наступлением зимы бои свелись к редким вылазкам разведывательных патрулей, эпизодическому ведению беспокоящего огня и незначительным перестрелкам. Но ледяной дождь, грязь и, наконец, мороз и снег лишали мужества измотанных немецких пехотинцев.
У нас практически не было питьевой воды, и пить приходилось из луж и ручьев. В результате среди бойцов начала распространяться дизентерия и желтуха. Теперь мы с крайней бережливостью стали использовать ту чистую воду, которая у нас была. На утренний туалет я и мои товарищи тратили ровно столько воды, сколько могли набрать в рот, сделав один большой глоток из фляжки. Эту воду мы держали во рту и сначала выпускали лишь немного ее, чтобы помыть руки, потом еще немного выливали в сложенные пригоршней ладони, чтобы помыть лицо, а остатками полоскали зубы и потом глотали эту воду.
Бойцы выглядели, как привидения. Еще недавно мое мальчишеское лицо теперь скорее походило на лицо сорокалетнего мужчины. Мои глаза впали в глазницы, а их выражение стало злым и жестоким, что было результатом тех бесчеловечных событий, свидетелем которых я становился каждый день. Война сделала мои черты похожими на высеченные из гранита. Мне было всего 19, но у меня было беспощадное лицо бывалого воина.
Теперь я каждый день выходил на снайперскую охоту. Мои меткие выстрелы порождали страх и тревогу на позициях русских. В то же время я возвращался к своим с важной информацией о вражеских танках, артиллерии, позициях и перемещениях войск.
Пополнения и количество боеприпасов, оружия и провианта, поступивших к немцам, были очень незначительными, в то время как русские имели возможность получать из Центральной России огромные массы бойцов и обеспечения без перебоев и не боясь, что к этому возникнут какие-либо препятствия. В результате советские войска 19 декабря смогли развернуть новое наступление на немецкий плацдарм силами десяти полных дивизий. Не имея в районе плацдарма такого опасного противника, как Люфтваффе и зенитная артиллерия, русские пикирующие бомбардировщики и истребители также внесли в атаку свою лепту. На немецкие позиции двигались бесконечные ряды танков и пехоты, и за двенадцать дней непрекращающихся боев 3-я горнострелковая дивизия была практически полностью уничтожена. В некоторых местах всего двое немецких стрелков были вынуждены защищать сто метров передовой против пятидесятикратно превосходящего количества русских. Добавим к этому, что стойкость даже самых опытных немецких бойцов оказалась подорвана напряжением постоянного и непрекращавшегося страха. 30 и 31 декабря среди немецких солдат было несколько взрывов паники, но в критической ситуации полковой адъютант и офицер по вооружению проявили отчаянную храбрость. Они объехали передовую на мотоцикле и сплотили солдат своим присутствием среди них.
Долгие дни 7-я рота держалась под непрекращающимися атаками советских войск. Постоянно меняя позиции, я старался заставить русских искать укрытие. Быстро делая выстрел за выстрелом, я снижал нагрузку, ложившуюся на моих товарищей. И только благодаря чуду я, в отличие от них, оставался невредимым под градом пуль противника. С ужасом я наблюдал, как стремительно они гибнут. Целые длинные траншеи теперь оборонялись одним или двумя бойцами. В ситуациях, подобных этой, нужно совсем немного, чтобы люди, потеряв голову, обратились в бегство. Снижение обеспечения боеприпасами, неожиданное осознание того, что ты уже несколько часов не видел ни одного дружеского лица, потеря связи со штабом, смерть офицера, отсутствие заботы о раненых, бегство товарищей – всего этого было достаточно, чтобы сломить волю бойцов. Меня также охватывало желание спастись бегством, хотя у меня было неоценимое преимущество перед товарищами: я мог свободно перемещаться в пределах сектора, занимаемого частью. Я видел облегчение на лицах товарищей, когда на короткое время оказывался в их окопе. В их возбужденных вопросах о ситуации угадывались признаки надвигающейся паники.
Однажды мне довелось оказаться в траншее, удерживаемой единственным пулеметчиком, чьи нервы разошлись и который хотел покинуть свою позицию вместе со мной, когда я уйду с нее.
– Йозеф, я пойду с тобой. Я еще не настолько сошел с ума, чтобы оставаться здесь и лишиться своей задницы. Черт, мы ведь даже не выносим раненых, и я уже не говорю о нехватке патронов и еды.

В это мгновение мы услышали бибиканье мотоцикла позади себя. Обернувшись, мы увидели капитана, который, лежа на своем мотоцикле, зигзагами мчался к нам. И в этот самый момент у других пяти последних солдат в этой части фронта сдали нервы. Эти бойцы, потеряв голову, выпрыгнули из своих окопов и помчались в направлении тыла. Офицер мгновенно оценил серьезность ситуации и, выхватив из-за спины свой МР40, дал очередь над головами побежавших солдат. Они резко остановились и в шоке уставились на офицера. Неожиданно один из них поднял свой карабин и выстрелил в офицера, но промазал. Капитан, чей пулемет уже находился в огневой позиции, взял пехотинцев на прицел и приказал:
– Опустить оружие! И бегом на позиции, мудачье! Услышав это, боец, стрелявший в него, пришел в чувство и опустил свой карабин. Офицер подошел к беглецам. Неожиданный звук падающей мины, выпущенной из русского миномета, заставил их повалиться в грязь. Я видел, как офицер прыгнул в окоп и солдаты последовали за ним. Через 10 минут капитан уже подполз ко мне и пулеметчику. Грязный и измотанный, он тем не менее своим присутствием вселил в нас уверенность, даже несмотря на то что раздался залп русских орудий и над нашими головами пролетело несколько снарядов, подняв фонтаны земли позади нас.
– Бойцы, не делайте глупостей и держитесь, – сказал он. – У нас все под контролем. Напор иванов спадает. Мы сумели продержаться поразительно долго. Теперь готовится новая линия обороны для последующего тактического отступления. Связь скоро снова заработает. Ребята, держитесь так долго, как сможете. Я верю в вас.

Он дал нам банку какао, и мы жадно набросились на нее, когда он стал удаляться в поисках следующего окопа, перемещаясь зигзагами от укрытия к укрытию.
Через полчаса я оставил пулеметчика в поисках новой позиции. Было удивительным, какой эффект появление офицера производило на солдат. Стрелки продолжали сражаться. Приводящая к тактической катастрофе и потенциально гибельная паника была остановлена. Бойцы удерживали передовую.
Но не все солдаты справлялись с постоянным напряжением. Одним из способов спастись от ужаса фронта было сделать самострел или добиться появления симптомов тяжелой болезни. Были бойцы, которые специализировались на таких вещах, словно это была наука. Они делились своими знаниями только с избранными товарищами. Например, они узнали, что поедание крема «Нивея» приводит к появлению тех же симптомов, что и желтуха. Также можно было сделать себе самому ранение в руку или в ногу. Эти «специалисты» обнаружили, что если стрелять в себя через кусок армейского хлеба, то это предотвратит появление говорящих за себя следов от порохового ожога по краям раны. Перед главными атаками, во время непрекращающихся боев или в тяжелых условиях, потери численности бойцов от самострелов и болезней резко возрастали. Офицерам и сержантам были свойственны такие же злоупотребления, что и их подчиненным. Некоторые поражения были результатом того, что командиры оставляли своих солдат.
Потрясенные непоколебимой стойкостью горных стрелков, русские прекратили атаку на наш участок и перенесли свой напор на северо-восток, чтобы поддержать более многообещающее наступление. Однако немецкие разведгруппы не даром ели свой хлеб, и о перемещении главного направления атаки командованию стало известно заранее. Те немногие из бойцов полка, кто еще мог стоять на ногах и сражаться, были забраны со своих позиций. К своему глубокому удовлетворению, мы узнали, что капитан на мотоцикле сказал нам правду, и новые линии обороны действительно подготовлены.
Изнеможенные пехотинцы, оказавшись на сборном пункте в относительной безопасности, лежали вокруг него, словно мешки с песком, когда появился сержант медслужбы.
– Бойцы, сейчас вы получите то, что вернет вас в норму!

Он проходил от бойца к бойцу, раздавая небольшие стеклянные пузырьки с пилюлями, на этикетке которых было написано «Первитин». Это был метамфетамин, подавляющий чувство голода, вызывающий прилив сил и разгоняющий сонливость.
– Когда начнете думать, что больше не можете держаться, – сказал сержант медслужбы, – проглотите одну из пилюль, и к вам вернется решимость и силы. Но не принимайте слишком много, иначе свалитесь с ног раньше, чем успеете пикнуть. Одной пилюли вполне достаточно. Итак, удачного боя!

С этими словами он развернулся, направившись осматривать принесенных раненых.
Оставалось лишь несколько часов на отдых и коматозный сон, после чего стрелки снова были на ногах и получили приказ проглотить одну из пилюль. К ней впервые за долгое время они получили чашку горячего кофе. И даже по кругу пошло несколько бутылок спиртного, так что каждый смог сделать по хорошему глотку. Но появление кофе и алкоголя всегда означало, что вскоре последуют плохие новости. Так было и на этот раз. Всего через полчаса они были перемещены на участок, подвергшийся новой атаке русских, где они должны были поддержать обескровленную пехотную дивизию.

Глава 6. ГОСПОДИН ПРОФЕССОР И ЕГО КАРБОЛОВАЯ МЫШЬ

Началась оттепель, и стрелкам пришлось идти к месту назначения через грязь, доходившую до колена. Их ботинки и штаны настолько пропитались водой и набились грязью, что им было тяжело переставлять ноги. Физически истощенные немецкие пехотинцы тем не менее старались настойчиво идти вперед. Многие из них были настолько измотаны, что их шаги становились все медленнее и, остановившись, они засыпали стоя. Их товарищи хватали их за руку и вели за собой. Через несколько минут они, вздрогнув, просыпались и даже не могли вспомнить, как прошли этот отрезок пути. Марш был столь подавляюще напряженным, что даже пилюли, которые горные стрелки съедали в значительных количествах, оказывали лишь минимальный эффект.
Моя винтовка висела у меня за спиной, ее оптический прицел, чтобы на него не попала грязь, был завернут в куски плащ-палатки. На шее у меня на случай неожиданной перестрелки висел пистолет-пулемет МР40. Усталость и чувство голода я к этому времени уже привык заглушать, жуя галеты, которые всегда, когда была возможность, старался выменивать у товарищей на входившие в мой паек сигареты.
За перемещениями русских стояло нечто большее, чем простое изменение главного направления атаки. Их операция развилась в широкомасштабное наступление, которое нанесло серьезный урон немецким позициям 30 января 1944 года. В районе впадения в Днепр реки Базавлук 2 немецкие армии неожиданно оказались под угрозой окружения. Как и много раз прежде, на упорные запросы о сокращении протяженности немецкого фронта армейский штаб отвечал отказом столь долго, что когда разрешение, наконец, поступило, то было уже почти поздно. Их спасла только неуклюжесть русского командования, которое в решающий момент разделило свои войска вместо того, чтобы сохранить их концентрацию, и немецкие командиры получили возможность переместить достаточное количество частей в угрожающий сектор, чтобы расстроить атаку.
Изнеможенные горные стрелки утомленно брели через грязь. Важность цели, ради которой мы подвергались столь суровым испытаниям, не была нам ясна. Теперь мы сражались и маршировали, скорее даже не думая вообще, нежели руководствуясь желанием уцелеть. Мы стали воинами, которых прочно связало чувство товарищества и постоянный страх смерти.
Перерывов больше не было. Стрелки стали походить на зомби. В своих промокших насквозь зимних боевых костюмах, с лицами, в которых ясно читались голод и усталость, мы просто позволяли тащить себя урагану страшных событий, разворачивавшихся вокруг нас.
Я в конце концов заболел. То, что я постоянно рисковал своей головой, в сочетании с питьем воды из воронок от взорвавшихся бомб вызвало у меня несколько приступов гастроэнтерита. Во время них я начинал дрожать всем телом и не знал, что в следующую минуту сделаю в первую очередь – справлю большую нужду или проблююсь. Командир батальона капитан Клосс нашел меня в углу блиндажа, дрожавшим и извивающимся, как раненый зверь.
Капитан Макс Клосс принял командование батальоном после того, как 2-й батальон перебазировался на Никопольский плацдарм. Движимый решимостью служить земле отцов там, где это наиболее необходимо, он оказался в числе добровольцев, перемещенных с Северного фронта на Восточный. Его дух поддерживала твердая вера в идеи национал-социализма. Подчеркивая свои убеждения, он носил на своей униформе значок организации Гитлерюгенд, в которой некогда состоял. При этом он скорее был отважным и исполнительным солдатом, нежели горячим сторонником партии. Когда он увидел меня в моем незавидном положении, то спросил у командира роты, кто это такой. Тот объяснил ему, что это снайпер 7-й роты, который очень хорошо справляется со своей работой.
– Нам необходим каждый специалист, – сказал Клосс. – Этот боец должен снова встать на ноги. Он последний снайпер, который остался у нас в этом бардаке. Мы не можем себе позволить потерять еще и его.

Клосс приказал мне отправляться на командный пункт батальона и там разыскать батальонных связных.
– Скажи ребятам, что они должны позаботиться о тебе.

Затем он повернулся к командиру роты и спросил:
– Я надеюсь, вы не возражаете, лейтенант?

Последний только пожал плечами. Продолжая дрожать, я отправился к командному пункту батальона. До него было всего около километра, но мне приходилось останавливаться по пути, чтобы снова и снова облегчать желудок. Наконец, я оказался в блиндаже связных. Изнеможенный, я подошел к их импровизированному месту для отдыха и простонал:
– Старик сказал, что вы должны позаботиться обо мне. В частности, мне нужно новое нижнее белье.
– Конечно, мисс Аллерберг, – раздался елейный голос из глубины походившей на пещеру комнаты. – Господин профессор и его карболовая мышь обязательно придут, чтобы припудрить вашу страдающую задницу.

Однако связные по-настоящему хорошо заботились обо мне, несмотря на то, что встретили с такой иронией. Они давали мне черный чай и нашли высокоэффективное средство от диареи под названием «Долантин», который производила компания «Хехст». Это средство имело не только болеутоляющий эффект, но также оказывало антиспазматическое действие. Оно значительно снижало боли при диарейном расстройстве. Однако «Долантин» нашел свое истинное применение как обезболивающее, после того, как в начале 40-х годов XX века химики «Хехста» смогли усилить его эффективность в 20 раз. Усиленный вариант получил название «Поламидон». Только в 1944 году этого препарата было выпущено 650 тонн, что свидетельствовало о громадных нуждах военной машины Германии в обезболивающих средствах.
«Долантин», отдых и соответствующая пища ослабили мои кишечные судороги и диарею. Благодаря феноменальной заботе со стороны связных я восстановился всего за несколько дней. Капитан Клосс захаживал ко мне, чтобы узнать о моем состоянии здоровья, и мы с ним неплохо сошлись.
Мои ноги еще немного дрожали, когда Клосс сказал мне:
– Тебе пора сделать одну работенку. У нас есть 4 новых сержанта, направленных в твою роту. Я думаю, ты можешь позаботиться о них, сопроводить их до позиций роты и показать им, что нужно делать. Мой шофер заберет тебя.

Менее чем через четверть часа я уже сидел вместе с сержантами в джипе «Фольксваген». Но наша поездка окончилась всего через несколько минут оглушительным взрывом, который вывел из строя ходовую часть машины. Джип дернулся влево и начал переворачиваться. Я как бы со стороны услышал, как сам орал: «Че-еерт!» – когда я и мои товарищи оказались в грязи сбоку от дороги. Каждый понял, что мы наехали на мину, которая взорвалась под левым передним колесом, поэтому никто не попытался сдвинуться с места. Мы продолжали лежать там же, где и были.
– Эта херня, должно быть, наша! – сказал водитель. – Еще вчера здесь было чисто. А иваны не могли сюда пробраться. Кто-нибудь ранен?
Не считая нескольких ушибов, никто из нас не пострадал. На четвереньках мы отползли к джипу, осторожно ощупывая землю кончиками пальцев. В разгар обсуждения того, что делать дальше, мы увидели группу полевых инженеров, единым строем двигавшихся в нашем направлении.
– Что вы здесь делаете, домохозяечки? – спросил один из них. – Неужели вам никто не говорил, что вы можете испортить наши с такой любовью установленные мины?

Грубый цинизм этой тонкой шутки был встречен в штыки.
– Сейчас мы набьем вам морды, ублюдки! Вы должны говорить нам, где ставите свои чертовы мины!
– Что ж, теперь вы о них знаете, – заявил нам командир группы инженеров. – А если вы не прекратите ворчать, то мы так и оставим вас сидеть здесь. Предлагаю вам след в след пойти за нами.
– Пойдем за ними, – сказал водитель.

Выяснилось, что путь к моей роте теперь был блокирован, и мне с товарищами ничего не оставалось делать, кроме как вернуться на командный пункт батальона и доложить старику о случившемся. В результате Клосс оставил меня в расположении командного пункта вместе с батальонными связными.
Русские делали все, что было в их силах, чтобы отбросить немцев назад. Цивилизованные законы войны перестали соблюдаться на Восточном фронте и сменились нечеловеческой жестокостью. Советские войска установили новые законы боев и стремились отплатить немцам за все их предыдущие успехи на русской земле. В ходе этого они проявляли нечеловеческую беспощадность к своему противнику: не только к солдатам, но и к гражданскому населению.
Немецкие железнодорожники, вопреки тяжелым бомбардировкам, сумели перебросить на плацдарм 2 батареи 112-го горного артиллерийского полка. Но лишь один локомотив сумел невредимым пройти под бомбежкой, и на обратном пути ему нужно было эвакуировать из мешка тяжело раненных. Я и мои товарищи рано утром проходили мимо железнодорожного депо по пути к своим новым позициям. Вокруг вагонов толпились сотни раненых, совершенно не имевших адекватной заботы о них. Когда раненые увидели небольшую группу стрелков, еще готовую сражаться дальше, в их глазах появилась надежда. Один из раненых громко сказал то, о чем думал каждый из них:
– Удерживайте иванов, пока не отойдет поезд!

Благодаря его словам, почти неуловимо для себя, стрелки получили столь необходимую им мотивацию держаться столь долго, насколько это будет возможным, в ходе грядущей атаки русских.
Советские войска находились лишь в полутора километрах от депо. И стрелки, под обстрелом развернувшись из маршевой линии, приняли бой. Поезд под прямым огнем артиллерии отошел буквально в последние минуты. Но всего через несколько километров беззащитный состав выследили и атаковали русские бомбардировщики, которые сбрасывали на него свой смертоносный груз, не обращая никакого внимания на красные кресты на его вагонах. Вагон, в котором находился медицинский персонал, был поражен первым, бомба убила почти всех докторов. Под градом пуль и бомб пораженный вагон потянул за собой остальной состав, и он сошел с пути. Вагоны ударялись друг о друга, и из них вываливались находившиеся внутри них раненые бойцы. Они оставались беспомощно лежать в грязи.
На следующий день отступление привело нас на это место. Перед нами предстала картина, поражающая даже среди каждодневного ужаса войны. Трупы, странно изогнувшись, свисали из окон пущенного под откос поезда. Везде вокруг лежали оторванные конечности, везде были разбросаны бинты, которые туда-сюда носил ветер. Уцелевшие раненые в панике пытались отползти с гибельного места, но у большинства не хватило сил для этого. Их раны открылись, и они умерли от потери крови. Их тела были разбросаны по земле на 300 метров вокруг. Немногие выжившие из медицинского персонала, среди которых было всего два доктора, оказались беспомощными перед лицом подобной катастрофы. Однако с появлением стрелков надежда вернулась к ним. Правда, стрелков было всего полсотни, причем многие из них также были ранены и перевязаны. Их силы в столь сложной ситуации были подобны капле в море. Кроме того, русские преследовали этот небольшой боевой отряд и должны были оказаться здесь в течение часа.
Так быстро, как только могли, стрелки соорудили несколько носилок, чтобы нести раненых. В столь жестокой ситуации у бойцов не было выбора, и они могли взять с собой только тех, кто мог идти сам, и немногих из лежачих, у кого были наибольшие шансы выжить. Все, кто был при смерти и чьи ранения не оставляли много надежды выжить, были оставлены позади. Сутками раньше пехотинцы завидовали раненым, уезжавшим на поезде, поскольку это, казалось, означало для них конец боев и возвращение домой. Но война опять играла ими. И теперь пехотинцы обрели новых товарищей, вместе с которыми им вновь предстояло отчаянно бороться за свои жизни.
Неожиданно выстрел разорвал тишину. Все повернулись в направлении выстрела и увидели стрелка с «парабеллумом» в руке, который окаменело стоял над теперь уже мертвым телом. Я подбежал к нему и спросил:
– Что ты сделал, скажи во имя бога?

Пехотинец упал на колени и зарыдал. Ему понадобилось около минуты, чтобы хоть часть самообладания вернулась к нему, и он смог говорить. Убитый был его другом и соседом. Ему были ампутированы обе ноги, а после схода поезда под откос раны на месте ампутации снова открылись. Кроме того, его грудь была распорота осколками. Невероятно, что при таких ранениях он так долго оставался жив. Раненому было ясно, что он окажется в числе тех, кто будет оставлен на милость русских. Увидев друга, он попросил его о последнем одолжении: быстро избавить его от страданий. Он умолял так настойчиво, что стрелок не смог ему отказать, хотя и знал, что это будет терзать его память до конца дней.
Теперь остатки роты были готовы к маршу. Мы оставили это место страданий, надеясь, что русские позаботятся о раненых или хотя бы убьют их быстро.
Я достал свою снайперскую винтовку и держался немного позади, чтобы прикрыть тыл группы. Мы двигались уже полчаса, когда я, следовавший в пятистах метрах от своих, вдруг заметил на расстоянии около 150 от себя русский патруль. Я тут же нырнул в кустарник. Нужно было действовать быстро, чтобы вынудить русских остановиться. Установив винтовку в развилку одной из ветвей, я начал осторожно прицеливаться. Мне попался не лучший участок для ведения огня, перекрытый кустарниками, которые русские грамотно использовали в качестве прикрытия. Только практика, интуиция и чувство верно выбранного момента помогают опытному стрелку в подобных ситуациях. Я бесшумно поймал в перекрестье своего оптического прицела командира патруля, держа на прицеле его грудь, пока тот пробирался по кустарникам. И вот наступил подходящий момент. Русский на несколько секунд остановился на открытом пространстве, и я выстрелил ему точно в грудь, так что тот, пораженный пулей, упал обратно в кустарник. Остальные участники патруля оказались достаточно опытными, чтобы немедленно определить работу снайпера. Они бросились врассыпную, как цыплята, атакованные ястребом, и укрылись столь хорошо, как только могли. Я быстро выстрелил еще, стараясь, чтобы мои пули прошли как можно ближе к двум из них, чье местонахождение я заметил. Моя пуля пробила флягу на ремне у одного из них. Этого было достаточно, чтобы заставить их лежать, прижавшись к земле, еще полчаса.
Я быстро вернулся к своей группе и рассказал, что враг рядом. Ко мне прикрепили еще несколько бойцов для защиты группы с тыла. Но, что удивительно, враг больше не появлялся.
С наступлением темноты мы встретились со стрелками из другого немецкого батальона, которые также отступали под напором противника. Объединившись, мы получили приказ по радио занять позиции и удерживать преследовавших нас русских столь долго, насколько это окажется возможным.

Глава 7. ЕЩЕ ОДНА ПРЕДВАРИТЕЛЬНО ЗАПЛАНИРОВАННАЯ КАТАСТРОФА

В батальоне, с которым мы соединились, я встретил коллегу, о котором уже был наслышан. Это был снайпер Йозеф Рот, уроженец Нюрнберга и мой ровесник, который также добровольно вступил в горнострелковые войска и, как и я, загорелся идеей стать снайпером после захвата снайперской винтовки. Мы сразу сошлись друг с другом. Командир батальона Рота хорошо знал, насколько ценны грамотно задействованные снайперы при обороне позиций, и предоставил нам полную свободу действий. В то время как остальные рыли траншеи, я и Рот решили совместно проводить разведку перемещений врага и работать вместе в грядущем бою. Нам было ясно, что две пары натренированных глаз увидят гораздо больше, чем одна.
На следующий день около 8.00 среди немецких стрелков, укреплявших свои позиции, неожиданно просвистела пуля, и пораженный ею капрал рухнул на землю, судорожно дергаясь и крича. Со скоростью света остальные устремились в укрытия. Только один из пехотинцев остался с раненым на несколько смертельных секунд дольше, чем следовало. Он даже не услышал глухого удара пули, которая вошла в его затылок как раз напротив левого глаза, а вышла через правый глаз, оставив дыру размером с кулак. Когда он упал, через нее вытекла желтоватая масса из крови и мозгов. Раздался предостерегающий крик:
– Караульные, снайпер!

Беспомощные караульные обрушили град пулеметного огня в направлении, где, как они предполагали, находился враг. Это не принесло результата, что стало ясно через несколько мгновений, когда прицельный выстрел уложил одного из пулеметчиков. Никто не двигался с места. Мы с Йозефом находились в своем блиндаже, когда в него ворвался связной и, задыхаясь, доложил о снайперской атаке. Услышав это, командир батальона просто сказал:
– Стрелки, вы знаете свою работу. Устраните проблему!

Быстро двигаясь, но при этом используя каждое прикрытие, мы вместе со связным поспешили к передовой.
Он провел нас на участок траншеи, возведение которого было уже завершено, где нас радушно встретил сержант. Он тут же доложил нам о событиях последних минут. Окоп, в котором мы находились, с одной из сторон заканчивался хорошо замаскированной наблюдательной позицией в зарослях. Мы смогли незамеченными перебраться туда и начали просматривать местность в поисках укрытия русского снайпера. Однако, как ни напрягали свои глаза, мы не смогли разглядеть ничего подозрительного, даже просматривая с особым вниманием участок, выстрелом с которого был убит первый из наших товарищей. Часы проходили, и не было никакого результата. Мы обсуждали, какую позицию заняли бы сами, если бы были русским снайпером. Но даже в местах, казавшихся нам идеальными, мы не наблюдали ни малейшего признака движения.
Около полудня еще один стрелок был поражен, выбрасывая консервную банку со своими испражнениями через край окопа. Но на этот раз жертве снайпера повезло. Пуля отрикошетила от каски бойца и вошла ему в предплечье. К счастью, русский снайпер не использовал разрывные пули, хотя снайперы чаще стреляли именно разрывными, и немецкий пехотинец отделался только сквозным ранением.
Мы в это время смотрели в бинокли в направлении русских позиций, и оба увидели клочок травы, качнувшийся, словно от давления пороховых газов из снайперской винтовки. Мы восхитились изобретательностью своего противника: он прекрасно замаскировал себя в норе, подрытой под земляную насыпь. Но теперь вопрос заключался в том, был ли он достаточно опытным, чтобы оставить свою позицию, или оставался на ней. Последний вариант казался более вероятным, исходя из того, что все его выстрелы были сделаны с одного направления. Поэтому мы решили спровоцировать русского, чтобы он высунулся. Мы остановились на том, что один из товарищей должен обмануть его фальшивой целью. Йозеф должен был занять позицию в 50 метрах от меня, и мы оба должны были выстрелить по предполагаемой позиции врага, как только там от его выстрела вздрогнет трава. Мы набили травой сухарную сумку и надели ее на палку, а сверху нацепили кепку. Йозеф отнес получившееся чучело товарищу и сказал ему осторожно высунуть ее над окопом ровно через 10 минут. Оба снайпера подготовились и нацелились на предполагаемую позицию врага. Ровно в назначенное время из траншеи высунулась кепка нашего чучела. Хитрость сработала. Русский выстрелил слишком рано, не рассчитывая, что может попасться в ловушку, и с той же позиции. Он едва успел нажать на спусковой крючок, когда мы почти одновременно выстрелили по нему. Русские снайперские винтовки обоих были заряжены патронами с разрывными пулями, хотя таких патронов было у нас и не слишком много. Тело русского глухо шлепнулось в глубь норы.
Мы внимательно смотрели в оптические прицелы на земляную насыпь. Вдруг мы заметили лихорадочную активность позади нее, как будто что-то уносили прочь оттуда. Высунулся озадаченный советский наблюдатель с биноклем. Он мгновенно поплатился жизнью за свою неосторожность. Пули двух немецких снайперов одновременно вошли в его голову, которая разорвалась, как перезрелая тыква. Лишь его бинокль невредимый остался лежать на краю траншеи. Теперь уже русские не могли покинуть своих укрытий, а немецкие пехотинцы могли без помех закончить рыть свои траншеи.
Я и Йозеф подготовили себе отдельные хорошо замаскированные позиции для приближающейся советской атаки, разделив подходы к нам так, чтобы каждый из нас мог прикрыть огнем другого. Чтобы оставаться на них незамеченными так долго, как это возможно, мы договорились вести перекрестный огонь до тех пор, пока враг не приблизится на сто метров, и лишь затем перейти к прямому огню. Эта стратегия отлично сработала и помогла немецким войскам удерживаться в течение 2 дней, что позволило осуществить эвакуацию собственных раненых и тех, которых мы подобрали после крушения поезда. Но мало-помалу плацдарм вокруг Никополя сужался, и немецкие бойцы опять оказались под угрозой окружения. Наши части перегруппировывались, и мы были вынуждены разделиться. Зная об особых трудностях и напряжении, в котором живет снайпер, прощаясь, мы долго сжимали руки друг друга и желали друг другу иметь ту необходимую долю удачи, которой достаточно, чтобы уцелеть в войне. Затем мы разошлись, надеясь однажды встретиться снова.
Из своей встречи мы извлекли важный урок: есть ситуации, в которых сотрудничество с другим бойцом, выступающим в роли наблюдателя, дает большое преимущество. И хотя я поклялся работать исключительно в одиночку после гибели Балдуина Мозера, я был вынужден признать, что работа в команде имеет значительные плюсы. Это заставило меня переговорить с командиром роты о возможности в случае необходимости иметь с собой наблюдателя. Командир пошел мне навстречу, и с этого момента я всегда мог по своему усмотрению брать с собой наблюдателем одного из своих опытных товарищей.
Тяжелые бои продолжались, и 144-й горнострелковый полк был вынужден снова и снова вести отвлекающие атаки, чтобы остальные части имели возможность организованно отступить. Полк был обескровлен в ходе этих операций, но продолжал доказывать, что он способен удержать позиции, несмотря на массированные атаки русских. Порою немецким пехотинцам удавалось даже развертывать небольшие контратаки. Однако истощенный полк нес при этом невероятные потери, столь большие, что даже само его существование оказалось под угрозой. Целые роты 144-го полка были истреблены вплоть до последнего бойца.
После 4 дней кровопролитных боев, 12 февраля 1944 года немецкие войска получили приказ к общему отступлению с Никопольского плацдарма. Полк был настолько обескровлен и так долго не получал обеспечения материальной частью, что в нем к этому моменту не осталось тяжелых орудий, а у каждого пехотинца оставалось всего около пяти или десяти патронов к личному оружию. В столь суровых обстоятельствах при нападениях врага именно снайперы становились «артиллерией» немецких частей. Только мы, прикрывая части сзади, могли удерживать преследующего нас противника на безопасном расстоянии. Поэтому для сохранения боеспособности своих снайперов каждый немецкий боец собирал русские патроны всегда, когда только появлялась такая возможность.
Только благодаря величайшим усилиям и ценою значительных потерь 3-я горнострелковая дивизия вырвалась из мешка и достигла новой линии немецкого фронта у города Ингулец. Погода переменилась и стала одновременно врагом и союзником. Она была врагом, поскольку обрушила буквально град снега и льда на поредевшие ряды изнеможенных немецких стрелков, которые в ходе отступления не имели сколь-либо серьезной защиты от такого ненастья. При этом погода выступала как союзник, поскольку при таких погодных условиях русские не могли осуществлять организованное преследование.
Пехотинцы в апатии брели через степь. Ледяные кристаллы, подобно иглам, вонзались в их лица. Термометры показывали, что температура упала до минус пятидесяти градусов Цельсия. Каждый, кто переставал идти или падал на землю, получал серьезное обморожение всего за несколько минут, что зачастую приводило к летальному исходу. Железные подковы горных ботинок передавали холод ступням. Они обмораживались в ботинках и пропитанных потом носках. В результате многие стрелки могли передвигаться только ползком. Медики были не в силах оказать бойцам серьезную помощь, поскольку все их жидкие препараты замерзли прямо в ампулах. Только для самых тяжелых случаев у врачей было несколько ампул морфия, которые они носили у себя во рту. Раны немедленно замерзали и покрывались ледяной коркой. Когда в снегу находили труп замерзшего русского, то за его зимнюю одежду завязывались драки. И воистину счастливчиком оказывался тот, кому удавалось заполучить шапку-ушанку или валенки.
Однако стрелки беспрестанно поддерживали движение друг друга. Стоило мне замедлить шаг, как я получал пинок ботинком или удар винтовочным прикладом. Точно так же поступал и я, увидев, что кто-то пытается остановиться. Но, несмотря на эти меры, многие обмораживались или даже погибали – настолько они ослабли. При этом бойцы с громадными усилиями продолжали тащить своих раненых до тех пор, пока у тех была надежда на выздоровление. Когда все вьючные животные были съедены, то безнадежных стали безжалостно оставлять позади.
Покрытое льдом оружие стало бесполезным. Невероятный холод сжимал сталь, и нельзя было даже передернуть затвор. Высокое качество немецкого оружия, где каждая деталь была плотно подогнана к другой, теперь работало против нас. Русское оружие, в противоположность германскому, было сконструировано так, что допускало значительные отклонения в размерах деталей, а потому исправно служило своим владельцам даже в морозы. Замерзшая, как камень, земля, также не позволяла сооружать оборонительные позиции. Только животный инстинкт самосохранения заставлял нас двигаться дальше по сжиравшей нас степи под ударами постоянно усиливавшегося бурана. Словно в трансе, едва живой от голода и усталости, я, спотыкаясь, брел по колено в снегу. Капюшон стягивал мое лицо, вымокшая камуфляжная куртка сжалась на мне, а снайперская винтовка у меня на спине буквально вмерзла в ткань, которой была обернута. Холод был практически непереносимым.
Впереди появились неясные силуэты фермы, и сквозь серую дымку непрерывно падающего снега стала видна большая куча соломы. В это мгновение земля неожиданно ушла у меня из-под ног. С криком я провалился в яму, которая была прикрыта снегом, и через миг понял, что смотрю прямо в искаженное зловещей ухмылкой замерзшее лицо мертвого русского солдата. Я, как оголтелый, на четвереньках продираясь сквозь снег, выскочил на поверхность.
Стрелки вдруг заметили движение на выгоревшей ферме, до которой теперь оставалось всего около тридцати метров. Словно наэлектризованные, мы начали искать, чем защитить себя, но замерзшие руки не могли держать оружие. Впрочем, в любом случае оно было покрыто льдом и не могло быть применено. Обрывки плащ-палатки, в которые была завернута моя винтовка, крепко примерзли к ней и также делали ее бесполезной. Ветер доносил до нас обрывки русской речи. Все остановились, с тревогой дожидаясь, что русские откроют огонь. Но ничего не случилось. Минуты ожидания медленно тянулись одна за другой, пока не стало ясно, что русские также не готовы к бою. Обе стороны осторожно отступили.
Наступила ночь, и снег пошел еще сильнее. Немецким пехотинцам нужно было во что бы то ни стало укрыться от непогоды. Руководимые инстинктом стрелки направились к большому стогу соломы, который мог стать их единственной защитой от бушующих сил природы. Мы решили воспользоваться им, исчерпав последние силы сопротивляться нарастающему ветру. Теперь нужно было как можно скорее добраться до убежища. Еще несколько шагов, и мы были там. Пехотинцы поспешно зарылись в стог и, подобно молодым поросятам, жались друг к другу. Так мы пережили буран. Два дня и две ночи он безудержно ревел, не успокаиваясь, и даже законы войны не смогли противостоять его воле. Тот же стог соломы стал убежищем и для русских, которые залезли в него с другой стороны. Не имея возможности сражаться, немецкие пехотинцы и их беспощадные противники оставались в стогу, отделенные друг от друга всего несколькими метрами соломы.
Утром 20 февраля буран начал стихать, и мы обнаружили, что наше оружие, защищенное от холода, снова стало работать. Среди пехотинцев распространилась нервозность при мысли о предстоящем бое с русскими, находящимися по другую сторону стога. Никто не знал, как и где начнется этот бой. Трое стрелков выбрались на поверхность, чтобы произвести разведку. Вернувшись через полчаса, они прояснили ситуацию. Ко всеобщему облегчению, оказалось, что русские отступили рано утром.
И снова стрелки тащились по снегу в новый район боев. Прибыв туда, мы были на грани физического истощения. Но полк в последний момент достиг армейского склада и получил боеприпасы, провиант, одежду и одеяла. К нам поступило даже небольшое пополнение. Стрелки разместились на руинах деревни и обосновались там на несколько дней.
С тех пор, как я был прикреплен к штабу батальона, я получил доступ к такой роскоши, как крепкий блиндаж и даже печь. Я мечтал в уютном углу, когда капитан Клосс вернулся с полкового совещания. Дрожа от холода, капитан сразу уселся перед печкой и вытянул свои ноги в мокрых ботинках к самому огню. На него напала усталость, и, прислонившись к стене, Клосс уснул. Через некоторое время я посмотрел на него и увидел, что ботинки капитана задымились. В тот же миг офицер с криком вскочил и, прыгая по комнате, заорал:
– Черт, черт, горячо!

Он пытался снять с себя ботинки, но не смог сделать этого, поскольку их намокшая кожа была высушена слишком быстро и от этого сжалась вокруг ступни. Единственным выходом было вылить на них ведро воды, чтобы кожа размягчилась. Солдаты, находившиеся в блиндаже, не смогли удержаться от смеха. К счастью, среди поступившего в полк нового обмундирования были и ботинки, и Клосс смог сменить свою обгоревшую пару ботинок на новую.
25 февраля русские снова атаковали. Но атака была подавлена заградительным огнем действующего теперь на их позициях горноартиллерийского полка. Стрелки использовали последовавшее за этим затишье, чтобы отступить к новым линиям обороны под Ингульцом. Как и слишком часто случалось прежде, при создании этой новой линии фронта, было сделано несколько решающих ошибок. В то время как офицеры, находящиеся на передовой, могли развить практическую стратегию и соответствующие тактические концепции, верно оценив ситуацию, свои ресурсы и силы противника, штаб Верховного главнокомандования сухопутных сил Вермахта (OKH - Oberkommando des Heeres) снова и снова сводил на нет все принятые ими решения, издавая нелепые приказы удерживать ненужные позиции. Последствием этих не соответствующих обстановке решений были огромные и невосполнимые потери в матчасти и в человеческих жизнях. Истощенный армейский тыл уже не мог компенсировать потери такого масштаба. Военные операции стали рискованными и превратились в несогласованное отступление, которое становилось все более и более хаотичным и заканчивалось тем, что каждый спасал себя, как только мог. Новый фронт под Ингульцом стал еще одной предварительно запланированной катастрофой. Протяженность линии обороны было запрещено сокращать, необходимая реорганизация войск не была осуществлена. В результате русские атаки обрушивались на чрезмерно растянутые и слабо защищаемые линии обороны немцев. У командиров в подобной ситуации оставалась только призрачная надежда на части, обладавшие высоким боевым духом, решимостью и фронтовым опытом. Именно такой была 3-я горнострелковая дивизия. Вследствие этого она снова и снова оказывалась брошенной в самую гущу кровопролитных боев. Именно на ее плечах лежало бремя предотвращения прорывов врага и окружения. Резервные позиции были сооружены наскоро и не являлись сколь-либо реальной оперативной защитой. Недостаток личного состава и материальных ресурсов был огромным.
1 марта советская атака снова обрушилась на позиции стрелков. На этот раз решимость русских казалась исключительной. На участке фронта, удерживаемом 3-й горнострелковой и соседней 16-й танково-гренадерской дивизиями, русские могли постоянно восполнять свои потери свежими силами. Каждый день у них появлялось до тысячи новых солдат, в то время как немцам некем было компенсировать свои потери. На третий день атаки пехота танково-гренадерской дивизии была фактически уничтожена, и горным стрелкам пришлось защищать еще и позиции соседей. К четвертому дню дивизия сократилась до половины от своей боевой численности. Только чудом я оставался невредим (не считая, конечно, царапин и ушибов), несмотря на то что был все время в гуще боевых действий. В который раз происходящее доказывало, что высокий боевой дух и опыт могут долгое время возмещать численное и техническое превосходство противника. Но к концу пятого дня наш батальон сократился всего до шестидесяти бойцов.
Когда мы сражались с врагом, атаковавшим нас с двух сторон, звуки свирепого боя неожиданно раздались со стороны тыла. В тот же самый момент связист получил сообщение по радиосвязи из штаба батальона о том, что русские атаковали их командный пункт и штаб нуждается в помощи. Было ясно, что боевая группа врага сумела прорваться через линию фронта и теперь стремилась нейтрализовать руководство немецкого сопротивления.
Превосходя нас в численности (сто бойцов против 30), русские совершенно неожиданно обрушились на совершенно неготовый к подобной атаке отряд, охранявший штаб. Разгорелся свирепый бой, в котором боеприпасы защитников штаба стремительно истощались, и все больше и больше немецких бойцов падали под огнем нападавших. Атака на основном направлении боев к этому моменту свелась к перестрелке со значительного расстояния, а потому командир роты пошел на риск и послал несколько бойцов поддержать защитников командного пункта. Он также связался с соседними ротами, и они тоже послали по несколько солдат. В результате был быстро собран небольшой отряд из 20 бойцов, в числе которых был я и мой товарищ, закаленный в боевых патрулях, который должен был сопровождать меня в роли наблюдателя за противником.
Было около 7-00, и было решено развернуть контратаку в 8-00. Уже через час стрелки двинулись в направлении командного пункта, до которого оставалось менее полутора километров, так быстро, как только могли, но при этом со всеми возможными предосторожностями. Через 15 минут мы встретились с русской боевой группой.
На участке, усеянном кустарниками и небольшими холмами, командный пункт располагался в овраге в нескольких шагах от крутого холма. Этот холм не могли занять слабые силы немцев, а для русских он имел большое стратегическое значение, поскольку с его вершины они могли контролировать немецкие позиции. Защитникам командного пункта пришлось отступить к последнему укрепленному блиндажу. Они находились на последнем издыхании и теперь отвечали на свирепый огонь атакующих лишь одиночными прицельными выстрелами. Подступы к командному пункту были усеяны трупами солдат обеих сторон.
Горные стрелки, пришедшие на помощь товарищам, остановились, чтобы разобраться в ситуации. Пришло время проявить себя снайперу и его наблюдателю. Мы быстро выбрали скопление кустарников, которое обеспечивало нам хорошую маскировку, но при этом позволяло ясно видеть поле боя. План состоял в том, чтобы стрелки развернули атаку, а я с товарищем во время нее уничтожили как можно больше противников. У наблюдателя был очень широкий обзор в сравнении со мной, вынужденным смотреть на все через свой оптический прицел. Соответственно, обладавший лучшим обзором наблюдатель мог повысить эффективность снайпера, наводя его на цели. Я установил свою винтовку на огневую позицию, когда увидел, как немецкий пехотинец, который, казалось, был мертв от кровоточащей раны в голову, закрыл свое лицо руками только для того, чтобы тут же быть изрешеченным огнем пулемета. Под градом пуль лицо и шея немца превратились в кровавое месиво. Мой наблюдатель мгновенно определил место нахождения пулеметчика:
– Небольшое земляное сооружение в 10 метрах справа.

Я тут же повернул свою винтовку и поймал русского в оптический прицел, перекрестье которого остановилось на частично открытой грудной клетке противника. Пуля со смертельной точностью поразила цель на расстоянии 150 метров.
Мой выстрел стал сигналом к началу атаки для остальных. Стрелки открыли огонь. Пули поражали каждого врага, которого мог найти мой наблюдатель. Бой был коротким, но кровопролитным. Внезапно русские под неожиданным для них перекрестным огнем и с ростом потерь отказались от продвижения к командному пункту и, отчаянно стреляя во все стороны, через несколько минут отступили. Около 20 из них исчезло в перелеске. Они оставили 80 убитых и раненых. У стрелков не было времени, чтобы сделать что-либо еще. Коротко обсудив ситуацию с оставшимися в живых защитниками командного пункта, мы двинулись назад. Через 20 минут мы вернулись к своим товарищам, оборонявшим позиции на основном направлении атаки.
6 дней почти без перерывов свирепствовала битва. Немецкие пехотинцы были настолько измотаны, что проваливались в глубокий, подобный коме, сон, как только хотя бы на несколько минут наступала передышка. В ситуациях, подобных этой, медики обычно раздавали стимулирующие пилюли «Первитина», чтобы мобилизовать последние физические резервы стрелков.
3-я горнострелковая дивизия сумела удерживать свои позиции до 7 марта. Но уже 6 марта советские войска сумели войти в Ингулец, прорвавшись через немецкую линию фронта на соседних участках. Теперь стрелки дивизии были подобны занозе в русской линии фронта. Занозе, которую требовалось срочно извлечь. На нас обрушился штурм огромного количества свежих сил советской пехоты. Уцелевшие стрелки 144-го полка были отброшены назад, и завязался свирепый ближний бой, который распространился вплоть до полкового командного пункта. Согласованное руководство бойцами стало невозможным.
Каждая группа немецких бойцов сражалась за свое собственное выживание. Среди этой бойни пришел приказ немедленно отступать через Ингулец.
К тому времени русские сумели почти полностью перерезать 3-й горнострелковой дивизии пути к отступлению. Были уничтожены дивизионные склады и захвачен основной пункт первой медицинской помощи. В результате у горных стрелков оставался единственный обороняемый коридор шириной около полукилометра, по которому они могли отступить. Немногие уцелевшие бойцы 144-го полка достаточно крепко держались на ногах, чтобы начать это отступление с боями. Когда мы начали движение, разрозненные бойцы из других частей присоединились к нам.
Среди нас была группа из 4 врачей, которые спаслись во время атаки русских на дивизионный пункт первой медицинской помощи. Эти люди, что было явно видно по ним, были полностью сломлены в результате пережитого. Сержант, который хотел узнать у них, откуда они прибыли и что там произошло, получил лишь сбивчивые ответы и, как только смог, перепоручил их опеке другого медицинского персонала.
– Врачи, позаботьтесь о своих товарищах. По тому, как ошалело они говорят, у меня создается впечатление, что они видели самого Святого Духа. Их нужно напоить и дать им по шее, но сделайте это с материнской добротой. Тогда они, возможно, расскажут вам о том, что произошло.

Действительно, еда и алкоголь привели тех 4 медиков в чувства. Но рассказанное ими о событиях, свидетелями которых они стали, только напугало слушателей и усилило страхи перед возможностью оказаться в плену у русских. Мне навсегда запомнился их рассказ, который был таким:
«Вдали от боев раненые получили место в последнем поезде, который пытался уйти из Никопольского мешка. Те из них, кто был безнадежен, остались на пункте медицинской помощи с доктором и семью санитарами. Чтобы показать свою беззащитность, медикам пришлось вывесить белый флаг и флаг Красного Креста, а также сложить перед палаткой в видимую издалека кучу свое оружие. Однако участок заняла монгольская часть. Осторожно перебегая от прикрытия к прикрытию, ее бойцы окружили пункт медицинской помощи и приказали немецким пехотинцам выходить с поднятыми руками:
– Выходите с поднятыми руками, фашистские свиньи!

Двое санитаров вышли и остановились перед операционной палаткой. Из книги по русскому языку, выпущенной для солдат Восточного фронта, они знали несколько слов и закричали советским бойцам:
– Мы не вооружены. Здесь только раненые. Мы сдаемся Советской армии.

Крича немцам что-то непонятное, монголы [Так автор именует красноармейцев среднеазиатских национальностей.] подступили к ним с оружием наготове. Держа руки над головой, санитары дождались их. Колени медиков дрожали. Первый монгол, который подошел к ним, заорал приказ, который они не смогли понять. Через несколько секунд монгол без предупреждения заехал прикладом в лицо одного из них. Тот со стоном упал и прижал руки к лицу. Сквозь его пальцы сочилась кровь из сломанного носа и разбитых губ. Советские солдаты с криками продолжили бить медика, валявшегося на земле. Вероятно, его реакция была не такой, которой от него ждали, потому что монгол вдруг отошел назад, нацелил на него свой автомат, и выстрелил немцу в грудь. Санитар дернулся, из его горла хлынула кровь, и он умер.
В этот момент доктор в окровавленном фартуке и другой санитар вышли из палатки, чтобы посмотреть, что происходит. Это отвлекло стрелявшего, Но в это время подошло еще четверо монголов, которые, крича непонятные приказы и приставив стволы своего оружия к спинам медиков, загнали немцев обратно в палатку.
Там на операционном столе лежал раненый с серьезными ранениями в голову, операцию которому делал еще один медик. Последнего один из монголов тут же оттолкнул и достал из своего сапога нож, который вонзил в грудь раненому со словами:
– Эта фашистская свинья больше нам не помеха.

Он вонзил свой нож в сердце немца два или три раза, прежде чем оставить его. Медики смотрели на него в шоке, полные дурных предчувствий того, что будет дальше. Их вытолкали в соседнюю палатку, в которой лежали раненые. Сержант монголов оттолкнул доктора, когда тот попытался убедить его пощадить раненых, и заорал:
– Сейчас мы вам покажем, как поступают с людьми, которые нападают на Матушку-Россию и убивают женщин и детей.

Махнув рукой своим солдатам и указав на раненых, он скомандовал:
– Перережьте им глотки, как овцам.

Немецкие пехотинцы задрожали, увидев дьявольский блеск в глазах двух подошедших монголов. Они, вероятно, были опытными пастухами и мясниками, поскольку вытащили из своих сапог ножи, которые явно взяли из дома. И они знали, как ими пользоваться. Эти ножи были идеальным инструментом для грядущей расправы. Без малейшего признака эмоций монголы обходили раненых и со знанием дела запрокидывали головы своих беззащитных жертв и перерезали им горло. Остро отточенные ножи входили в плоть столь легко, что из некоторых ран сквозь хлынувшую кровь были видны позвоночные кости.
Монголы работали быстро и методично. Всего через несколько минут вся палатка была превращена в скотобойню. Умирающие немецкие солдаты корчились от боли на своих кроватях. Доктор, который прежде каждый день сталкивался с ужасом войны, позеленел и не мог держаться на ногах.
– Смотри, – закричал сержант и ударил доктора прикладом своего автомата.

Нос доктора сломался, словно спичка, и по его лицу полилась кровь прямо на ботинки сержанта.
– Смотри на мои ботинки, недоумок! Ты, старая свинья! – с этим криком монгол схватил свой автомат за ствол и обрушил приклад на голову доктора.

Его череп проломился с хрустом, с каким раскалывается перезрелая дыня. За этим последовало еще два или три точных удара стальным прикладом, и доктор был мертв. Скованные ужасом, санитары стояли в углу. Одного из них сержант вытолкнул вперед, чтобы тот стер своей униформой кровь с его автомата.
После этого монголы начали разграблять пункт медицинской помощи. Шесть оставшихся в живых санитаров были выстроены с руками за головой перед операционной палаткой. Еще один монгол, которому было поручено охранять их, был явно недоволен, что не мог принять участие в мародерстве.
– Вот дерьмо, – ругался он. – Зачем мне здесь присматривать за этими глупыми свиньями. Их все равно в расход пустят. Может, лучше я их сейчас сразу пришью?
– Закрой рот и делай, что я тебе говорю, – заорал на него сержант. – Старый хочет еще поодиночке с ними что-то сообразить. Может, прощебечут птички нам еще свои песенки и расскажут, куда их приятели смылись.

Один из санитаров немного понимал по-русски и понял, что впереди их не ждет ничего хорошего.
– Они хотят заколоть нас, как и раненых, – прошептал он сквозь зубы. – Этим закончится в любом случае, но мы должны попытаться вырваться при первой возможности и найти своих. Наши бойцы не должны были уйти далеко.
– Ты прав, – ответил его сосед. – Я вырублю Ивана, потом мы пробежим через палатку, перепрыгнем через мусорную яму и скроемся в кустах. Будем бежать, пока не окажемся в безопасности. Каждый сам за себя, но потом постараемся собраться вместе.

Монголы громко хвастались друг перед другом своими трофеями, особенно, когда они добрались до продовольствия. Охранник, который не участвовал в разделе найденного, все больше злился. Все его внимание было приковано к добыче его товарищей. И тут наступил удобный момент для побега. Когда монголы начали рыться в немецких ящиках, охранник с жадностью смотрел на них и больше ни на что не обращал внимания.
Один из медиков молниеносно выхватил кинжал из своего ботинка и, подобно тигру, подпрыгнул к спине охранника и повалил его на угол палатки. В следующее мгновение он воткнул нож в почки монгола и быстро крутанул лезвие в ране два или три раза. Тот окаменел от боли, из его горла начали вырываться глухие стоны, но немец зажал ему рот. Товарищи отважного санитара уже побежали через палатку, и он последовал за ними. Но они даже не успели добежать до ее противоположного конца, когда дикие крики раненого монгола подняли тревогу среди остальных. Раздались автоматные очереди, и пули, пройдя через брезент палатки, пригвоздили к земле замыкающего бегство медика, в руке которого все еще был нож. Остальные на бегу перепрыгивали яму для отходов, полную ампутированных человеческих конечностей, которые торчали оттуда, словно хотели затащить к себе убегавших. Один из медиков, бежавший позади, зацепился за веревку, удерживавшую палатку в натянутом положении, и головой вперед рухнул в эту яму. Но его товарищ, перепрыгнувший через яму перед ним, вернулся назад и подал ему руку. Крепко схватив его, он вытащил его оттуда только для того, чтобы в следующую секунду увидеть, как его друга срежет автоматная очередь в спину. Пули прожужжали в опасной близости от него самого, но ни одна из них не настигла новой цели. Этот медик тут же прыгнул в кусты и пополз через подлесок. Прорываясь через листья и ветки, пули монголов свистели у него над головой. Справа от себя он увидел своих убегающих товарищей. Перекатившись в длинную лощину, санитар побежал за ними.
Будучи опытными пехотинцами, медики очень быстро нашли в своих карманах небольшой компас, который всегда носили с собой на случай, если окажутся отрезанными от своих товарищей. Я, к примеру, всегда носил компас в своем кармане. И теперь у одного из медиков также оказался компас, который спас жизни беглецов. Скрываясь от врага, они в течение двух дней спешно двигались за немецкими войсками, пока, наконец, не соединились с ними. Затем, доложив командиру имена своих павших товарищей, они тихо присоединились к колонне стрелков, оставаясь наедине со своими мыслями.
Выжившие бойцы 144-го горнострелкового полка сумели соединиться с частями на новой линии обороны, но это принесло им мало облегчения. Солдаты полка находились уже на пределе своей прочности. Долгие дни они не получали никакого обеспечения. Каждый был покрыт грязью и измучен вшами. Патроны к стрелковому оружию были на исходе, и их приходилось использовать с крайней бережливостью. Лишь безнадежность их положения заставляла бойцов сражаться дальше. Они знали, что только следование приказу, дисциплина и безропотное перенесение страданий могут дать им хоть какой-то шанс выжить в этих суровых испытаниях, где единственной альтернативой была неминуемая смерть в руках врага.
И хотя это было невидимо для солдат, сражавшихся на передовой, командование 6-й армии в последнюю минуту предприняло попытку предотвратить окружение. К этому моменту русские уже глубоко проникли в немецкие линии обороны, и окружение не было завершено только благодаря недостатку согласованности среди советских командиров. Пятнадцать немецких дивизий собрались вместе, чтобы единым фронтом прорваться по единственному оставшемуся у них пути к спасению – пересечь реку Ингулец и выйти к Бугу, чтобы установить новую линию фронта на его западном берегу. 3-я горнострелковая дивизия во время этой операции двигалась в авангарде немецких частей и первой достигла Ингульца. Она сумела найти подходящее место, где под руководством передового батальона была сооружена необходимая переправа. Продолжавшиеся атаки русских были несогласованными, и их удалось отбросить назад.
Дивизии 138-го и 144-го полков заняли позиции, чтобы защитить плацдарм от ожидаемой атаки врага и гарантировать проход немецким дивизиям, следующим за ними. 15 марта 1944 года за проливными дождями последовали заморозки и начался гололед. Среди хронически истощенных немецких солдат, не имевших сколь-л ибо серьезной защиты от непогоды, стремительно начали распространяться простудные заболевания. Без малейшей возможности как-то облегчить свои страдания немецкие пехотинцы оставались в своих окопах, мучимые ознобом и лихорадкой.

Глава 8. ПОЧЕРК СНАЙПЕРА

Дивизии собирались на переправе через реку. Я и мои товарищи брели рядом с колонной боевой техники. Апатично переставляя ноги, мы ощущали себя защищенными от вражеских атак среди такой массы войск.
Оптический прицел на моей винтовке был завернут в кусок брезента для защиты от сыпавшегося с неба града. Я двигался походным порядком вместе с командирами 138-го и 144-го полков, которые тем временем обсуждали, как будут своими силами осуществлять оборону переправы. В 30 метрах от меня неожиданно раздался крик:
– Смотрите! Иваны! Та-а-анки!

В тот же миг загрохотал пулемет, установленный на Т-34. Этот звук казался порожденным градом, летевшим с неба. Каждый ринулся искать укрытие, в то время как немецкое самоходное штурмовое орудие разворачивалось, чтобы занять огневую позицию. Раздалось пронзительное ржание лошади, вызванное болью и испугом. В задней части туловища животного зияла огромная рана. Лошадь принадлежала командиру 138-го горнострелкового полка, полковнику графу фон дер Гольцу, который вместо того, чтобы побежать, ища укрытие, повернул назад, чтобы помочь ей.
В этот момент с резкой вспышкой из ствола пушки русского танка вырвался снаряд, боевая техника, находившаяся около группы командиров, превратилась в горящие, дымящиеся обломки. Металлические осколки зажужжали и начали со свистом пронзать воздух. Полковник фон дер Гольц упал на землю, словно сраженный невидимым кулаком. Везде были разбросаны внутренности лошади. Перед тем, как умереть, она отрывисто заржала еще один раз. Наконец, немецкое штурмовое орудие сделало ответный выстрел и поразило Т-34 в край его башни. Раздался глухой взрыв, и объятый пламенем танк отошел назад.
Неожиданная атака закончилась за несколько минут. Я увидел, как полковник фон дер Гольц снова встал. У него больше не было правой руки. Из его плеча, подобно палке, торчали остатки кости предплечья. Обрывки тканей, вены и сухожилия свисали из страшной раны, как оборванные провода. Безмолвно с паникой в глазах полковник уставился на правую часть своего тела. Через несколько секунд его переполнил ужас, и он рухнул на землю, потеряв сознание. Его товарищи были уже рядом, чтобы помочь ему.
Для меня это был просто еще один эпизод из числа тех, что я переживал каждый день. Но с полковником фон дер Гольцем дивизия потеряла одного из своих способнейших командиров, который выделялся не только своим незаурядным талантом в разработке операций, но и личной храбростью. Он был очень необыкновенным и чуждым шаблону офицером, из-за чего у него даже не раз возникали проблемы с начальством. Возглавив полк горных стрелков, он нашел наконец армейскую часть и стиль руководства, которые подходили ему и позволяли реализовать свои способности с наилучшим эффектом. Он был единственным командиром 3-й горнострелковой дивизии, заслужившим дубовые листья к своему Рыцарскому кресту. Позднее я узнал, что фон дер Гольц умер от гангрены в госпитале в Одессе.
16 марта русские усилили свои атаки, и на плацдарме, удерживаемом 138-м и 144-м полками, вспыхнули кровопролитные бои. Но стрелки сумели успешно защитить свои позиции. 3-я горнострелковая дивизия одной из последних отступала через Ингулец, и, за исключением незначительных арьергардных боев, она практически не встречала противодействия со стороны противника на всем пути к Бугу, на западном берегу которого дивизия остановилась.
Во время подобных отступлений становились ясны тактические преимущества использования снайперов. Последние удерживали на безопасном расстоянии преследовавшие немцев патрули и пехотные части и одновременно приносили ценные разведданные.
Части несколько поредели в ходе отступления, и чтобы подобные маневры оказались успешными, необходимо было держать врага в неведенье до тех пор, пока это было возможным. Поэтому арьергард всегда оставался на месте до того, как остальные войска переместятся на новую позицию. В идеале отряд должен был задержать преследующего противника, а затем с боями отступить. Это требовало огромного самоконтроля и отваги, какими обладали только опытные солдаты. Чтобы эффективно противостоять преследованию врага, крайне важно было обрушивать на него арьергардный огонь. И здесь незаменимыми оказывались пулеметчики и снайперы. Без сомнения, снайпер является наиболее удобной формой пехотного арьергарда. Находясь на хорошо замаскированной позиции, он поджидает врага, просматривает его ряды так долго, насколько это возможно, чтобы собрать информацию о его численности и оснащении, и, наконец, заставляет его прижаться к земле двумя или тремя быстрыми точными выстрелами, в которых явно виден почерк снайпера. После этого пехота противника, преследующая отступающие войска, зачастую в течение нескольких часов не решается оставить свои позиции.
Таким образом, я обычно оставался позади своих товарищей после каждого длившегося всю ночь отступления, чтобы задержать русских, устремлявшихся за нами на рассвете. Я тщательно готовил для этого свои позиции, в результате чего они обеспечивали мне не только маскировку, но и определенную защиту от пуль. При этом укрытия всегда должны были позволять мне быстро покинуть их, оставаясь незамеченным. Если это оказывалось возможным, я устраивал себе укрытие перед оставленными позициями своей части на нейтральной территории на достаточном удалении от них. Я рыл траншеи и норы, которые должны были обеспечить мое собственное отступление. А если ситуация позволяла, я также прикрывал подступы к своему укрытию, расставляя ручные гранаты на растяжках. Их взрывы наносили урон и отвлекали внимание противника, что также помогало мне отступить незамеченным либо сделать еще несколько быстрых выстрелов.
Эта игра в сопротивление и отступление продолжалась уже 4 дня, и я видел, что русские с каждым днем становятся все осмотрительнее. Теперь я успевал сделать всего один или два выстрела до того, как враг, слившись с землей, пропадал из зоны моего прицельного огня. На шестой день русские достигли крайней осторожности. Они использовали каждое прикрытие и тщательно следили за тем, чтобы не подставить себя под пули. Первые преследователи были всего в ста метрах, когда у меня появилась первая возможность сделать меткий выстрел. Передо мной, должно быть, оказался разведчик. Русский занял позицию за кустарником и залег там, скрытый листвой, лишь слегка задев ветви кустарника. Необычное движение листьев тут же привлекло меня, и, вглядевшись пристальнее, я смог вычленить за кустарником контуры человеческого тела. Я просто прицелился в его середину и увидел, как листва резко задрожала после моего попадания.
С тревожной надеждой я ждал новых действий русских. Но ничего не происходило. Казалось, что они исчезли. Через час меня начали грызть подозрения. Что-то было не так. Предельно сконцентрировавшись, я осматривал подходы к своей позиции, но ничего не находил. К этому времени мои мышцы заныли от столь долгого пребывания в одной позе. Я немного сдвинулся и поменял положение ног. Я только положил свою правую ступню на левую пятку, и вдруг почувствовал сильный удар в свою правую пятку одновременно с резко раздавшимся звуком выстрела со стороны русских. Инстинктивно я скользнул в глубину своей позиции, чтобы посмотреть на раненую ступню. Подошва моего ботинка оказалась целиком срезанной пулей, а через кожу ступни под ней тянулась кровоточащая глубокая царапина. Я мгновенно опознал почерк снайпера. И этот снайпер, судя по его выстрелу, который был мастерским, действительно знал свое дело.
Теперь я думал только о том, как выжить. После того, как враг определил мою позицию, я не мог себе позволить показать ни единого квадратного сантиметра своей шкуры. Я оставался в глубине своего укрытия, словно приклеенный к нему. Было очевидно, что русские не были вполне уверены в месте нахождения предполагаемой позиции немецкого снайпера, они также не видели попадания в него, и ситуация зашла в тупик. Ни один из советских бойцов не хотел высунуться из-за укрытия и рисковать угодить под пулю, и я, несмотря на интенсивное наблюдение, не мог разглядеть никаких признаков перемещений моих противников. Я надеялся, что русские так ничего и не предпримут до наступления темноты, а тогда я смогу незаметно ускользнуть со своей позиции.
Поскольку до встречи с русским снайпером я предполагал, что покину свою нынешнюю позицию довольно быстро, я не соорудил в ней каких-либо санитарных приспособлений. Однако через несколько часов нервное напряжение вызвало такое давление в моем мочевом пузыре, что я с трудом мог думать о чем-либо другом. Но я не хотел мочиться в свои штаны и руками вырыл в земле ямку чуть ниже уровня, на котором находилась моя ширинка, при этом не делая движений, более размашистых, чем было необходимо. В эту ямку я и облегчился. В столь страшных ситуациях и мочеиспускание может оказаться почти столь же приятным, как оргазм.
День медленно тянулся. Но, наконец, последние лучи солнца на краю вечернего неба обозначали конец моего плачевного положения. С наступлением темноты, я, как привидение, исчез, воспользовавшись заранее подготовленным отходным путем с позиции. На следующий день я переместился на участок соседней роты и был особенно внимателен. К счастью, на этот раз там не было и следа советского снайпера. А на следующий день наша часть достигла своего места назначения.
Мы обнаружили грамотно возведенные позиции вдоль Буга, которые были сооружены во время немецкого наступления двумя годами ранее. Проведя небольшие дополнительные работы, мы смогли добавить к защитным сооружениям комфортабельные блиндажи (конечно, комфортабельными их можно было назвать только с учетом условий, в которых обычно жили бойцы на Восточном фронте). Русским потребовалось удивительно много времени, чтобы настигнуть нас. Эта не предвещавшая ничего хорошего в дальнейшем передышка подарила немецким пехотинцам неделю отдыха, за которую они получили новое вооружение, боеприпасы и даже небольшие пополнения. Для стрелков эта неделя была подобна каникулам. Они, наконец, смогли как следует отоспаться, поесть в человеческих условиях и немного заняться личной гигиеной. Однако эта идиллия длилась всего несколько дней.
Ночью с 25 на 26 марта русские штурмовые группы пересекли Буг под прикрытием темноты. Входившие в них сильные и опытные солдаты с первыми лучами рассвета, подобно голодным хищникам, ворвались на позиции моего батальона. С ножами и заточенными лопатами в руках они без единого выстрела уничтожили сторожевое охранение. Они не брали пленных. Внимательный часовой, дежуривший возле пулемета, просматривавший через бинокль береговую линию, увидел в двухстах метрах от нее русских, плывших на плоту. После этого он почти случайно глянул на передовые немецкие позиции. И вдруг увидел 2 русские каски, на долю секунды мелькнувшие над краем траншеи.
За этим последовали выстрелы и автоматные очереди. Стали слышны крики. И стрелки, наконец, заметили начало атаки русских. В траншеях разгорелся жестокий ближний бой. За несколько секунд все немецкие пехотинцы были подняты по тревоге и с оружием в руках заняли свои позиции. Развивая атаку, русские переправлялись через реку. В лодках и на плотах, стремительно двигаясь к занятому немцами противоположному берегу, они, казалось, совершенно не жалели себя под градом огня оборонявших свои позиции солдат Вермахта. Однако русские атаковали без поддержки артиллерии, и все преимущества были на стороне немецких стрелков, засевших в своих грамотно сооруженных окопах. Но пока сопротивление войскам, переправлявшимся через реку, не требовало значительных усилий, в траншеях, атакованных русскими штурмовыми группами, переправившимися ночью, развивалась угрожающая ситуация. В руки русских переходил один участок за другим. Поэтому немцы быстро сформировали специальные группы для нанесения контрудара. Их действия не позволили врагу захватить новые позиции. Однако при этом русские упорно защищали позиции, захваченные ими прежде.
В то время как я одну за другой всаживал пули в русских, переправлявшихся через реку, мой сержант осматривал в бинокль удерживаемые русскими позиции. Я вдруг заметил солдата в белой меховой шапке, который явно был командиром, поскольку его всегда можно было заметить в гуще боев вдохновлявшим своих людей к жестокому сопротивлению. Сержант тронул меня за плечо:
– Я думаю, что человек в меховой шапке их командир. Если ты прикончишь его, то наши товарищи расправятся с Иванами.

Я к этому времени уже не понаслышке знал о том, какой эффект на бойцов оказывает присутствие офицеров, сражающихся бок о бок с ними на передовой, и как падает боевой дух солдат с гибелью таких командиров. Я сделал два шага в сторону и занял хорошую позицию, откуда отлично просматривалась занятая русскими траншея. Чтобы наверняка покончить с врагом, я зарядил свою винтовку одним из немногих оставшихся у меня патронов с разрывной пулей, какие нечасто находились среди захваченных русских боеприпасов.
Держа винтовку в огневой позиции, я ждал, пока появится возможность сделать смертоносный выстрел. Сержант теперь выполнял функцию моего наводчика. Он мог через свой бинокль просматривать всю занятую врагом траншею, в то время как у меня был очень ограниченный обзор через оптический прицел. Неожиданно меховая шапка снова возникла над краем окопа.
– Йозеф, там! – окликнул меня сержант.

Ствол винтовки повернулся в нужном направлении, но цель снова скрылась из виду. Однако наводчик уже сделал часть своего дела, определив направление движения русского.
– Йозеф, он бежит вправо. Следи за ним. Ты видишь край его шапки над краем окопа?

Теперь я поймал ритм движения противника. Оставалось дожидаться, пока тот окажется в перекрестье моего прицела, чтобы в то же мгновение точно выстрелить в него. Я повернул свою винтовку, взяв на прицел новый небольшой участок траншеи. Я ждал решающего момента. И вдруг неожиданно увидел в оптический прицел меховую шапку. В ту же секунду раздался выстрел моей винтовки, и пуля вошла в цель. Мы увидели, как меховая шапка вдруг резко надулась, подобно шарику, и через миг разорвалась от кровавых брызг, словно перезревшая дыня.
Потеряв командира, русские пришли в замешательство и перестали действовать с прежней согласованностью. Воспользовавшись этим, стрелки начали штурмовать занятую русскими траншею и в кровопролитном ближнем бою сумели расправиться со всеми находившимися там советскими бойцами.
Выстрелив в русского командира, я незамедлительно снова переключился на русских, перебиравшихся через реку. Мой наводчик также опять поднял свой карабин. Сила снайпера теперь заключалась в его быстром и очень точном огне. Бойцы, плывущие на плотах, оказывались очень легкой целью. Понимая это, они спрыгивали в воду задолго до того, как достигали берега. Для снайпера, стрелявшего по торчащим из воды головам, происходящее было чем-то вроде практики в прицельной стрельбе по плавно движущейся мишени. Но русские продолжали свою атаку, не считаясь с потерями, и вода в реке постепенно приобретала кровавый оттенок. Через некоторое время она стала напоминать сливную трубу скотобойни. По кроваво-серой воде у дна в направлении Черного моря плыли трупы, оторванные конечности и куски человеческих тел.
Мой полк сумел успешно отбить все обрушившиеся на него атаки и удержать свои позиции. Но на соседних участках русские прорвались через немецкую линию обороны. Тем не менее 144-й полк, несмотря на то что его фланг был открыт, оставался недвижим до 27 марта.
Ночью с 27 на 28 марта полк в конце концов начал свое отступление к Днестру. Бойцам предстояло преодолеть пешком триста километров. Чтобы снизить давление со стороны преследующих русских войск, наша дивизия попыталась вырваться вперед на значительное расстояние, совершив 48-часовой марш-бросок. Однако один из основных законов войны гласит, что отступающий враг не должен получать времени на отдых. Русские твердо усвоили это за предыдущие годы войны. И вопреки надеждам выкладывавшихся из последних сил немецких стрелков, давление русских на отступающие войска не ослабевало.
В довершение всего пути поставок к 3-й горнострелковой дивизии были парализованы. Она не получала ни боеприпасов, ни провианта, ни противотанковых орудий. Последний грузовик, который должен был привезти провизию, доставил две тонны шоколадных плиток и пятьсот Железных Крестов второго класса. Случившееся породило одну из тех странных ситуаций, когда немецкие пехотинцы спрашивали себя, что за гении сидят в службе снабжения. В результате происшедшего их ежедневный рацион долгое время состоял из половины плитки шоколада и галет. Это сочетание не было самым полезным для желудка и приводило к тяжелым запорам, что оказалось той еще заменой постоянно мучавшей бойцов диареи.
Двухдневный марш-бросок не принес немецким войскам ожидаемого облегчения. Передовые отряды русских все равно шли за ними по пятам, а следом за авангардом двигались и основные советские силы. Отступление дивизии превратилось в бой на ходу без какой-либо четкой линии фронта. Советские отряды снова нападали на них на каждом шагу. Немецкие части были отрезаны друг от друга, и им приходилось противостоять русским в одиночку, несмотря на все свои отчаянные попытки стать единым более боеспособным соединением.
Русская пехота начала применять новую тактику. Советские войска теперь использовали полугусеничные бронетранспортеры, которые доставляли их прямиком на участок боев. Броня этих машин была столь крепка, что пробить ее можно было только из противотанковых орудий. Однако у немецких стрелков не было даже простейших из них, да и ручных гранат оставалось не слишком много. Русская пехота под защитой бронированных вездеходов обрушила на бойцов Вермахта свою полную мощь.
С ревом моторов и грохотом гусеничных траков дюжина бронетранспортеров надвигалась на позиции немецких пехотинцев. Мои товарищи лихорадочно искали способ противостоять этой новой опасности. При этом то, что русская пехота в случае необходимости в любой момент могла незамедлительно высадиться из этих машин, сводило на нет обычную тактику борьбы с танками, при которой стрелки использовали ручные гранаты. Я рассматривал в бинокль приближающиеся вездеходы в поисках слабого места. Сквозь смотровую щель в передней броне кабины я увидел движение. „Водитель!“ – понял я. Щель была размером 10 на 30 сантиметров. До нее было около 80 метров. Шансы поразить водителя через смотровую щель были невелики, но это было единственной возможностью остановить бронетранспортер пулей из простой винтовки.
Я внимательно следил за приближающимся вездеходом, который снизил скорость, преодолевая неожиданные неровности поверхности. Я зарядил свою винтовку патроном с разрывной пулей и скрутил плащ-палатку, чтобы она могла служить упором для винтовки. Установив винтовку на огневую позицию, я прицелился. Несмотря на невероятное напряжение, я дышал спокойно и ровно. Для меня это уже давно стало привычным делом. Перекрестье прицела сосредоточилось на цели, и мой правый палец лег на спусковой крючок. Все чувства были предельно обострены. Бронетранспортер находился на расстоянии около 60 метров от меня, и на краткий миг я смог увидеть через смотровую щель глаза водителя. Через секунду раздался выстрел, и пуля нашла свою цель. Вездеход дернулся в сторону и въехал в воронку от снаряда, в которой остановился. Его гусеницы продолжали двигаться. В панике русские солдаты начали выпрыгивать из бронетранспортера. На них тут же обрушился огонь немецкой пехоты, которая не могла позволить им прорваться вперед. В кабине вездехода, очевидно, находился только один водитель. Она была отделена от боевого отделения, и в результате после смерти водителя никто не смог управлять бронетранспортером вместо него. Ахиллесова пята была найдена, и у нас появилась надежда, что мы сможем уменьшить нависшую над нами угрозу.
Использовав свои последние 20 патронов с разрывными пулями, я сумел остановить 7 из 12 атаковавших нашу часть бронетранспортеров, убив или ранив водителей. Остальные 5 прорвались через позиции стрелков, из них выгрузилась русская пехота. Но немцам удалось уничтожить врагов в жестоком ближнем бою.
Несмотря на то, что на моем участке атака русских была успешно остановлена, позиции соседних дивизий опять оказались прорванными во многих местах. Для создания новой линии обороны требовалось очередное отступление.
Поразительно, но армейское руководство в OKH сумело перебросить румынские бомбардировщики и отряд противотанковых орудий, чтобы ослабить давление на отступающие войска. Уничтожив 24 русских танка, эти переброшенные силы обеспечили отступающим частям передышку, необходимую для установления новой линии фронта. Для сражавшихся несколько месяцев без поддержки с воздуха немецких пехотинцев появление в воздухе своих самолетов казалось чем-то нереальным. Но несмотря на это, основное направление наступления русских оставалось неизменным. И хотя 3-й горнострелковой дивизии в который раз удалось отразить атаку врага в своем секторе, заплатить за это дивизии пришлось третью своего личного состава. Потерпев поражение на этом участке фронта, русские изменили направление атаки и ударили по более слабым местам немецкой линии обороны. И пока всего в нескольких километрах от моих товарищей свежая немецкая часть перемалывалась в жерновах атаки русских и сотни молодых солдат с криками и стонами умирали, стрелки 144-го полка наконец-то получили возможность хоть немного поспать среди внезапного спокойствия, установившегося в их секторе.

Глава девятая КРАЙНОСТИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ЖЕСТОКОСТИ

Возглавляемый огромными танковыми силами русский прорыв в конце концов удался 2 апреля 1944 года. В результате даже 3-й горнострелковой дивизии пришлось незамедлительно спасаться из клещей советских войск. Эта операция была невероятно рискованной, поскольку части дивизии были оснащены только стрелковым оружием и ручными гранатами. Однако неожиданно начавшаяся непогода на этот раз выступила их долгожданным союзником. Вечером того же дня началась свирепая метель. Предельная видимость сократилась менее чем до пятидесяти метров. Уцелевшие бойцы дивизии оставили свои позиции и зашагали прочь от них в длинных колоннах, растворявшихся в беспредельности валивших с неба снежных хлопьев.
Как всегда во время подобных отступлений, которые приносили только мучения, раненые страдали больше всех. Каждый из них, кто был более-менее способен идти, двигался вперед, держась за товарищей. Страх оказаться в плену у русских заставлял их мобилизовывать последние резервы своих организмов. Тех же, кто был неспособен передвигаться самостоятельно, пришлось оставить на позициях. Им оставалось только мечтать о скорой смерти. Многие просили, чтобы им дали оружие и они смогли покончить с собой.
С немой болью расставания боевые товарищи в последний раз печально смотрели в глаза друг другу, обещая известить семьи или передать, когда они вернутся домой, дорогим для умиравших людям последние подарки от них. Разумеется, многие из фотокарточек, амулетов и других подобных безыскусных, но значимых для близких сувениров не достигли своих адресатов, оказавшись вскоре уничтоженными взрывами или затертыми до неузнаваемости от грязи и крови.
Последнее рукопожатие, которым обменивались бойцы, было наполнено взаимным пониманием. Немецкие части продолжали отступление, через несколько шагов уже переставая видеть за метелью своих оставленных товарищей.
Через несколько минут после того, как стрелки покинули свои позиции, они услышали сквозь темноту раздавшиеся позади них глухие отголоски выстрелов. Так некоторые раненые избавили себя от мучений. Многие стрелки начинали путь с почти равнодушными лицами, но боль, похороненная глубоко внутри под толстой оболочкой внешнего безразличия, теперь напомнила им о себе.
Моя снайперская винтовка, как обычно, была у меня за спиной, обернутая в плащ-палатку. На груди у меня висел готовый к бою пистолет-пулемет МР40. Я вместе с несколькими товарищами охранял фланг своей маршевой группы. Мы двигались уже около часа, когда я услышал обрывки разговора и звук шагов марширующих бойцов. Я почувствовал облегчение: с моего фланга между мной и противником движется еще одна немецкая часть. Однако всего через несколько минут меня словно ударило электрическим током. Теперь были четко слышны русские слова, и менее чем в десяти метрах от меня сквозь метель стали видны силуэты советских бойцов. Значит, мы маршировали параллельно с русским конвоем!
„Не теряй голову“, – сказал я себе, понимая, что если разгорится бой, то моим товарищам и мне самому придет конец. Я стал хлопать по плечу своих товарищей и одними глазами показывал им, что произошло. Этого было достаточно. Безмолвное предостережение распространилось по немецкой колонне, и каждый сразу понял, в чем дело. Не произнося ни слова, мы стали медленно удаляться от русского отряда.
В первые часы утра, когда еще было темно, мы вышли к удерживаемой русскими дороге, пересекавшей направление нашего марша, по которой тянулся бесконечный поток русских войск и машин с их обеспечением. После часа надрывающих нервы сомнений мы решились с боем пересечь дорогу. Дождавшись, когда напротив нас окажутся грузовики, перевозившие обеспечение русских войск, мы выпрыгнули из придорожных кустов. Завязался короткий, но жестокий бой.
Я вместе с 4 товарищами пошел в первой группе, прорывавшейся через дорогу. Воспользовавшись тем, что между двумя идущими друг за другом машинами оказалось расстояние около 40 метров, мы выпрыгнули из кустарника в нескольких метрах перед грузовиком. Пока трое стрелков опустошали магазины своих пистолетов-пулеметов, стреляя по кабине водителя, я и еще один мой товарищ бросили по ручной гранате в кузов машины. Передние колеса грузовика повернулись, одновременно раздался грохот от взрыва ручных гранат, и передняя часть машины въехала в придорожную канаву. Дверь кабины распахнулась, и в бледных отблесках огня, охватывавшего грузовик, на секунду мелькнуло окровавленное и искаженное лицо водителя. Из его горла с хрипом вышел большой сгусток крови, и русский, подобно сваленному дереву, рухнул на покрытую снегом землю. Теперь, пока 5 немецких стрелков вели огонь по другому грузовику, остатки полка спешно пересекали дорогу. Через несколько минут дело было сделано, и стрелки, словно привидения, растворились в темноте.
Остатки дивизии сумели переформироваться. Но тут выяснилось, что наше отступление слишком запоздало. Мы находились около города Бакалово в 25 километрах от устья реки Кучурган, которая являлась естественной преградой. Русским танковым частям к этому моменту уже удалось, нанеся быстрый и смелый удар, взять город** и, таким образом, окружить 5 немецких дивизий, в том числе и 3-ю горнострелковую дивизию. Все эти части были в плачевном состоянии. Наши батальоны сократились до половины своей боевой численности и обладали только легкими пехотными орудиями и ручными гранатами.
Немецкие пехотинцы страдали от голода и находились на пределе своих физических сил. Однако страх оказаться в плену у русских не позволял нам даже помыслить о капитуляции. Командование частями, оказавшимися в окружении, принял офицер высочайшего ранга, командир 3-й горнострелковой дивизии генерал Виттманн. Он принял решение прорываться через смертоносное окружение и попытаться соединиться с немецкими войсками, занимающими позиции на западном берегу Кучургана.
Операцию по спасению из окружения следовало предпринимать энергично и незамедлительно. Однако в дополнение к крайне скудной материально-технической базе немецких войск их радиосеть также была разрушена, а потому осуществление связи между частями оказалось возможным только через связных. Это привело к значительным потерям столь драгоценного в данной ситуации времени. Подготовка к прорыву была завершена только к вечеру 5 апреля.
В 17.00 3-я горнострелковая дивизия выстроилась в авангарде немецких войск. Русские были явно удивлены решительным напором обескровленных немецких частей и не оказали стойкого сопротивления. Благодаря этому к 21-00 Бакалово было взято. 144-й полк занял небольшую деревеньку в двух километрах от города.
В дополнение к пяти дивизиям под командованием генерала Виттманна в окружении также оказался 24-й армейский корпус, занимавший соседнюю долину. Стремясь обрушить на русских удар максимально возможной мощи, оба командира договорились начать прорыв одновременно. Но попытка согласовать атаки провалилась из-за трудностей связи между ними. В конце концов силы Виттманна и 24-й корпус совершенно потеряли связь друг с другом. Генерал Виттманн справедливо опасался, что корпус будет слишком медленно продвигаться, вырываясь из окружения. Через некоторое время он, казалось, вообще застрял на месте. Восстановление связи между дивизиями Виттманна и армейским корпусом было жизненно важно для их общего спасения. Поэтому Виттманн прервал боевые операции собственных войск и приказал своим частям ждать в районе Бакалово. Стремясь снизить давление врага на соседнюю долину, он подставил собственные войска под нарастающие и все более согласованные атаки русских.
На 144-й полк обрушивались особенно сильные удары. Удерживая позиции среди горящих домов занятой ими деревни, его бойцы всю ночь отбивали атаки казачьих кавалерийских частей. Я и десять моих товарищей размещались на руинах фермы. Я, к этому времени обладавший уже немалым практическим опытом в своем деле, подготовил себе четыре позиции с хорошим прикрытием и широкой зоной ведения огня, уделив особое внимание обеспечению возможности быстро и незаметно сменить позицию.
Появление первой роты казаков в 21.30 производило демоническое впечатление. Ее бойцы галопом мчались на лошадях в направлении немецких позиций, озаренные красными отблесками пожара. Седоки искусно управляли своими лошадьми и всего через несколько мгновений ворвались на немецкие позиции. В мерцающем свете было практически невозможно попасть в наездников, и нам пришлось вместо этого стрелять в их лошадей.
Благодаря тому, что прежде мне иногда приходилось стрелять по транспортным лошадям русских, я знал, в какую часть тела животного следует целиться. Если пуля попадала в грудину, лошадь тут же валилась с ног, переворачиваясь и зачастую придавливая седока. Если пуля входила в кишечник в районе почек, животное начинало вставать на дыбы, становилось неконтролируемым и в конце концов валилось на землю и медленно умирало, ожесточенно дергая ногами в конвульсиях. Учитывая расстояние между казаками и нашими позициями, я стрелял большинству лошадей в грудину, а также в мягкие части тех животных, которые находились на большем удалении от меня. Мои товарищи открывали огонь по свалившимся на землю наездникам. Таким образом мы сумели отразить несколько атак. Через час подступы к немецким позициям были усеяны телами умирающих лошадей, невинных жертв крайностей человеческой жестокости. Внутри меня нарастало отвращение к тому, что я был вынужден стрелять в этих несчастных животных.
Бой становился все ожесточеннее. Казаки неожиданно возникли в 50 метрах перед моей позицией. Я развернул свою винтовку и выстрелил в грудь лошади. Но в тот миг, когда я нажал на спусковой крючок, лошадь прыгнула через труп, и пуля угодила ей в брюшную стенку и разорвала ей половину живота. Внутренности животного вывалились наружу. Лошадь наступила на них, и они еще сильнее вывалились из нее. В широко открытых дрожащих глазах животного, которые были размером с куриные яйца, застыл немой страх смерти. Наездник на спине лошади превратился в камень. Мне казалось, что животное долгие минуты пристально смотрело на меня, пока не отвернуло взгляд, наполнившийся невыразимой глубиною и тоской, от чего еще сильнее чувствовалась абсурдность гибели лошади. В действительности всего длилось всего несколько секунд, пока я не очнулся из оцепенения и не положил конец ее страданиям точным выстрелом в голову. Очередь, выпущенная из пистолета-пулемета кем-то из моих товарищей, изрешетила грудь казака, который еще не успел слезть с седла умирающей лошади.
Следующей волне атакующих всадников удалось ворваться в деревню, и завязался ожесточенный ближний бой. Я снова спрятал свою снайперскую винтовку и, вооружившись своим МР40, сражался бок о бок вместе с еще 7 бойцами, укрывавшимися на руинах фермы. Наше положение с каждой минутой казалось все более безнадежным. Неожиданно раздался рев многозарядных пусковых установок, и у немецких пехотинцев осталось лишь несколько секунд на то, чтобы рухнуть на землю и укрыться от их огня в относительной безопасности руин. Огонь русских пусковых установок обрушился точно между казаками и стрелками, но, по иронии судьбы, именно казаки сильнее пострадали от него. Куски тел лошадей и наездников перемешивались с комьями земли и градом падающих осколков. Взрывы и стоны умирающих раздавались везде вокруг. К этому грому апокалипсиса вскоре присоединились залпы немецкой артиллерии.
Обе стороны пытались поддержать своих бойцов, не располагая точными сведениями о боевой ситуации и позициях своих солдат. Огонь пусковых установок и артиллерии продолжался всего несколько минут, но он уничтожил целый казачий батальон и несколько стрелков. После этого бой вдруг затих, и наступила сверхъестественная мрачная тишина. Но за ней стремительно последовала новая волна русской атаки.
Временный характер позиций полка и недостаток вооружения и боеприпасов привели к большим потерям. За несколько часов этого оборонительного боя только один 144-й горнострелковый полк лишился почти 300 бойцов, 168 из которых были ранены, а остальные убиты. Какая-либо связь с дивизией была потеряна. Патрули полка не смогли прорваться к ней, поскольку линии русских позиций уже твердо установились к этому моменту. Теперь само существование 144-го полка оказалось под вопросом. В этой невероятно сложной ситуации командир полка полковник Лорх принял единственное решение, которое давало нам шансы на спасение. Только немедленный прорыв мог позволить полку соединиться с дивизией.
То, что описывается как незначительные локальные боевые действия в армейских сводках и дивизионной истории, непреложно означает огромные страдания для раненых, которых приходится оставлять позади. Транспортные возможности медицинской службы всегда оказываются скованными при подобных обстоятельствах. Сообщение между передовой и главным пунктом медицинской помощи нарушается из-за потери в боях медицинских машин, нехватки бензина и медперсонала гораздо чаще, чем оказывается перекрытой дорога из глубокого тыла к фронту. Особенно в тех случаях, когда боевая ситуация настолько неопределенна, как во время отступления.
План полковника Лорха был доведен до командиров рот через связных. Раненые были отсортированы несколькими остававшимися в полку докторами и самитарами. Те из раненых, которых приходилось оставлять на позициях, просили, чтобы им дали оружие. Все приготовления производились стремительно и не оставляли места сентиментальности. Неумолимый характер войны заставлял каждого следовать ее безжалостным законам, в которых было абсолютно естественным нести смерть другим и самому встречать ее.
Решающую атаку немцы начали на рассвете. Осознавая серьезность ситуации, стрелки мобилизовали последние резервы своих сил и ринулись в бой, стараясь вырваться из смертоносного окружения.
В последующих официальных сводках говорилось о героической и тщательно спланированной операции. Но в реальности это было беспорядочной попыткой прорыва, которая удалась только благодаря благосклонности удачи. Многие немецкие солдаты потеряли самообладание. Бой для них превратился в бегство из окружения, что потом переросло в панику.
Перед самым началом этой решающей атаки я вместе с несколькими товарищами стоял возле одной из последних оставшихся у нас полевых кухонь. Я наполнял свою флягу горячим чаем, когда сквозь утренний туман до нас донеслись отдаленный рев моторов и грохот гусеничных траков. Это словно пришпорило бойцов. Наши чувства напряглись, и мы начали всматриваться туда, откуда нарастал шум. Ничего не было видно, но неожиданно раздался крик:
– Иваны прорываются! Танки!

Мы побежали. Повар запрыгнул на свою повозку полевой кухни и, безжалостно подстегивая лошадей, начал удаляться, при этом чай выплескивался из оставшихся открытыми баков на его повозке. Более опытные стрелки попытались предотвратить бегство, приведя в чувство нескольких пехотинцев ударами и пощечинами. Но почти половина из них исчезла в том же направлении, что и полевая кухня. Оставшиеся, дрожа, ожидали русских танков. Через несколько минут из тумана показались контуры боевой техники. И тут оказалось, что это вовсе не танки противника, а немецкие самоходные штурмовые орудия, присланные, чтобы поддержать нас! Потребовалось полчаса, чтобы снова собрать вместе запаниковавших солдат. Удары кулаком в ухо и ногой под задницу здесь оказались гораздо более эффективными, чем какие-либо дисциплинарные меры. При этом было место и циничному юмору. Среди решительных бойцов, оставшихся на своих позициях, я узнал старшего сержанта в униформе со множеством наград. Это был тот самый Викинг с густыми рыжими усами, который ободрил меня после первого снайперского выстрела и предложил мне флягу со спиртным. Викинг прошел через всю операцию со стоическим спокойствием и неуклонно удерживал в том же состоянии своих бойцов. Пока остальные снова собирались на позициях, он со своим особым акцентом заметил, покашливая:
– Пацаны, а вы знаете, что вам больше не будут давать довольствия?

Вокруг Викинга все замолкли и непонимающе уставились на него. Он пояснил:
– В будущем вам будут давать только под хвост! – и разразился смехом.

Викинг был тем парнем, о котором я потом вспоминал снова и снова.
Около полудня полевой запасной батальон полка столкнулся на северо-западе Бакалова с противодействием особого рода. Из леса кто-то открыл по нам невероятно точный винтовочный огонь. За несколько минут 11 пехотинцев из головной роты оказались поражены пулями в голову или в грудь. Раздался крик: – Снайперы!
И каждый из уцелевших немецких бойцов как только мог вжался в свое укрытие. Двое командиров рот, высунувшие свои головы из укрытий, чтобы рассмотреть в бинокли окружающую местность, заплатили за это своими жизнями. Русские разрывные пули разворотили их черепа. Судя по огромному количеству точных выстрелов русских, можно было сделать практически однозначный вывод: батальон, по всей вероятности, столкнулся с целой ротой снайперов. Немецкие стрелки только слышали о подобных вещах, им до этих пор приходилось сталкиваться лишь со снайперами-одиночками. Без артиллерии и тяжелых минометов мы оказались беспомощными. Огонь врага обрушивался на нас из непроглядной зелени хвойных деревьев. Пулеметные очереди в направлении предполагаемых позиций врага не произвели видимого эффекта, но в ответ на них последовали точные выстрелы, ставшие роковыми для тех пулеметчиков, которые позволили себе хоть немного высунуться из укрытия. Осторожно, насколько это было возможным, стрелки отступили на защищенные позиции в разрушенных зданиях колхоза, стены которых служили надежным укрытием. Сразу после этого в штаб полка был отправлен связной. Батальон надеялся, что тяжелые орудия смогут обстрелять лес. Но боевая ситуация и недостаток артиллерии сделали это стандартное разрешение ситуации невозможным.
Я к тому времени был известен в полку как умный и успешный снайпер. Обо мне знал и командир полка. Соответственно полковник Лорх, несмотря на то, что он, казалось, оценил такое противодействие русских как чисто символическое, отдал связному письменный приказ, который тот должен был доставить в командирский блиндаж 2-го батальона. Приказ предписывал снайперу Аллербергу бороться с целой ротой русских снайперов. Три часа спустя я уже оценивал ситуацию, находясь внутри разрушенных колхозных зданий.
Лес находился в 300 метрах от нас. Чтобы выследить хоть кого-то из русских в густом ельнике, я должен был подобраться ближе и спровоцировать снайпера врага произвести выстрел. Для этого я должен был дать им ложную цель. Соответственно я набил травой 5 гранатных сумок, установил на них шлемы и обуглившейся деревяшкой нарисовал глаза, носы и рты. Кроме того, в последнее время я всегда носил с собой каркас зонта, с которого была снята защищавшая от дождя ткань. Теперь к этому каркасу были прикреплены ветки и пучки травы так, что между ними оставалась всего одна небольшая щель для наблюдения. В ста метрах от колхозных зданий была небольшая лощина, по краям которой росли кустарники. Эта была идеальная позиция для наблюдения, до которой можно было добраться ползком, оставаясь не замеченным противником. Я заранее условился о сигнале, по которому остальные стрелки поймут, когда им нужно будет осторожно высунуть головы чучел на различных участках занимаемых ими руин.
Через 20 минут я уже был в лощине и с осторожностью установил свой маскировочный зонт в подходящем месте. Благодаря этому я мог рассчитымать, что мои движения не привлекут внимание врага. Затем я начал внимательно просматривать русские позиции, чтобы определить возможные места нахождения снайперов. Анализируя их предыдущие выстрелы, я пришел к выводу, что русские обладали хорошим обзором немецких войск, следовательно, их позиции должны были находиться на возвышении. Логика подсказывала, что такое возвышение им могло обеспечить только расположение среди верхушек деревьев. Но я с трудом мог представить себе, чтобы опытные снайперы допустили такую кардинальную ошибку, стреляя с вершины дерева без единой возможности незаметно отступить или укрыться от огня противника. Я подал условленный сигнал, и мои товарищи высунули из укрытий головы чучел. Неожиданно с русской стороны раздалось несколько выстрелов, и я увидел, как ветви на вершинах деревьев закачались от пороховых газов, вырвавшихся из винтовочных стволов.
Я незамедлительно отполз к колхозным зданиям. Там я обсудил свой план с сержантом, принявшим на себя командование ротой после гибели двух бывших в ней офицеров. Я установил 5 пулеметов на хорошо скрытых позициях с широкой зоной огня в направлении леса и поменял местоположение солдат, отвечавших за чучела. Немного в стороне от них я выбрал хорошо замаскированную позицию для себя. Затем подал знак стрелкам, чтобы они высунули из укрытий головы чучел, а сам в это время тщательно просматривал русские позиции. Когда одна из набитых травой голов была прострелена, я смог засечь местоположение нескольких снайперов. Затем, пока пулеметы вели огонь по вершинам деревьев, я делал прицельные выстрелы в вычисленных мною противников. Пулеметные очереди прекрасно маскировали мой огонь. Действуя подобным образом, можно было сколь угодно долго скрывать от русских присутствие немецкого снайпера. Тот факт, что советские снайперы 5 раз попадали точно в головы противника, но сидели на деревьях, однозначно говорил о том, что они были хорошими стрелками, но не обладали тактическим опытом. Это ослабило мой страх перед предстоящей дуэлью с численно превосходящим противником.
Мой план работал с почти пугающей эффективностью. Стоило только появиться набитой травой голове, тут же раздавались один или два, а иногда и три одновременных выстрела. Я определял место, где качались ветви деревьев, прицеливался и ждал пулеметной очереди, после чего стрелял и поражал одну цель за другой. Сраженные моими пулями русские падали с деревьев, словно мешки. Происходила быстрая смена позиций, и игра начиналась снова. Всего за час я застрелил подобным образом 18 вражеских снайперов. После этого огонь по чучелам неожиданно прекратился. Было около 5 вечера. Мы выжидали еще час, но со стороны леса новых выстрелов больше не последовало. Тогда сержант решил продвигаться к деревьям. Я и пулеметчики обеспечивали прикрытие. Рота достигла леса, не попав под огонь. И стало очевидно, что враг отступил. Сержант махнул рукой мне и остальным. Осторожно, не доверяя обманчивой тишине, я вошел в лес и увидел молодых женщин, лежавших мертвыми на траве передо мной.
Этот массовый набор снайперов был особой русежой тактикой, которая, как ни удивительно, имела свои истоки в немецком влиянии.
В 1920-х годах два прежних врага стали союзниками. Это был своего рода брак по расчету. После хаоса революции Россия оказалась на коленях в технологическом и экономическом смысле, в то время как Германии развивать военную технику не позволяли условия Версальского договора. И хотя страны были политическими оппонентами, их правительства уступили силе необходимости. Немцы передали России свои технологии производства и промышленное оборудование, получив взамен возможность развивать и тестировать свою новую военную технику в России. В частности, тесная кооперация наблюдалась в развитии боевых машин и авиации. Незначительной, как казалось на тот момент, частью сделки было то, что Германия также предоставляла русским технологические и тактические сведения для создания эффективного оптического прицела и совершенствования русского искусства меткой стрельбы. До этих пор русские не использовали оптических прицелов.
Впоследствии Вермахт сделал ставку на высокомобильную армию и пренебрег должным развитием пехотного вооружения и тактики, в то время как молодая советская армия из-за своих ограниченных средств сосредоточилась на последнем. В качестве примеров ее прогрессивных достижений можно назвать самозарядное оружие, противотанковые ружья и многоствольные минометы. И пока немецкая армия до 1940 года продолжала использовать старые довоенные оптические прицелы, Красная Армия развивала современное снайперское оружие и готовила огромное количество снайперов. Русские снайперы действовали в одиночку, командами из снайпера и наблюдателя, снайперскими парами или даже целыми отрядами, в которых было до 60 снайперов.
С самого начала Русской кампании советские войска несли значительные потери от наступающих войск Вермахта, особенно среди офицеров и руководства. Но им много раз удавалось задержать немецкое продвижение на несколько дней, несмотря на отсутствие тяжелых орудий. Однако немцы в эйфории от побед первых месяцев кампании сбрасывали со счетов русских снайперов и игнорировали скрытую угрозу, которую они представляют. Но в 1942 году, когда война приобрела более статичный характер и немцам все чаще приходилось переходить к оборонительным действиям, проблема стала более явной и потребовала неотложного решения. Нехватка оптических прицелов в немецкой армии была к тому времени критической. Введение оптических прицелов с 1,5-кратным увеличением было явно недостаточной мерой, поскольку они мало подходили для точной стрельбы с удаленных расстояний.
До того, как Германия смогла начать производство более мощных оптических прицелов, армии приходилось искать другие выходы из сложившегося положения. Немецкие бойцы, как и я, пользовались захваченными у русских снайперскими винтовками. Также в Германии шел сбор охотничьего оружия с оптическими прицелами, и оно посылалось на фронт. Немногие снайперские винтовки, имевшиеся в казармах и у полиции, также были собраны и стали первым оружием снайперов Вермахта. Руководящие указания насчет оружия с оптическим прицелом и применения снайперов начали появляться в конце 1942 года, но первых официальных инструкций не было издано до мая 1943-го.
Но вернемся ко мне. Мои товарищи собирали оружие и боеприпасы женщин, застреленных на вершинах деревьев, и вдруг раздались выстрелы.
Одна из молодых женщин, которой на вид еще не было двадцати, лежала лицом вниз на своей винтовке. Один из стрелков склонился над ней и перевернул казавшееся безжизненным тело, чтобы взять оружие. Правая рука девушки лежала внутри ее залитой кровью форменной куртки, в которой была видна дыра от пули, вошедшей ей прямо между грудей. На губах русской была кровавая пена. Но когда немец отвернулся от нее, чтобы поднять винтовку, девушка неожиданно выхватила из-под куртки пистолет ТТ и, захрипев: „Смерть фашистам!“ – нажала на спусковой крючок.
Вовремя заметив ее движение, стрелок прыгнул в сторону, так что пуля только оцарапала его сзади, оставив кровавую полосу на его штанах. Развернувшись, пехотинец выхватил свой МР40 и надавил на спусковой крючок. С глухими шлепками пули вошли прямо в грудь умирающей русской снайперше. Словно наэлектризованная, она начала корчиться, но через несколько мгновений ее черты сковала смерть.
Для моих товарищей этот случай был первым, когда им пришлось сражаться с женщинами. Стоя над безжизненными телами и глядя на разбитые молодые лица, все они переживали странное чувство. Стрелки больше не испытывали ненависти к русским снайпершам, и их охватывал стыд. Но даже если бы они знали обо всем заранее, у них не было пути обойти закон войны: убить или быть убитым. Возможно, знай они, что воюют с девушками, немецкие пехотинцы сражались бы с меньшим неистовством и в итоге стали бы жертвами своих собственных нравственных норм.
На рассвете следующего дня линии обороны русских были прорваны, и дивизия прошла через них. Однако отдельным частям и разбросанным группам потребовались часы, чтобы соединиться с основными ее силами. Наш батальон, численность которого сократилась к этому моменту до 60 бойцов, был одной из таких частей. Даже во время отступлений мы старались не оставлять врагу ничего, кроме выжженной земли и разрушенной инфраструктуры. Поэтому немецкие полевые инженеры подготовили взрыв железнодорожного тоннеля, по которому пролегал важный маршрут отступления немецких солдат с передовой. Когда 2-й батальон преодолел тоннель, капитан Клосс сказал командиру инженеров, что за ними в качестве арьергарда движется другой инженерный отряд, а потому уничтожение тоннеля следует отложить до того, как они пройдут через тоннель. Но у офицера инженерных войск разошлись нервы, и он детонировал заряды менее чем 10 минут спустя. Еще через 10 минут из тоннеля показались лишь двое грязных и разочарованных инженеров из арьергарда, угодивших в устроенную их же товарищами ловушку вместе с остатками батальона. Они доложили, что тоннель был взорван в тот самый момент, когда они проходили по нему. Эти двое бойцов выжили только потому, что были в авангарде отряда. Ярость распространялась среди бойцов. Многие думали о бесполезности и нарастающем безумии этой войны.
Но что мог здесь поделать простой солдат? Ему оставалось заботиться только о собственном выживании.
Мы продолжили движение и через час достигли заранее условленного места сбора войск. Караульный неожиданно окликнул нас:
– Стой! Назвать пароль!
– Что за пароль, сукин сын? – отозвался стрелок, шедший в авангарде. – Где мы могли его взять? Засунь свой пароль себе в задницу!

С этими словами он продолжил шагать вперед. Пехотинцы позади него застыли, не веря своим глазам, когда град пулеметного огня вдруг разорвал грудную клетку пехотинца, забрызгав кровью все вокруг. За несколько секунд они все попрятались за укрытиями. Капитан Клосс пополз вперед и заорал:
– Прекратить огонь, недоносок! Это 2-й батальон. Зови своего командира!

Через несколько минут появился лейтенант и стал задавать вопросы, на которые Клосс отвечал раздражительно. В конце концов ему сказали идти вперед одному. Он осторожно встал и пошел к караульному посту, держа на вытянутых руках свое оружие. Клосс был полон ярости из-за смерти солдата и гибели инженеров. Лейтенант приподнялся. У его ног за пулеметом лежал караульный и пристально следил за обстановкой. Это был парень, дрожавший от страха. Задыхаясь от ярости, Клосс заорал на него:
– Трахнутый идиот, ты застрелил товарища! Я прикончу тебя, свинья! Я всажу пулю тебе в голову!

Клосс распалял себя все больше и больше и под конец потерял над собой контроль. С долгим криком он неожиданно разрядил весь магазин своего пистолета в беззащитного солдата, уставившегося снизу вверх на него широко открытыми глазами. Тут несколько пехотинцев бросились на своего командира и повалили его на землю, хлеща его по лицу, чтобы он успокоился. За исключением собственных бойцов Клосса и лейтенанта, выражавшего понимание к нервному срыву капитана, свидетелей инцидента больше не было. Поэтому все прошло без последствий, предвещая в дальнейшем нарастание отклонений в военной дисциплине. И стандартное сообщение «Погиб за Великую Германию», которое должно было быть отправлено семьям двоих убитых солдат, приобретало более чем двойственный смысл.
Полк, наконец, обрел радиосвязь с остатками боевой группы Виттманна. Появление радиосвязи позволяло скоординировать атаку пяти дивизий в следующей фазе прорыва. С началом нового дня мы сумели прорваться через последнее кольцо смертоносного русского окружения. Однако к этому моменту состояние всего немецкого фронта вызывало тревогу. Войска под командованием Виттманна оказались отрезанными от остальной армии. Патрули, посылаемые по всем направлениям, натыкались только на вражеские части. При этом снайперы из своих разведывательных вылазок всегда приносили значимую информацию.
Снайперы находились в прямом подчинении своих командиров рот и были освобождены от обычных обязанностей. От командиров они получали приказы сражаться или отправляться в разведку. Поскольку их выживание находилось в прямой зависимости от умения оставаться не замеченным врагом, опытные снайперы развили в себе способность передвигаться предельно осмотрительно. Экзотический камуфляж такою рода, как тот, что отстаивался в руководствах по подготовке и показывался в пропагандистских фильмах и на фотографиях, едва ли играл какую-то роль. Полная маскировка требовала очень много времени и делала бойца неподвижным. К тому же при постоянно меняющейся, неустойчивой ситуации на Восточном фронте для применения такой маскировки практически не было возможности. Каждый снайпер, сумевший остаться живым за свои первые несколько недель в этом качестве, создавал свои собственные импровизированные средства камуфляжа, которые могли быть быстро задействованы, были легки в транспортировке и сковывали его подвижность столь мало, насколько это было возможно. Поэтому, как уже упоминалось, я держал при себе старый зонт, который укоротил и снял с него защищавшую от дождя ткань, благодаря чему я мог прикреплять к его проволочному каркасу ветки и пучки травы. Когда я не нуждался в нем, мой маленький маскировочный зонт легко складывался, и я мог без труда переносить его среди своего остального боевого снаряжения.
Вечером 6 апреля 1944 года радиосвязь с соседними частями боевой группы Виттманна была окончательно восстановлена. Полученные известия рисовали мрачную картину разобщенности немецких частей. Каждая из них была вовлечена в отдельные бои. Отступление и реконсолидация линии фронта были предельно жизненно важны. Нацистская пропагандистская машина замечательно называла это „гибким ведением войны“.
Около 22.00 командный пункт генерала Виттманна начал получать повторяющиеся сообщения 97-й егерской дивизии. Все ее части в данном районе запрашивали разрешение на отступление к новой линии фронта за Кучурганом. 97-я дивизия уже подготовила переправы и должна была сохранять их невредимыми при поддержке 257-й пехотной дивизии. Для отступления было самое время, поскольку русские энергично преследовали немецкие части и обрушивали на их головы все больше и больше снарядов. Тем не менее боевой группе удалось сосредоточить свои последние тяжелые орудия и встретить заградительным огнем советские войска, пытавшиеся перекрыть ей путь к отступлению. Пока русские приходили в себя от неожиданного заградительного огня противника, немецким пехотным частям удалось сняться с позиций. Однако русские быстро отреагировали на это, перебросив часть имевшихся у них в распоряжении войск в сектор прорыва и обрушив на немецких пехотинцев уничтожающий огонь. Тем не менее опытные солдаты и сержанты подстегнули горных стрелков к яростной контратаке. Немецкие бойцы бросились в битву, как тигры, смело переползая от позиции к позиции и стреляя с бедра при штурме вражеских позиций. Снайперы держались немного позади и стреляли, находясь среди своих товарищей, сосредоточивая свой огонь на позициях русских пулеметчиков и минометчиков. Бой свирепствовал в течение часа, пока русским не изменила их отвага. Тогда боевая группа Виттманна так быстро, как только могла, устремилась на прорыв через образовавшуюся брешь в позициях врага.
Безлунная ночь помогла немцам и избавила их от дальнейших крупных атак советских бойцов. А перестрелки с вражескими патрулями были для отступающих войск вполне посильным бременем. 7 апреля в 19.00 группа достигла Кучургана и незамедлительно К приступила к переправе через него. 5 дивизий I группы к этому моменту состояли из около 4500 солдат. 3-я горнострелковая дивизия была столь обескровлена, что в ней оставалось менее тысячи бойцов. Без остановки немецкие части двинулись к Днестру, который пересекли тремя днями позже.
Эта переправа была судьбоносной. Бойцы Вермахта покидали русскую территорию и входили в область Бессарабии, принадлежавшую Румынии. После трех лет свирепых боев и поражающих потерь Русская кампания окончательно провалилась. Стрелкам было ясно, что теперь война приближается к их родине. Речь больше не шла о завоевании новых земель. Теперь над Германией нависла безжалостная месть врага. И перед стрелками маячил лишь призрак надежды отвратить ее.

Глава 10. ХУЖЕ ГОЛОДНЫХ ЛИС

Немецкие войска перегруппировались, включив в свои ряды румынские части. Но боевые силы румынских союзников были невелики, поскольку им не хватало опыта и боевого оснащения. В результате солдаты Вермахта не могли рассчитывать на сколь-либо серьезное облегчение своего положения.
Состояние 3-й горнострелковой дивизии снова было удручающим как в плане личного состава, так и в плане материальной части. Она смогла лишь в некоторой степени восстановиться от нанесенного ей урона, вобрав в себя разрозненные части и уцелевшую боевую технику уничтоженных немецких дивизий. Однако десять дней спустя, 17 апреля, более трети 3-й дивизии было переброшено на поддержку войск на оказавшемся под серьезной угрозой участке фронта, где части 3-й горнострелковой дивизии перешли под командование дивизий, уже сражавшихся там. Мне повезло остаться вместе с остальной частью своей дивизии, которая вошла в "боевую группу Роде", называвшуюся так по имени командира 138-го полка, из бойцов которого состоял костяк данной группы. Впрочем, и группа Роде впоследствии понесла ужасные потери более чем в 800 человек.
Однако несколько недель судьба была добра к уцелевшим бойцам 3-й горнострелковой дивизии. Майская логода проявляла себя с наилучшей стороны, а на участке фронта 144-го полка на берегу Днестра война, казалось, взяла передышку. Наши противники окопались на расстоянии, достаточном для ведения огня, но не спешили переходить к активным боевым действиям. Противоборствующие стороны обменивались эпизодическим минометным и пулеметным огнем и, словно чтобы развеяться от скуки, высылали время от времени небольшие патрули. Ширина реки между русскими и немецкими позициями была от 300 до 400 метров, и снайперы не имели возможности подползти к позициям врага и выбрать там себе хорошее укрытие для стрельбы. Поэтому я каждый день обходил позиции своей части, но при этом был вынужден ограничиваться стрельбой по особым целям, которые мне указывали товарищи. Когда мне удавалось попасть в голову с расстояния, доходившего до 400 метров, это было скорее удачей, чем результатом мастерства. Но вполне логично было предположить, что и на тех, у кого пули пролетели возле самой головы, мои выстрелы оказывали деморализующее воздействие, когда они думали о них, оказавшись на безопасном расстоянии.
Каждодневная рутина войны притупляла в бойцах чувство опасности. Я, как правило, уже не воспринимал огонь врага, как прямую угрозу мне самому. Только когда я попадал на прицел одного конкретного огневого средства противника или оказывался вовлеченным в бой, где мне противостоял конкретный вражеский боец, ко мне снова возвращалось чувство опасности, и я понимал: «Эти ребята пришли сюда по мою душу». Однако избирательный огонь невидимого снайпера пугал даже самых опытных солдат. Снайпер представлял индивидуализированную угрозу жизни каждого из них. Это объясняет поразительное влияние снайперов на ситуацию на поле боя, когда порою один-единственный снайпер оказывается способен заставить целую роту в течение нескольких часов не поднимать головы из укрытия. При этом воля бойцов оказывается парализованной, поскольку каждый из них ощущает угрозу, нависшую лично над ним, и боится решиться хоть на малейшее движение, которое могло бы сделать его следующей жертвой снайпера.
В основном солдату приходится жить с постоянным пониманием своей уязвимости и возможности оказаться убитым. Многим не удается переносить такого психологического давления, и в бою их охватывает паника. Это проявляется в оголтелой беспорядочной стрельбе и в скрытой готовности обратиться в бегство, которая становится неконтролируемой, как только противник подбирается ближе или солдат остается один перед надвигающимся врагом. Соответственно, умение противостоять стрессу является гораздо более ценным качеством солдата, чем стрелковые навыки или специализированные знания. Следовательно, хороших снайперов трудно выявить в мирное время. Подбор и подготовка будущих снайперов основывается преимущественно на их навыках стрельбы, и здесь совершается серьезная ошибка.
Прежде всего снайпер должен обладать высокой степенью самоконтроля и крепкими нервами. Меткой стрельбе можно научиться, тем более что во время боевых действий меткость снайпера необязательно должна быть особенно выдающейся. Реалии той войны показали, что максимальное расстояние ведения огня из стрелкового оружия составляло зачастую 400 метров, а в большинстве случаев – 200 метров, и если снайпер целился, к примеру, в середину головы противника, его выстрел почти всегда оказывался точным. Непоколебимость, методичность и уверенные выстрелы – вот что делало снайперов, а не искусные выстрелы с расстояния в несколько сотен метров. Эти выстрелы с дальней дистанции, если они оказывались успешны, воспринимались самими снайперами скорее как нечто исключительное, нежели как часть их ежедневной рутинной боевой работы.
Но вернемся ко мне. Я в который раз делал свой обычный обход позиций роты. В течение нескольких дней завязывались лишь незначительные перестрелки с русскими, которые не оставляли своих позиций, зная, что поблизости есть искусный немецкий снайпер.
Я провел все утро, беседуя с бойцами, дежурившими у пулеметов, и просматривая позиции врага, но так и не находя цели. Во второй половине дня я решил посетить северные позиции батальона, где я появлялся редко, поскольку они находились у изгиба реки, которая в этом месте была необычайно широка, и до русских позиций было более километра. Там не шло никаких боев, если не считать эпизодического и неприцельного пулеметного огня. Для винтовочных же выстрелов расстояние было слишком огромным.
Среди моих товарищей, находившихся там, царило беспечное настроение. Они ощущали себя оказавшимися на каникулах и наслаждались теплой погодой, без рубашек растянувшись на солнце и давя вшей. Некоторые из них мылись, поливая себя водой из котелков. Эстеты даже пытались смыть пятна от диареи со своего нижнего белья, которое прежде не мылось в течение недель, и избавиться от тяжелого острого запаха испортившегося сыра, исходившего от их носков, которые были вывешены на воздухе в довершение всей картины. Расположение бойцов было столь расслабленным, что они даже пригласили меня присоединиться к их импровизированной легкой трапезе, состоявшей из засохшего печенья с искусственным джемом и эрзацного кофе. Вся эта роскошь, нечасто доступная немецким солдатам в те дни, была украдена одним из пронырливых бойцов роты из джипа двух артиллерийских офицеров, выполнявших непродолжительную разведку на их участке.
Пока мы болтали между собой, к нам присоединился пулеметчик, только что освободившийся от караула. Он рассказал нам о странных звуках, доносящихся со стороны русских позиций. Пулеметчик описал их напоминающими шум, какой можно услышать, находясь около плавательного бассейна. Это озадачило меня, и я решил разобраться в происходящем.
Между нашими позициями и позициями соседней роты был клочок не занятой войсками территории, откуда я и надеялся рассмотреть русские позиции. После того, как я прошагал около 500 метров, я нашел заросший кустарниками холм, который давал прекрасный обзор и мог служить достаточным укрытием.
Осторожно я подполз по высокой траве к просвету между двумя кустарниками, и передо мной предстала поразительная картина. Невидимый с немецких позиций небольшой залив у речного берега был полон русских бойцов, которые как только могли плескались и плавали в воде. Они явно ощущали себя в полной безопасности. Их никто не прикрывал и никто не стоял в карауле. Я прикинул расстояние до них. Оно составляло около 600 метров. Но погода была безветренной, и воздух был сухим. Меня охватила завистливая ярость при виде их беззаботности, смешивавшаяся с личными амбициями поразить врага с такого расстояния и осознанием того, насколько важно при каждой возможности демонстрировать противнику свою решимость. В результате я пришел к решению сделать выстрел с такого огромного расстояния. Я выбрал крупную, почти неподвижную цель. На противоположном берегу невдалеке от воды несколько русских лежали рядом друг с другом и загорали. Поскольку моя позиция находилась на возвышении по отношению к русским солдатам, которых я избрал в качестве цели, то целился я почти под прямым углом к земле. С помощью своего штыка я быстро вырезал из дерна несколько плиток и сложил из них жесткую и надежную подставку для винтовочного ствола. Затем я прицелился чуть выше головы своей жертвы. Сделав несколько медленных и ровных вдохов и выдохов, я сделал последний глубокий вдох и коснулся спускового крючка. Задержав дыхание, я надавил на спусковой крючок.
Грохот выстрела разорвал тишину. Мгновенно вернув винтовку на огневую позицию после того, как она немного дернулась от отдачи, я за долю секунды снова поймал свою цель в оптический прицел и увидел пулевую дыру над пупком только что ни о чем не подозревавшего русского. Тот скрючился, как складной нож. До меня долетел его крик, вызванный непереносимой болью, и полные паники голоса товарищей умирающего. Смертельно раненный боец перевернулся, и из его спины на песок потоком хлынула кровь. Остальные русские разбегались во всех направлениях, словно цыплята, напуганные ястребом, и ни один из них не позаботился о том, чтобы помочь своему умирающему товарищу. Через несколько минут можно было заключить, что его страдания закончились, поскольку он неподвижно застыл. Между тем я заметил всплеск активности среди одетых в униформу русских на позициях, возвышавшихся над берегом. А через несколько секунд я услышал грохот выпускаемых из минометов мин, которые взорвались на немецком берегу ниже моего укрытия. Наступило самое время убраться прочь до того, как ход вещей примет серьезный оборот. Я, подобно ласке, сполз с холма и устремился обратно к траншеям стрелков, защищенным холмом, пока мины, выпущенные из минометов, уничтожали огневую позицию позади меня.
Боец, угощавший меня кофе с печеньем, встретил меня с определенной злобой в голосе. Он слышал одиночный винтовочный выстрел, разорвавший тишину, и сразу понял, что произошло.
– Черт, разве это было так необходимо? – негодовал он. – Наш уют кончился. Ребята, одевайтесь, теперь иваны устроят нам ад. Господин Искусный Стрелок, оказавшись здесь, не мог дождаться, чтобы разрушить нашу идиллию.

Он едва успел договорить, как первые пулеметные очереди обрушились на наши позиции. За ними последовал короткий минометный удар, однако мины падали позади траншей и не причиняли стрелкам никакого вреда. Я воспользовался начавшейся суматохой, чтобы красиво удалиться и не подставлять себя под дальнейший огонь врага.
На следующий день одиночные и опасно аккуратные выстрелы начали поражать позиции 2-го батальона. Это ясно свидетельствовало о том, что снайпер с русской стороны занялся проблемой Йозефа Аллерберга. Однако я оставался вполне спокоен, поскольку снайперская дуэль через реку была невозможна. Но, конечно, я удвоил свое внимание.
Было удивительно, как быстро мы обжили свои позиции и сделали их уютными. За несколько недель своего пребывания на новом месте мы создали армейские лагеря наподобие замкнутых деревень. Словно беря из ниоткуда, мы создавали себе все возможные удобства. Мы сооружали прачечные, парикмахерские и душевые кабины. Готовили пищу, жарили мясо и организовывали свое питание. Вокруг немецких позиций даже бегали куры, о которых бойцы очень заботились, поскольку те представляли собой источник жареного мяса и яиц. Но солдаты были хуже голодных лис, а потому счастливые обладатели кур особенно почитались среди товарищей.
У меня и батальонных связных, с которыми я работал, не было подобных возможностей благоустроить свою жизнь в полевом лагере. Нам оставалось рассчитывать только на то, что мы сумеем что-нибудь ловко своровать и тем самым сумеем улучшить и разнообразить свой питательный рацион. Понимая это, товарищи внимательно следили за нами. Но это был лишь вопрос нескольких дней, пока я и связные нашли способы добывать себе еду.

НЕМЕЦКИЙ СНАЙПЕР НА ВОСТОЧНОМ ФРОНТЕ - финал

Поскольку я мог свободно перемещаться в пределах батальона, именно я и должен был выискивать потенциальные жертвы. Сержант из соседней роты обладал курицей что надо. Он ее даже нежно называл Жозефиной и так хорошо о ней заботился, что она каждый день несла ему по яйцу. Яйца он съедал сам или обменивал на другие вкусности. Одиночная птица была идеальной целью, поскольку в случае искусных действий я не подвергался опасности быть выданным криками других птиц. Будучи специалистом и снайпером, я был единодушно избран связными в качестве того, кто расправится с курицей:
– Йозеф, это явно работа для снайпера! Твои охотничьи инстинкты и твоя кошачья проворность однозначно говорят в пользу нашего выбора.

Было новолуние, и небо застилали облака – идеальные условия для командной операции столь деликатного рода. Пока мои товарищи разводили огонь и подготавливали все к быстрому и спокойному приготовлению курицы, я в первый и последний раз надел на себя полную маскировку. Я измазал углем свои руки и лицо и закрепил ветки на своей кепке и униформе. Моя одежда чуть слышно зашуршала на ветру, и я исчез в темноте. При этом я не забыл заранее спросить у товарища, который прежде был фермером, о самом быстром способе прикончить курицу голыми руками.
Словно пантера, я осторожно и тихо подполз к блиндажу соседней роты. Курица, ничего не подозревая, дремала в своем обычном укрытии, которое ей с любовью смастерил хозяин из плетеных корзин, предназначавшихся для переноски артиллерийских снарядов. Караульный находился на расстоянии около двадцати метров и смолил одну на двоих сигарету с товарищем. Они курили ее, пряча под каской, чтобы не выдать своего присутствия огоньком на конце сигареты. Нервы мои натянулись. Я знал, что мне достанется, если меня поймают. Теперь я был уже возле плетеной корзины. Я едва дышал, и мое бешено колотящееся сердце почти разрывалось, пока я миллиметр за миллиметром поднимал крышку корзины. В корзине, держа голову под крылом, в глубоком сне лежала курица. Теперь я не имел права на ошибку. Я уперся лбом в открытую крышку корзины, чтобы освободить обе руки. Мои руки коснулись курицы. Еще несколько сантиметров, и я сдавил ее шею левой рукой. В то же мгновение я сумел схватить поднявшуюся голову курицы своей правой рукой. И до того, как птица успела понять, что происходит, короткий энергичный поворот моих рук с едва слышным хрустом оборвал жизнь Жозефины. Я на мгновение застыл неподвижно, чтобы посмотреть на караульного. Но тот продолжал что-то шептать своему товарищу и явно ничего не заметил. Я быстро вытащил курицу и запихнул под свою маскировочную куртку. После этого я исчез столь же тихо, как и появился.
Через четверть часа курица была общипана и выпотрошена, и все свидетельства расправы над ней были надежно зарыты. Еще через час она была потушена и разделена по 4 обеденным консервным банкам. Мне и моим товарищам предстоял настоящий пир. Чтобы отметить событие, мы обмыли его бутылкой шнапса. Сытые и пьяные, мы погрузились в заслуженный и спокойный сон, из которого нас на следующее утро выдернули крики обворованного сержанта.
– Что за грязная свинья сперла мою курицу?! Это мог быть только кто-то из вашей компании. Следы вора ведут в вашем направлении. Ни один из моих бойцов не покусился бы на Жозефину. Они знают, что я пристрелил бы нахала лично.

У нас с трудом получалось выглядеть удивленными и шокированными. Но нам это явно удалось, поскольку мы избежали разборки, хотя сержант и показывал всем своим видом, что подозревает нас. У него не было доказательств, но он пообещал, что постарается их раздобыть. Он угрожал, что если ему это удастся, то он устроит над нами трибунал и расстреляет воров.
Между 25 и 28 мая спокойствию батальона пришел конец, но только на короткое время. Возвратились уцелевшие бойцы 138-го горнострелкового полка, и 3-я горнострелковая дивизия была перемещена на перевал Аурель в Карпатских горах. Наши позиции выходили на Молдавию, которая теперь отделяла нас от русского фронта. Водная преграда перед лесом у подножия пологих склонов гор создавала отличное укрытие для стрелков. Местность, лежавшая перед нами по другую сторону реки, была абсолютно открытой, ровной и отлично просматривающейся. Судьба была благосклонна к дивизии, и основное направление атаки русских переместилось севернее наших позиций, а на нашу долю остались лишь незначительные перестрелки с врагом.
В сочетании с превосходной погодой этот неожиданный отдых и передышка в войне подарили изможденным стрелкам возможность восстановить силы. Наша лагерная жизнь быстро возвратилась на круги своя. Бойцы соорудили уютные блиндажи и организовали все, чтобы сделать свою жизнь настолько приятной, насколько это возможно.
Бойцов наэлектризовали слухи о том, что в течение двух недель к нам для поднятия боевого духа и психологической разгрузки перебросят бордель Вермахта.
Война сузила солдатскую жизнь до лишь самых неотъемлемых вещей: выживания, шуток, жадного глотанья пищи и выпивки, а также, если это оказывалось возможным, секса. Последнее было осуществимо только в двух случаях: если войска некоторое время практически не вели боевых действий и вступали в близкий контакт с местным населением (при этом порою случались и изнасилования, но такое было по вкусу не каждому солдату и часто наказывалось), либо если по соседству оказывался бордель.
Когда часть получала возможность расслабиться, напряжение постоянных боев зачастую выливалось в бьющее через край сексуальное желание. Его удовлетворение имело крайне важное значение хотя бы с точки зрения поддержания дисциплины. В то время как офицеры и сержанты располагали своими жрицами любви, которых пехотинцы называли «офицерскими матрасами», низшие армейские чины не имели доступа к этим женщинам. Им оставалось только насиловать или идти в бордель.
Когда появлялась возможность, жаждущие сексуальной разрядки солдаты буквально штурмовали последнее заведение. Однако не все было так просто. Сначала бойцов обследовал медицинский персонал, а потом они подвергались дезинфицированию для предотвращения распространения венерических заболеваний. Немалое количество солдат заражалось такими заболеваниями и умышленно, чтобы покинуть фронт. Для лечения их были развернуты специальные госпитали, которые пехотинцы прозвали «рыцарскими замками». Там их лечили от сифилиса порою очень грубыми средствами. Однократного пребывания в «рыцарском замке» обычно было достаточно для того, чтобы в дальнейшем боец придерживался сексуальной дисциплины. Специалисты в данной области до сих пор без восторга вспоминают, что для вскрытия очагов поражения сифилисом в уретру перед тем, как произвести ее дезинфицирование, засовывали специальную тонкую палочку. Эта очень болезненная процедура, конечно, делалась без анестезии. Более того, после того, как в первые годы войны заражение венерическими заболеваниями все чаще приобретало умышленный характер со стороны желавших покинуть передовую бойцов, на повторно заражавшихся солдат начали налагаться дисциплинарные взыскания.
Строгое дезинфицирование уретр посетителей борделей теоретически предотвращало возникновение подобных проблем. Опытные бойцы здорово веселились, рассказывая новичкам детали этой неприятной процедуры. Но по наивности своих юных лет я не предвидел ничего такого.
За этот период отдыха от боев я снова встретился со своим товарищем-снайпером Йозефом Ротом. Мы обменивались своими соображениями, пили и разговаривали о сексе. Будучи столь молодыми, оба мы не имели особого опыта общения с противоположным полом. Но теперь перед нами замаячил соблазн посещения борделя. Мы обсуждали плюсы и минусы похода туда и что мы упустим, если не пойдем. Прежде всего, это могло быть нашей последней возможностью познать близость с женщиной. В итоге мы решили: сейчас или никогда, а то потом будет поздно. Йозеф говорил о неопределенности судьбы человека на войне:
– Подумай об этом, ведь это твоя последняя возможность попробовать такое. Может быть, завтра ты поймаешь пулю и умрешь, ни разу в жизни не потрахавшись. Разве это не ужасно?

Во время нашего разговора мой взгляд упал на старшего сержанта из отряда, только что доставившего боеприпасы. Этот сержант сидел за рулем "Опеля Блица" и ждал груза, который он должен был отвезти обратно. Это был Викинг с рыжими усами! Он явно слышал наш разговор и, поймав мой взгляд, воскликнул:
– Эй, возбужденные ублюдки, у вас все встало при мысли о крепких ягодицах наших девочек. Ха-ха! – увидев удивление на наших лицах, он вернулся к спокойному тону и добавил: – Честно говорю вам, ребята, послушайте старого сержанта. 5 минут радости не возместят ту боль, которую почувствуете потом.

За этим последовало многозначительное молчание, которое перебил Рот. Он был уже немного пьян и сказал:
– Возможно, ты умный хрен. Ну, так скажи нам свой великий секрет!
– Хорошо, – продолжил Викинг. – Как будущий ученый, я позволю вам попользоваться моим опытом. А если вы умные и послушаете дядюшку, то сможете избежать многих проблем.
– Только не делай из этого такую мелодраму, говори напрямик, – заворчал Рот.
– Хорошо, придется добавить немного цинизма, – уступил сержант. – Но сначала дайте мне глотнуть вашей выпивки.

Сделав большой глоток, он начал свой рассказ:
– Это было уже изрядное время назад. Когда мне однажды пришлось поехать на склад корпуса, вторым водителем со мной оказался сержант, который, скажу я вам, был хитрым старым дьяволом. Всю дорогу он трепался только о сексе и о еде. Он беспрестанно хвастался тем, что ему довелось щупать и куда засовывать. А когда мы подъехали к складу, он, конечно, знал, где это все можно получить. Что я могу сказать? Он потащил меня в бордель, который находился неподалеку. Я старался не показать охватившего меня испуга. Мы выпили сначала, а потом вошли в бордель. Он находился в бывшем здании школы. Едва мы успели открыть дверь, как сержант медслужбы ухва-fил нас за шиворот. Говорю вам, этот сержант был огромной грубой скотиной. Тут же он заорал на нас: "Где ваши презервативы?" Я удивленно посмотрел на него. Зло оскалившись, он полез к себе в карман: "Вот презервативы, домохозяечки! Здесь никто не сражается с голым оружием", – добавил он. А я ведь даже не подумал об этом. Но за незначительную сумму, 30 пфеннигов, я мог получить презерватив Вермахта. Сержант медслужбы ухмыльнулся: "Кроме резинок, вам больше ничего не потребуется. Гоните по Heiermann и можете выбирать себе девочек". Уловив мой недоуменный взгляд, он добавил: "Это 5 рейхсмарок, идиоты!" Я пробыл там всего минуту, но уже потерял свои иллюзии. Но настоящий горный стрелок не отступает перед лицом трудностей. Поэтому я заплатил медику, и получил от него презерватив в коричневой бумажной упаковке.
Затем он сказал: "Курочки там, в классе", – с этими словами он втолкнул нас в следующую комнату. Перед нами оказалось 5 легко одетых румынок, сидевших развалясь на изношенном диване. Мой товарищ быстро схватил одну из женщин и исчез с нею за занавеской. Вероятно, он уже занимался своим делом, пока я продолжал стоять как истукан. Прямо передо мной были женщины, с одной из которых я мог осуществить свои эротические желания, но я не мог сдвинуться с места. Дело принимало серьезный оборот. Я был словно парализован, и мое лицо покраснело. Тем временем женщины разговаривали между собой, решая, кто из них позаботится о таком юноше. Наконец, одна из них поднялась, взяла меня за руку и, ничего не говоря, повела меня за другую занавеску. Крайне взволнованный, я не замечал невзрачности такого любовного гнездышка. Румынка расстегнула мои штаны, и они упали мне на щиколотки.
Меня словно пробило током, когда она сняла с меня их настойчивым и одновременно нежным движением. Но я должен рассказать и о том, что было дальше, чтобы помучить вас, девственнички!
Со своими театральными жестами Викинг теперь походил на заговорщика. Мы ловили каждое слово его последующего рассказа.
– Внимание, дети, – продолжил он. – Девочка, которая занялась мной, была по-настоящему красива, и она знала свое дело. "Тсс, верь мне", – сказала она воркующим голосом, обхватив мою поясницу, и ритмично начала гладить меня обеими руками. Я задрожал от страсти и, притянув ее лицо к себе, покрыл его поцелуями. Она позволила мне сделать это, видя мою юность и неопытность.
Я жадно вдыхал запах ее тела, ее волос. Мои руки путались в ее волосах, которые, словно шелк, спадали ей на плечи. Мои руки ненасытно скользили по ее телу. Страх, напряжение и желание, накопившиеся во мне за последние месяцы, – все выплеснулось в одно мгновение. Ее дыхание щекотало мои уши почти невыносимо. Ее язык нежно скользил по моей шее, нерешительно ласкал мочку уха, легко коснулся моей гортани, а потом щек. Чувствуя, как меня переполняет желание, ее руки двигались все быстрее. Дрожа от удовольствия я рухнул на матрас, лежавший на полу, и весь растворился в происходящем.
Нежные объятия дают тебе обманчивое чувство защищенности в холоде этих трудных времен. Они позволяют забыться, но это забытье потом резко оборвется. Ее язык щекотал мой живот, кружа вокруг моего пупка, лишил меня стыдливости и коснулся моего члена. Это заставило меня затрястись от восторга и жара. Жестокость войны на несколько минут стерлась из моего сознания.
Мое тело пронзили невыразимые ощущения. Мои жадные руки и ее настойчивые, но нежные пальцы нашли друг друга, чтобы сцепиться вместе на короткое мгновение. Вся нежность, которая была во мне, сосредоточилась на ее лице, когда наступил самый главный момент. И тут я понял, что смотрю в глаза, полные печали, которую мне не дано разгадать. Это заставило меня почувствовать себя одиноким. Я задумался о том, что вело меня по жизни – судьба или рок? Счастье и боль стальными клиньями вбиты в нашу судьбу. Я жадно вгрызался в ускользающие мгновения счастья, пока боль снова не вторглась в реальность.
Мы, разинув рты, безмолвно слушали последние почти лирические размышления. И тут Йозеф заворчал:
– Мужик, ты, что, поэта из себя изображаешь? Можешь просто рассказать нам, что произошло?
– Ох, джентльмены хотят, чтобы я выражался немного проще, ради их неотесанности, – сказал Викинг, разозлившись. – Скажу так, чтоб вы могли записать. Девочка устроила мне такую встряску, что мои яйца едва не разорвались. Теперь понятно?
– Все в порядке, старик, – успокоил его я. – Я наслаждаюсь твоим рассказом. Продолжай, мы заткнемся, – при этих словах я толкнул Рота локтем.
– Лады, – сказал Викинг и начал снова: – С остекленевшими глазами, с чувством невероятного облегчения и с новым осознанием себя, как мужчины, я вышел из-за занавески. Я легко и бодро зашагал к выходу только для того, чтобы меня вернул к реальности резкий голос сержанта медслужбы: "Не так быстро. Сперва иди сюда и спусти штаны". Сначала я опять не смог понять, что от меня требуется, из-за северного сленга медика (он был из Мюнстера в Вестфалии). "Просто помыть твой член будет недостаточно, – сказал он уже мягче. – Его нужно обработать химическим препаратом. Поэтому не робей, покажи свою головку". С этими словами он подтащил меня к себе и с равнодушием мясника схватил мой член. В то же мгновение он сунул в мою уретру шприц без иглы и впрыснул туда около ста миллилитров зеленой жидкости. Дезинфицирующий раствор прочищал мой мочевой пузырь, и обжигающая боль дошла мне до брюха. Стиснув зубы и сжав кулаки так сильно, что у меня побелели костяшки пальцев, я терпел страшнейшую пытку, не в силах предотвратить ее, поскольку медик держал меня стальной хваткой. "Это Болезненно, да?" – спросил он, злорадствуя. Удовольствие, которое я пережил за последние полчаса, напрочь ушло. "Убирай свое достоинство, – завопил медик. – Через 5 минут ты можешь помочиться, но ни секундой раньше!"
Мой сержант, старый ублюдок, воспринял такую же процедуру совершенно равнодушно, словно ничего не произошло. Я даже заметил на его лице широкую злорадствующую улыбку, когда он смотрел, как я сжался от боли. После обследования, проведенного суровым младшим капралом медслужбы, я тут же рванул к школьному туалету и вытащил свой безжизненно обмякший член. Мне казалось, что младший капрал, видя мою боль, специально растягивал время, прежде чем сказал мне, что я могу отлить. С экстатическим восторгом я выпустил наружу впрыснутый в меня раствор сульфонамида. Чувство, которое я при этом испытал, было близко к оргазму и едва ли не превосходило то, что я испытал с румынкой. Глядя на меня, мой сержант не мог сдержать смеха.
После последнего осмотра моих гениталий мне, наконец, было позволено покинуть заведение. Вырвавшись на свободу, я поклялся себе больше не иметь секса при таких обстоятельствах.
Даже слушая такое описание, мы почувствовали неприятное жжение у себя в штанах.
– Я обычно предпочитаю учиться на собственном опыте, – высказался Рот. – Но на этот раз я лучше послушаю хорошего дядюшку. Йозеф, наша вылазка в бордель откладывается.

Я был вполне доволен таким исходом дела, поскольку не испытывал особого энтузиазма насчет мероприятия и до рассказа Викинга. Я оставил все попытки подобного рода до возвращения на родину.
Между тем оказалось, что чудеса все еще происходят. Дивизия неожиданно получила пополнения в людях и материальной части, достаточные для ее полного укомплектования. Офицеры знали, что это происходит в последний раз. Они понимали, что война уже проиграна. Продолжать сражаться их заставляла только одна мысль: не дать русским прийти с возмездием на их родину. А русские собрали свои силы для нового удара по немецким и румынским частям у них на пути. Затишье перед грядущим штурмом должно было стать последней возможностью для немногих оставшихся в дивизии старых бойцов, прошедших более-менее невредимыми сквозь самые кровопролитные бои, в последний раз увидеться со своими семьями. При первой же возможности мы были отправлены в короткие отпуска. Я, пробывший в дивизии около года, также мог рассчитывать на это. Но поскольку мне было всего 19 с половиной лет, я был вынужден пропустить вперед бойцов, годившихся мне в отцы, и солдат, служивших гораздо дольше меня. К тому же дивизии были необходимы опытные снайперы. В результате мои шансы побывать дома казались нулевыми. Однако мой командир батальона капитан Клосс, относившийся ко мне с особой симпатией, знал небольшой трюк, который позволил мне побывать дома.

Глава 11. "СНАЙПЕР ОШИБАЕТСЯ ТОЛЬКО РАЗ"

В последней четверти 1943 года Вермахт начал организовывать снайперские школы в своих крупнейших учебно-тренировочных лагерях. Там, на курсах, длившихся всего 4 недели, специально отобранных солдат старались подготовить к непростой работе снайпером. Солдаты, попадавшие на эти курсы, представляли собой смесь из только что призванных новобранцев и бывалых бойцов с обширным фронтовым опытом, охарактеризованных их офицерами как потенциальные снайперы. Все, оказавшиеся на курсах, помимо снайперской винтовки получали необходимую специальную подготовку. Снайперы, которых готовили для горнострелковых частей, проходили подготовку в военном лагере, называвшемся "Зееталералпе", в Австрии около города Юденбург. От него было недалеко до моей родной деревни. Поэтому капитан Клосс хитро "понизил" меня до ранга бойца, занимавшегося снайперской работой от случая к случаю и нуждавшегося в прохождении специальных курсов в "Зееталералпе". Оказавшись там, я мог получить десятидневный отпуск домой.
Таким образом, 30 мая я и еще 10 других бойцов расстались со своими товарищами и в кузове "Опеля Блица" укатили по дороге, по которой в дивизию поступало снабжение. Перед отъездом я сдал свою русскую снайперскую винтовку заведующему оружейным складом полка, который в моем присутствии отдал ее другому снайперу со словами:
– Ты видишь зарубки на прикладе? Каждая из них наносилась, обозначая, что одним русским стало меньше. Получить такое оружие – большая честь, и это накладывает на тебя обязательства. Делай все от тебя зависящее, чтобы ты смог показать Йозефу, когда он вернется, что ты достойно исполнял его роль.

Молодой пехотинец выглядел изумленным и смущенным этой патетической речью. Но я положил руку ему на плечо и сказал:
– Не позволяй им сводить тебя с ума. Просто будь осторожен и береги свою задницу, – с этими словами я полез к себе в карман и извлек оттуда пригоршню русских патронов с разрывными пулями, завернутых в носовой платок, которые я хранил для использования при особых обстоятельствах, и вручил их новому снайперу:
– Мне они теперь не нужны. Если ты захочешь по-настоящему бахнуть из винтовки и увидеть после этого нечто эффектное через свой оптический прицел, используй одну из них. Это патроны с разрывными пулями. Но используй их экономно, они попадаются очень редко. Но, прежде всего, останься цел, если ты хочешь рассказать мне о том, что здесь происходило, когда я вернусь через 6 недель.

Мотор грузовика заревел, и я, снова пожав руку товарищу, получившему мою винтовку, запрыгнул в кузов. Необъяснимое предчувствие смерти новоиспеченного снайпера вдруг пронзило меня: "Бедный щенок, с ним быстро расправятся".
– Девушки, вы кончили прощаться? Сцена была такой душераздирающей, что я чуть не заплакал, – засмеялся водитель грузовика.

Затем он надавил на газ, и мои измотанные товарищи исчезли в облаке пыли. Я не знал, всех ли из них я увижу снова. Меня охватило странное чувство, в котором слились облегчение, вызванное возможностью получить короткую передышку от войны, и чувство вины за то, что я оставляю своих товарищей. Всего за год службы я начал воспринимать свою прежнюю жизнь как нечто неизмеримо далекое, и ежедневная борьба за выживание стала единственным реальным наполнением моего существования. Казалось, я привык к жестокой прелести жизни на волоске, когда остается единственный выбор: убить или быть убитым. Однако все подобные мысли в моей голове заглушались однообразным ревом мотора грузовика. Мне становилось все уютнее, и я заснул.
Прошло 2 дня, прежде чем я осознал, что перестал воевать. Спокойный, не тронутый войной пейзаж, мимо которого я ехал в поезде, казался почти нереальным. И хотя год назад мой путь на фронт занял 10 дней, теперь я прибыл в Юденбург всего за 5 суток. Мне повезло, поскольку младший капрал, который только что доставил на станцию пакет своему командиру роты, отвез меня в учебно-тренировочный лагерь на своем джипе. Я думал о предстоящей подготовке со смешанными чувствами, поскольку ясно помнил свою базовую подготовку, в ходе которой инструкторы всегда орали и готовили солдат преимущественно тупой муштрой. Я согласился быть направленным на курсы только потому, что не хотел упустить возможность несколько недель хорошо питаться, полноценно спать и провести несколько дней дома.
Я был удивлен, что меня встретили почти по-дружески, когда я доложил о своем прибытии сержанту. Мне не пришлось стоять по стойке "смирно". Мне сразу показали казарму и рассказали о предстоящем курсе обучения. Стало ясно, что здесь проводится квалифицированная подготовка специалистов, совсем не похожая на грубую муштру во время базовой подготовки.
Барачный комплекс снайперов находился в пределах обширного участка тренировок. Меня поместили в комнату к четырем восемнадцатилетним солдатам из Миттенвальда, которых направили прямо в снайперскую школу после трехмесячной базовой подготовки. Они еще там зарекомендовали себя исключительно меткими выстрелами, умением оставаться неподвижными на своих позициях и отличной наблюдательностью. Когда я вошел в комнату, мой взгляд уставился на помещенный в рамку текст на стене. Он был написан готическими буквами: "Снайпер – это охотник среди солдат! Его служба тяжела и целиком поглощает его тело и сознание. Только полностью уверенный в себе и непоколебимый боец может стать снайпером. Существует единственная возможность победить врага – научиться ненавидеть и преследовать его, вкладывая в это все силы своей души! Быть снайпером – награда для солдата! Он сражается, оставаясь невидимым. Его сила в том, что он, словно индеец, использует местность в сочетании с превосходной маскировкой, кошачьей быстротой и мастерским владением своим оружием. Владение этими навыками обеспечивает ему безопасность, превосходство и гарантирует его победу".
Меня зацепили эти патетические слова, и я почувствовал некоторую гордость. Но ее тут же приглушило мое знание реалий войны и ее безжалостности. При этом что-то внутри меня оборвалось, и я подумал: "Если ты знаешь, что такое настоящая война, если ты едва не погибал, то высказывания вроде этого для тебя абсолютно бесполезны".
Моя подготовка началась в тот же день, который был понедельником, с урока по снайперскому оружию, посвященному теме винтовок с оптическим прицелом. Инструктором был сержант с протезом вместо ноги. Становилось ясно, что почти все тренеры были опытными солдатами, которых забрали с передовой после серьезных ранений. Многие из них даже оказались бывшими снайперами, которые, подобно мне, напряженно совершенствовали свои знания в боях до тех пор, пока не перестали годиться для службы на фронте. Одновременно со мной курсы проходило 60 солдат, разбитых на пятерки. Каждая группа имела своего собственного учителя по каждой теме.
На столе лежало 4 винтовки с оптическими прицелами. Это были 3 карабина К98к и винтовка, которую ни один из нас не видел раньше. На фронте до меня доходили слухи о новой самозарядной винтовке, но я не видел ни одной такой в своей части. Передо мной был "Вальтер 43" с оптическим прицелом ZF4. А рядом с ним лежала винтовка "К98к" с оптическим прицелом очень небольшого размера, длина которого была около 15 сантиметров. Эта модификация оптического прицела называлась ZF41. Еще одна винтовка К98, лежавшая перед нами, имела шестикратный оптический прицел "Диалитан", созданный компанией "Хенсольдт", установленный на массивном кронштейне. Этот прицел считался самым лучшим и самым тяжелым оптическим прицелом для винтовок К98к.
После нескольких замечаний об эффективности каждого оптического прицела и надежности его крепления инструктор подробно остановился на карабине с оптическим прицелом, укрепленным на кронштейне, поскольку именно такие снайперские винтовки предстояло получить всем выпускникам курсов. Во второй половине дня мы пошли на стрельбища, чтобы попробовать в деле каждую из четырех винтовок. Я был поражен качествами прицелов фирм "Цейсе" и "Хенсольдт", которые явно превосходили оптический прицел моей русской снайперской винтовки. Однако очень похожим на русский оказался прицел самозарядной винтовки. Стрелять из "Вальтера 43" было очень легко, поскольку часть отдачи поглощалась механизмом автоматической перезарядки, но точность стрельбы была гораздо ниже, чем у карабинов К98. Винтовка с маленьким прицелом ZF41 удивила всех. Она стреляла вполне нормально, но сквозь крохотный прицел было почти ничего не видно. Комментарии тренера были следующими:
– Подобное дерьмо могли создать только идиоты из руководства. Эти пердуны, сидящие в креслах, знают о снайперах столько же, сколько корова знает о пении песен.

После этого мы выполняли различные упражнения, стреляя из обыкновенного карабина К98к без оптического прицела из положения стоя, с колена и нежа. При этом наши цели находились на расстоянии от 50 до 300 метров. Выполняя задания, мы не имели недостатка в патронах и не страдали от муштры, которая обычно присутствовала при базовой огневой подготовке. Учителя снайперской школы явно отдавали предпочтение объяснению материала и тренировкам.
На следующий день участники курсов выходили на тренировочный участок, чтобы оценить тактическую перспективность различных видов укрытий. Вторая половина дня снова прошла на стрельбищах. На той же неделе к программе занятий добавились такие предметы, как маскировка и оборудование снайперской позиции. Я узнал на этих занятиях не слишком много нового. Некоторые виды маскировки и позиций требовали громадных временных затрат и не были применимы в реальных боевых условиях, поскольку каждодневная рутина войны не оставляет времени для сооружения сложных конструкций. Во время боев снайперу не придет даже в голову с этим возиться. К примеру, нас учили делать маскировку, обшивая одежду древесной корой. Но я уже твердо знал по опыту, что маскировка должна быть быстро выполнимой, эффективной и легкой в создании, а также как можно меньше сковывать свободу движений. Костюм, обшитый древесной корой, никак не подходил под эти критерии. Преподаватель знал о том, что я служил снайпером, но при этом не подозревал о моем огромном опыте и способностях. Тем не менее с началом курса маскировки он очень быстро понял, сколь профессиональный снайпер перед ним.
В расписании последнего дня нашей первой учебной недели значилось, что нас ожидают тренировки в полевых условиях. Я и мои товарищи не имели и понятия, о том, что мы будем из себя представлять. К своему великому удивлению, оказавшись на полигоне, мы увидели перед собой воссозданный в миниатюре пейзаж места ведения боев. В 50 метрах от стрельбищного вала перед нами расстилалась модель идеальной долины с деревней и дорогами – все в уменьшенном виде. Это заставило участников курсов почувствовать себя Гулливерами в стране лилипутов. Для этой тренировки нам выдали специальное оружие – мелкокалиберные спортивные винтовки марок "Густлофф" и "Вальтер", оснащенные оптическими прицелами. На винтовках фирмы "Густлофф" с левой стороны был установлен оптический прицел ZF41, а на винтовках "Вальтер" четырехкратный оптический прицел берлинской фирмы "Оигее".
Нашей задачей было вести наблюдение за миниатюрным пейзажем и стрелять по маленьким фигуркам людей, как только они где-то появятся: в окнах, за домами или среди деревьев. Кроме того, на модели были даже машины и повозки, которые двигались вдоль дорог. По ним также нужно было стрелять.
Мой тактический опыт во время такой подготовки проявился особенно отчетливо. Наметанный глаз различал малейшее движение, и я поражал новую цель практически каждые 30 секунд. Правда, так было только, когда я пользовался "Вальтером" с четырехкратным оптическим прицелом. А вот прицел ZF41 имел столь малый диаметр и ограниченный обюр, что почти все участники курсов сошлись на его непригодности для снайпера.
Таланты исключительного мастера меткой стрельбы, каким был я, ярко проявились во время этой практики, что редко встречалось среди обычных участников данных курсов. И даже инструктор был вынужден признать, что он мало что сможет сделать для повышения моих навыков.
Регулярная практика в полевых условиях была частью тренировочной программы курсов. Нам приходилось стрелять не только по макету деревни, но и по постоянно изменявшимся и перестраивавшимся пейзажам, среди которых были спрятаны неизвестные цели, которые нужно было обнаружить и поразить.
Непрекращающееся соревнование между учащимися началось с нашего первого появления на полигоне, поскольку результаты ежедневной практики заносились в специальный раздел курсового журнала. Это позволяло в итоге точно определить лучших снайперов из нашего набора, которые должны были быть награждены большим пакетом деликатесов, среди которых было спиртное, сигареты, шоколад и тушенка.
Также все участники курсов должны были иметь небольшую записную книжку и носить ее с собой. В нее мы заносили такие данные, как результаты наблюдения за местностью и свои стрелковые достижения. Это делалось, чтобы приучить нас вести подобную записную книжку по возвращении на фронт, куда мы должны были заносить данные о местности, смене огневых позиций и успешных выстрелах. Я предупредил своих товарищей, что им следует делать в зашифрованном виде каждую запись, которая может выдать в них снайперов, и не вписывать своих имен. Я также сказал, что будет гораздо лучше, если они не будут вносить в свою записную книжку никаких сведений о своих попаданиях, а станут отмечать их на отдельном листке, где не будет значиться их имя и который будет храниться у их сержанта. Эти меры предосторожности, возможно, спасут их жизнь, если они окажутся захваченными в плен, если враг не будет знать заранее об их боевой специализации. Пленных снайперов на Восточном фронте всегда пытали и убивали. Слушая предостережения, юноши бледнели при мысли о том, что им предстоит на фронте.
Понедельник второй недели обучения стал значимым днем для участников курсов, поскольку к нам прибыл грузовик, полный больших ящиков с нанесенным на них кодом компании "Маузер": "byf". Все устремились помогать разгрузке, и наше любопытство было вознаграждено, когда была открыта одна из коробок. В ней лежали новенькие карабины марки К98к с четырехкратным оптическим прицелом на кронштейне. В течение нескольких последующих часов каждый участник курсов получил по такой винтовке. Мы занесли номера своего оружия в свои записные книжки с ремаркой "винтовка с оптическим прицелом". Это подразумевало, что каждая винтовка предназначена для использования лишь одним бойцом, который ее получил. Однако нам было сказано, что это оружие не принадлежит нам в полной мере до тех пор, пока мы успешно не окончим курсов. Это подстегнуло рвение к учебе участников курсов, особенно тех из них, что были молодыми солдатами без боевого опыта.
Я получил карабин с оптическим прицелом фирмы "Хенсольдт" под кодовым номером "bmg". Этот карабин был значительно короче русской снайперской винтовки, которую мне пришлось оставить в части, и его оптический прицел был гораздо лучше русского, в чем я смог убедиться в предыдущую неделю за время демонстрации различных винтовок. Гордясь своим новым оружием, участники курсов не могли дождаться, когда снова окажутся на огневой позиции, чтобы попробовать их в деле. После самого первого выстрела я понял, что у меня в руках превосходная винтовка.
Тогда же мы впервые получили специальные снайперские боеприпасы. Инструктор объяснил, что нам выдали патроны, произведенные с особой точностью, какие обычно используются при производстве оружия и при его починке для обеспечения точности стрельбы. Он рекомендовал нам, как только мы окажемся на фронте, уговорить заведующего оружейным складом батальона, чтобы он снабжал нас подобными патронами столь часто, насколько это будет возможно. После этого мы с энтузиазмом принялись за пристрелку своих винтовок. Базовая пристрелка была сделана с расстояния около ста метров. Для этого мы снимали казенную часть оружия и затем, установив винтовки на мешки с песком, направляли дульный срез ствола на центр цели, глядя прямо через него. По отклонениям между взглядом через оптический прицел и через ствол, положение перекрестья оптического прицела выравнивалось по отношению к стволу. Отклонения по сторонам затем корректировались переменным ослаблением и зажимом двух винтов на задней стенке кронштейна с помощью специальных ключей, прилагавшихся к каждой винтовке. После этой базовой установки прицела последние доводки производились во время стрелковой практики.
День закончился словами инструктора, призывавшего нас никогда не выпускать свое оружие из рук. Участники курсов носили свои винтовки с собой весь день даже во время отдыха. В каждой комнате была оружейная стойка, куда винтовки можно было помещать только на ночь. Таким образом мы учились заботиться о своих карабинах и защищать их от повреждений, особенно оптику. Каждое падение или сильный удар по оптическому прицелу могли свести на нет его пристрелку и сильно повлиять на точность стрельбы. Я, конечно же, уже знал об этом по прежнему печальному опыту первых дней с русской снайперской винтовкой, и теперь аккуратное обращение со своим оружием уже было моей второй натурой. Однако другие участники курсов немало намучились со своими винтовками в первые дни. Но их научила бережному обращению с оружием не только необходимость новой пристрелки винтовки после каждого ее падения или удара по оптическому прицелу, но и то, что после таких инцидентов в наказание приходилось делать по 20 отжиманий и 30 приседаний с винтовкой на вытянутых руках.
Наше появление на полигоне на следующий день было посвящено теме "Выбор и обустройство позиций". Но перед практикой нам в классной комнате показали фильм, посвященный подготовке снайперов. К нашему удивлению, фильм был русским с немецкими субтитрами. Он был снят в 1935 году и демонстрировал высокий уровень русской подготовки. Перед просмотром тренер сказал:
– Смотрите внимательно. Иваны вовсе не плохи в этом деле. Их снайперы создали нам немало проблем уже во время нашего наступления 1941–1942 годов, и мы ничего не могли с этим поделать. Мы даже не знали тогда, как пишется слово "снайпер". Потери среди наших офицеров были катастрофическими. Когда у нас не оказывалось тяжелых орудий, русские снайперы останавливали нас на несколько дней. Мы пытались что-то поделать с этим со снайперскими винтовками, захваченными у иванов. Но эти псины знали свое дело, и нам пришлось учиться на своих ошибках. В итоге мне тоже нашелся достойный противник. Вы видите, куда он поразил меня. Мне чертовски повезло, что я выжил, – с этими словами инструктор нагнул голову, чтобы все смогли разглядеть огромный шрам, заканчивающийся у его левой глазницы, в которой теперь был стеклянный глаз. – Это было жестом судьбы и большой рекламой фирме «Zeiss», что пуля ивана отскочила от моего бинокля, и я потерял всего лишь глаз, а не жизнь.
Как уже говорилось, почти все тренеры в школе были бывшими снайперами, которые больше не могли участвовать в боях из-за серьезных ранений, но им по силам было выполнять важную работу передачи их опыта и знаний новичкам.
– Имейте в виду, что у врага тоже есть профессионалы, – продолжал инструктор. – И я дам вам один важный совет. Сматывайтесь, как только заметите, что за вами охотится вражеский снайпер. В этом случае вам остается только одно: менять свою позицию после каждого выстрела.
Под монотонный рокот проектора на экране шла кинолента. Мои товарищи смотрели ее с должным вниманием, но я не видел ничего нового для себя и был вынужден бороться со сном всего через несколько минут пребывания в темной комнате. Подобно кролику, я дремал с открытыми глазами в полукоматозном состоянии, в котором только опытные солдаты могут контролировать себя, пока одна из сцен фильма вдруг не привлекла мое внимание. Она показывала русских снайперов, готовивших себе позиции среди верхушек деревьев на краю леса. Субтитры гласили: "Покрытые листьями вершины деревьев – отличная позиция. Стрелок остается невидимым, но отлично просматривает окружающую местность и имеет широкое поле ведения огня!"
"Что за дерьмо", – подумал я и немедленно поднял руку. Занятия проходили в режиме диалога, и всегда можно было задать вопрос, высказаться по поводу и услышать мнение инструктора. Моя рука тут же была замечена, и фильм был остановлен.
Я сказал, что могу рассказать им больше о сцене, только что показанной в фильме, поскольку у меня есть собственный опыт в этом вопросе. И я подробно описал свой бой с женщинами-снайперами, засевшими на верхушках деревьев. Неловкая тишина, которая повисла после моего рассказа, была нарушена тренером, заявившим:
– Прислушайтесь к этому, ребята! Этот стрелок знает, о чем говорит, поскольку ему удалось уцелеть, будучи больше года снайпером на фронте. И вы должны вбить себе в головы, что снайпер ошибается только раз. Совершив ошибку, он в 90 процентах случаев погибает. Поэтому жадно ловите каждый полезный совет, который услышите. Возможно, это однажды спасет ваши задницы.

Так проходили дни учебы. Я наслаждался хорошим питанием и регулярным сном. При этом, с одной стороны, я был счастлив, что могу некоторое время передохнуть от каждодневного страха за свою жизнь. Но, с другой стороны, часто думал о своих товарищах, и что с ними теперь. Я пытался выяснить, чем занимается 3-я горнострелковая дивизия, но в газетах, подвергавшихся жестокой цензуре, не было ничего стоящего. Несколько раз у инструкторов оказывалась возможность передать мне то, что рассказывали солдаты, находившиеся в отпусках. Основываясь на этих сведениях, я мог заключить, что на участке 3-й горнострелковой дивизии ситуация была относительно спокойной.
Занятия продолжались. Теория и практические занятия дополняли друг друга. В течение нескольких следующих дней мы ставились в гипотетические боевые ситуации, в которых нам приходилось действовать независимо, и требования по отношению к нам постоянно повышались, логическим итогом чего стал крайне реалистичный сценарий.
За день до этого каждый из нас должен был подготовить себе позицию в заданных условиях, и нам приказали занять ее на следующее утро. Незадолго до того, как мы оказались на позициях, нам сообщили учебную боевую ситуацию. Участникам курсов нужно было действовать в условиях, когда за ними охотятся два вражеских снайпера. При этом 2 инструктора должны были наблюдать за ними и записывать каждый момент, когда их ученики давали возможность вражескому снайперу поразить себя: каждое видимое перемещение их подопечных означало, что они мертвы. Я увидел выражение ужаса на лицах своих товарищей. Я понимал его причину. Когда ты оказываешься привязанным к одному месту, это порождает массу естественных проблем с едой, питьем, отправлением больших и малых нужд. Где, как и когда эти проблемы можно разрешить в таких условиях? Я, будучи бывалым бойцом, выбрал и подготовил свою позицию, учтя все эти факторы, и мне не грозили особые трудности. А вот моим неопытным товарищам предстояло суровое испытание. Выслушав задание, мы закрепили на свои каски легкую маскировку из травы и листьев и заняли свои позиции.
Начинался угнетающе жаркий день. Утренние лучи солнца косо ложились на полигон, расстилавшийся перед участниками курсов. Уже около полудня с нас градом лился пот, конечности отекли и начали болеть, разнообразные физические нужды поглощали внимание.
Я в течение первых нескольких часов просто наблюдал за окружающей обстановкой и записывал все значимое, что видел. За это время я сумел засечь позиции инструкторов. На этом все важные задачи на день, которые меня заботили, были сделаны. Свою позицию я, как обычно, подготовил так, чтобы она позволяла мне незаметно покинуть ее. Это не только обеспечивало мне большую безопасность от вражеских гранат, но также позволяло переносить долгое ожидание в относительном комфорте. К тому же я уже вырыл углубление, в которое мог мочиться, немного повернувшись на одну сторону. А что касается больших нужд, я всегда справлял их в самом начале своего дня. Более того, будучи опытным снайпером, я всегда носил с собой воду и еду, пусть даже это было несколько зачерствевших галет. Таким образом, я просто отполз в защищенное углубление своей позиции и провел весь день в дремоте, то окончательно засыпая, а то жуя принесенную с собой еду.
На рассвете следующего дня мы получили приказ отступить и построиться для марша обратно в лагерь. Многие мои неопытные товарищи выглядели крайне истощенными. У всех их на штанах были крупные пятна от мочи, и многие из них шагали, широко расставляя ноги с лицами искаженными от отвращения: они наложили себе в штаны. Один из их инструкторов не смог удержаться от самодовольной ухмылки, увидев это.
– Ребята, дам вам хороший совет: всегда облегчайтесь по утрам, – сказал он. – Тому, кто ушел из дома, не сделав этого, потом остается только проклинать себя.
– Наши задницы справили свои нужды независимо от нас, – прошипел мой сосед.

На следующий день позиции каждого кандидата в снайперы были осмотрены и оценены относительно их соответствия работе снайпера. Меня попросили объяснить плюсы и минусы моей собственной позиции, и я охотно поделился с товарищами своим фронтовым опытом, объяснив, что выбор хорошей позиции в основном зависит от ответа на три главных вопроса: как пробраться на позицию незамеченным, как покинуть позицию незамеченным и как быстро и незаметно перебраться на следующую позицию.
Остальную часть моего курса, казалось, настиг шок. Многих моих товарищей охватила скованность при мысли о приближающейся службе на фронте. Это давило на них в течение всего дня, посвященного разнообразным боеприпасам.
Снайперы часто передвигаются по нейтральной территории за пределами позиций своих войск. Если противник засекает их, то на них зачастую обрушивается огонь тяжелых пехотных орудий. И здесь крайне важно узнать эти орудия по звуку, чтобы предпринять правильные оборонительные действия. Если снайпера обстреливают из минометов, то это только вопрос времени, пока враг не изловчится точно направить мину в него или не вспашет взрывами весь участок, на котором залег снайпер. Оба варианта означают верную смерть. Поэтому в такой ситуации снайперу крайне важно оставить свою позицию так быстро, как это только возможно. При таком отступлении он лишается укрытия, и все, что ему остается, это отважно выпрыгнуть из окопа и зигзагами побежать к позициям своих. Как уже объяснялось, среди снайперов это называлось "заячьими прыжками". Такое требовало огромной силы воли, но было единственным способом выжить в подобной ситуации. Поэтому "заячьи прыжки" последовательно отрабатывались в ходе курсов. Но, несмотря на это, многие снайперы, прошедшие их, позднее погибли, поскольку в момент решительных действий они остались в своих укрытиях, парализованные паникой и страхом.
В то время как работа минометов могла быть продемонстрирована нам вживую, грохот едва ли не самого страшного русского оружия был доступен только на граммофонной записи. Немецкие солдаты на передовой называли его "сталинским органом"*. Это была установленная на грузовике многозарядная пусковая установка, которая всего одним залпом могла превратить участок размером с футбольное поле в ад, где в воздухе с жужжанием разлетались осколки и комья земли взмывали в небо.
Граммофонная запись пробудила во мне болезненные воспоминания, которые были столь яркими, что я вновь ощутил во рту вкус серы, дыма и крови. На вопрос товарищей о том, как можно защититься от этого оружия, у меня был один короткий ответ. Лицо мое помрачнело, и я стал выглядеть на 10 лет старше.
– Вам поможет только глубокий окоп, – сказал я. – Не высовывайтесь из него, сожмите ягодицы и молитесь.

Занятие включало в себя также рассказ о так называемой целеуказательной пуле "В Patrone" (от немецкого слова Beobachtung – наблюдение). Эта разрывно-зажигательная пуля изначально была разработана для пулеметов самолетов-истребителей. При попадании в цель такая пуля взрывалась, что позволяло отследить точность огня и скоординировать его направление. Производство подобных патронов было очень дорогостоящим, и поэтому долгое время они использовались исключительно в авиации. Однако русские, у которых подобные боеприпасы существовали еще до начала войны с немцами, уже начали использовать такие пули против пехоты противника. Вполне понятно, что немецкие стрелки боялись беспощадной эффективности этих пуль, в частности, еще и потому, что их любили использовать русские снайперы.
Я, естественно, уже знал о таких патронах, и мне даже доводилось использовать их, когда они оказывались среди захваченных у русских боеприпасов. И я был убежден в необходимости доступности таких патронов для немецких стрелков. Согласно Женевской конвенции использование разрывных пуль в ручном стрелковом оружии было незаконным. Однако ситуация на Восточном фронте зашла столь далеко, что использование любых средств казалось оправданным. Во время демонстрации стрельбы такой пулей, она без труда срезала молодое деревце, диаметр ствола которого был около пяти сантиметров.
На четвертой неделе курсов подготовка стала еще более соответствующей реальным боевым условиям. Кроме ежедневной базовой стрелковой практики на полигоне, будущие снайперы получали практические уроки, посвященные смене позиций. Эти уроки включали незаметное перемещение между частями, выполнявшими военные упражнения на тренировочном участке, и охоту друг за другом в полевых условиях. В итоге стрелковая практика участников курсов на полигоне была соединена с такими уроками, и нам нужно было не только находить скрытые цели, но и стрелять по ним боевыми патронами. Это включало определение места нахождения чучел и стрельбу по ним в назначенное время. Если нам это не удавалось, мы получали у инструкторов плохие отметки и суровое предупреждение, что, столь плохо выполняя свою работу, мы неминуемо погибнем в реальных фронтовых условиях. При обучении такого рода мои неопытные товарищи лучше осознавали опасность, с которой им предстояло столкнуться на поле боя. С началом этих практических занятий участники курсов "гибли", как мухи. Даже я допускал ошибки, поскольку подготовка опиралась на официальную политику Вермахта, гласившую, что роль снайпера на поле боя должна быть исключительно наступательной, тогда как я действовал во многих ситуациях с крайней осторожностью. Хороший снайпер должен знать, когда ему исчезнуть, но программа снайперских курсов не разрешала самостоятельно принимать стрелкам такие решения.
Наконец, курсы были пройдены. Их окончание было отпраздновано в последний субботний вечер. Сержанту удалось раздобыть бочонок пива, несколько бутылок спиртного покрепче и несколько больших кусков свинины. Воспользовавшись наступлением долгожданной летней погоды, мы организовали нечто вроде барбекю. Столы и стулья принесли из своих казарм, а решетку для жарки мяса соорудили из начисто отмытой калитки, сваренной из стальных прутьев, которую закрепили проволокой на подставку, сколоченную из нескольких срубленных деревьев. Разгоравшийся огонь наполнял воздух приятным ароматом. Но перед тем как мы смогли усесться и наслаждаться вечером, сержант приказал нам построиться.
На столе перед нами лежало 56 снайперских винтовок и стопка служебных книжек. Участники курсов вызывались по одному. Первыми были вызваны четверо солдат, не прошедших курса: им предстояло вернуться в свои части рядовыми солдатами. Затем стали в обратном порядке вызывать выпустившихся снайперов, начиная с тех, кто имел низшие оценки. Пожимая руку каждого из них, сержант возвращал ему винтовку, которой он пользовался на курсах, служебную книжку и приятного вида бумагу из канцелярии с 10 заповедями снайпера.
Как все и ожидали, я оказался в тройке лучших учеников, которых сержант вызвал последними. Горячие поздравления сержанта мало тронули меня, а доставшийся мне в награду ящик из-под патронов, наполненный продуктами, вызвал у меня восторг. Ведь это означало, что мне не придется ехать домой с пустыми руками.
Стоящие с винтовками участники курсов были официально признаны снайперами. Но в то время как более неопытные солдаты были счастливы оттого, что обрели новый статус элитных бойцов, подобные мне бывалые солдаты, много повидавшие на передовой, смотрели в будущее с тревогой и дурными предчувствиями. Впрочем, они недолго пребывали в тяжелом состоянии духа. Жизнь снайпера подчинена моменту, а прямо перед нами была превосходная еда и пиво, а что еще нужно, чтобы наслаждаться жизнью? Я полностью отдался празднику и взял от него все, что мог, поскольку знал, что каждый день может стать для меня последним.
Большинство новоиспеченных снайперов на следующий день уже сидели в поездах, следовавших на восток. А меня в это воскресенье во второй половине дня на грузовике подбросили до Миттенвальда, и оттуда я зашагал в родную деревню. Я заранее известил в письме семью о своем приезде. Родители и сестры дожидались меня, когда я постучал в дверь. И не нужны были слова. Родители взволнованно обнимали меня, а сестры в нерешительности стояли рядом. Я повернулся к ним, улыбнувшись:
– Девочки, смотрите, что у меня для вас есть!

Я снял свою винтовку с плеча и прислонил к стене, снял рюкзак и, развязав его, достал несколько плиток шоколада в красной фольге, которые были частью завоеванного мною приза.

Глава 12. "С РУМЫНАМИ ЧТО-ТО ПРОИСХОДИТ"

Как только семья услышала от меня, что события последних месяцев моей жизни представляли собой нечто вроде увлекательного приключения, все заверения вездесущей пропагандистской машины тут же были приняты ими на веру.
– Скажи нам, как идет война? – спрашивали они.
– Мальчик, ты плохо выглядишь! – сокрушалась мать. – Неужели они в армии не дают вам достаточно еды?
– Дайте ему хоть присесть! – не выдержал отец и усадил меня на скамейку за кухонный стол. – Сначала выпей, а потом мы тебе сообразим что-нибудь перекусить.

Моя семья явно не страдала от голода. Она была хорошо обеспечена продуктами, которые отец получал у местных фермеров за свои плотничные работы. Вся неловкость, которую каждый ощущал в первые минуты воссоединения семьи, вскоре прошла, но я по-прежнему замечал пытливые взгляды родителей. Однако что я мог им рассказать? У меня просто не было слов, чтобы описать то, что я перенес. Живя здесь, они бы попросту не поняли, каково мне там. К тому же у меня совершенно не было желания приносить ужас войны в этот спокойный, наивный мирок.
Начав рассказывать несколько анекдотов о каждодневной рутине солдатской жизни, я по едва заметному кивку головы отца понял, что могу продолжать. Охваченные восторгом, мать и сестры жадно слушали, как я описывал войну, подобной приключению, захватывающему, суровому и немного опасному – как раз такому, о каком мечтают молодые женщины.
Позднее, когда впервые за долгое время я снова оказался в своей удобной кровати, противоречия между вымыслом и правдой, миром и войной, начали терзать меня. Неуверенность в будущем давила на нервы. Так продолжалось несколько часов, пока я, наконец, не погрузился в беспокойный и слишком короткий сон. На следующее утро я встал разбитый, с головой, полной спутанных мыслей. Чтобы хоть как-то отвлечься, я стал помогать отцу в мастерской, и в итоге нашел умиротворение, сконцентрировавшись на семейном деле.
Отец не спрашивал меня, почему я так молчалив, поскольку понимал, что теперь творится в голове у его сына. Старику Аллербергу казалось, будто он сам еще вчера переживал то же самое, на несколько дней возвратившись домой с передовой. Правда, было это четверть века назад. Аллерберг-старший уходил на ту войну, полный ликования, а вернулся подавленным и ставшим мудрее после столкновения с суровой реальностью войны. Теперь он вспоминал, что чувствовал тогда, сравнивая мирную жизнь дома с пережитым им ужасом боев на Итальянском фронте, и как его семья не понимала, через что он прошел, а он не мог найти слов, чтобы рассказать им.
Отец и сын безмолвно работали в мастерской. Наши движения были точными и почти превосходно слаженными. Между нами установилось взаимопонимание, которое не требовало слов. Мы оба знали, чтб за плечами у меня и почему я не могу думать о том, что будет дальше. Невозможность избежать приговора судьбы тяжело давила на каждого, но особенно на солдата, воевавшего на передовой, чья жизнь находилась в жестких рамках слов "здесь" и "сейчас", знавшего, что каждая оплошность может стать его последней. Это знание определяло ритм моей жизни.
Безмолвие нарушилось, когда отец посмотрел мне в глаза со странной грустью и сказал:
– Позаботься о себе, мой мальчик, и вернись назад живым и здоровым. Ты нужен здесь.

Дни сменяли друг друга. Каждый из них я проводил с семьей. Деревня стала для меня непривычной и чужой. Все мои друзья и одноклассники ушли на фронт, многие из них уже погибли. Теперь каждый смотрел в будущее с неуверенностью и тревогой. Подвергавшиеся жесточайшей цензуре газеты неустанно выражали свою веру в окончательную победу Третьего рейха, однако теперь все научились читать между строк. Если в газетах говорилось о "гибком ведении войны по всем фронтам", каждому было ясно, что это означает отступление. Именно в это время западные союзники высадились во Франции и открыли второй фронт, который потребовал столь огромного количества сил Вермахта, что немецкая армия на Восточном фронте перестала получать пополнения. Одновременно американцы и британцы усилили свое давление на Южном фронте в Италии, в то время как русские начали наступление против группы армий "Центр". Было очевидно, что при таком нажиме по всем фронтам Вермахт не сможет сопротивляться долго. Полное и неизбежное поражение неумолимо приближалось. Попытка нескольких высших офицеров Вермахта убить Гитлера и договориться о сепаратном мире провалилась. Судьба Германии была решена.
Мой недолгий отпуск подошел к концу. Когда отец, прощаясь, сжимал мою руку, черты лица старика казались высеченными из камня, но во время коротких объятий я почувствовал, что тот дрожит от волнения. Мать и сестры плакали навзрыд и не находили слов, чтобы ободрить меня. Прощаясь с ними, я понимал, что они все остаются в руках судьбы.
Когда в начале августа мой поезд понесся обратно к линии фронта в Румынии, внутри меня разлилось чувство необъяснимого облегчения оттого, что я могу вернуться к жизни, где все действия подчинены древним законам войны. Пока я был в отпуске, мой мозг буквально разрывался от противоречий. Мир вокруг казался мне нереальным. Жизнь дома была наполнена неуверенностью и страхом неизвестности. На фронте все было совершенно наоборот. Я знал, что делать, как жить, и знал свое солдатское ремесло. С приближением к передовой, которая теперь была моим настоящим домом, ко мне возвращалась уверенность в том, что я сумею до конца пройти свой путь, каким бы горьким ни был конец. Главное, что рядом со мной будут мои товарищи, которые в последние месяцы стали моей настоящей семьей.
Обратный путь в Румынию прошел без каких-либо инцидентов. Но я замечал, что все солдаты, которых я встречал в пути, выглядели встревоженными и нервными. Это были первые угрожающие признаки деморализации.
От последней станции меня и еще семерых бойцов, ехавших со мной, подбросили до места назначения на "Опеле Блице", который был направлен из моего батальона для получения груза с поезда. Водитель оказался мне знакомым. Это был младший капрал по имени Алоис, давно служивший в 144-м полку.
Чем ближе мы подъезжали к фронту, тем острее я ощущал неспокойность обстановки вокруг. Но по пути в поезде, кроме диких слухов, я не слышал ничего конкретного, что позволило бы мне разобраться в происходящем. Однако Алоис обрисовал передо мной фронтовую ситуацию:
– Йозеф, я скажу тебе, что-то назревает. Когда я забирал нашего старика из полка, я слышал, как офицеры разговаривали о донесениях разведки. Они думают, что приближается большое наступление иванов. А еще шел разговор, что наши дорогие румынские союзники нарушают договор, если верить тому, что доложили венгерские секретные службы. Для группы армий "Центр" заваруха уже началась, но наша 6-я армия тоже попала в беду. Она вот-вот окажется в окружении. Говорю тебе, что-то должно случиться в последующие несколько дней. Русские порвут нам задницы, здесь не будет камня на камне. Чтобы принять эту жизнь, нужно залить в себя хоть немного спиртного.
С этими словами водитель достал из-под сиденья бутылку фруктового шнапса.
– Восхитительная вещь! – сказал он, щелкая языком. – Я украл ее у полкового казначея. Эта кабинетная вошь получила посылку от жены. К несчастью, груз получил небольшие "повреждения при транспортировке". Но казначей переживет это: там было 2 бутылки.

Я охотно сделал большой глоток, ощущая, как вкусный крепленый домашний напиток, проходя через горло, разливался теплотой внутри меня. Я болтал с Алоисом до конца пути. Наш разговор время от времени перемежался глотками из бутылки. Алоис рассказал мне, что последние несколько недель были спокойными и они наслаждались хорошей летней погодой. Также немецкие бойцы близко сошлись с солдатами из соседней румынской части. А еще они получили пополнение в личном составе и в материальной части, благодаря чему рота почти восстановила свою полную боевую численность.
Когда грузовик, наконец, доехал до 2-го батальона, Алоис спросил меня, не желаю ли я сходить вечером к румынам, у которых нет проблем со спиртным, поскольку они получают его в достаточном количестве у местных фермеров.
– Иногда там бывают даже симпатичные женщины, – Алоис старался распалить меня. – Имея немного таланта, обаяния и кусок хлеба, ты сможешь трахнуть одну из них.
– Сначала я должен повидаться со своими ребятами и узнать, как они, – ответил я. – Я приду, как только смогу.

Попрощавшись, я, согласно уставу, доложил о своем прибытии в штаб батальона. Капитан Клосс встретил меня с неподдельной радостью:
– Ты вернулся как раз вовремя. У нас теперь на счету каждый хороший боец.

Затем, подмигнув, он добавил:
– Кроме того, ты, вероятно, сделался хорошим снайпером, побывав на этих изнурительных курсах. Приближается серьезный удар врага. Иваны попытаются порвать наши задницы в течение нескольких последующих дней.

"Этот пронырливый старый черт оказался прав", – подумал я, вспоминая рассказ Алоиса.
– Также с румынами что-то происходит, – продолжил Клосс. – Я думаю, они уже собрались признать себя побежденными. Офицеры штаба полка получили сообщение от "Иностранных армий Востока"* о том, что, согласно венгерским разведданным, в Румынии появилась оппозиционная группа, которая хочет договориться с русскими. Верховное командование не обращает особого внимания на эти сведения, но лично я думаю, что это может иметь последствия. Поэтому, окажи мне услугу, держись подальше от румын. И кое-что еще…

Клосс поднял лежавший наверху кипы бумаг документ и коричневую картонную коробку:
– Здесь еще немного мишуры на твою грудь. Поздравляю тебя с награждением Пехотным штурмовым знаком.

Он вручил мне награду и документы на нее, пожал мою руку и похлопал по спине, прежде чем снова повернуться к своему столу.
– Теперь иди осмотрись, и мы поговорим завтра.

Я оставил свой рюкзак в блиндаже связных, с которыми жил, и отправился обходить траншеи, ища взглядом знакомые лица. Они почти не встречались мне. Я вспомнил строчку из песни: Скажи мне, где теперь бойцы? В пустых окопах воет ветер…
Несколько старых вояк выглядели посторонними среди только что прибывших новых бойцов, на юных лицах которых, как казалось мне, уже была видна тень их приближающейся гибели. Я ясно понимал, что после следующей атаки половины этих лиц я также не увижу больше. Когда я встречался со старым боевым товарищем, то оба радовались, испытывая чувство облегчения и уверенности друг в друге. Мы знали, что можем положиться друг на друга, и это бесценное ощущение во время боя. А вот новичкам еще предстояло доказать, чего они стоят.
В конце своего обхода я посетил заведующего оружейным складом полка. Первый мой вопрос был о судьбе молодого снайпера, которому я передал свою русскую винтовку.
– Этот парень очень плохо закончил, – ответил мне сержант и помрачнел. – Обстановка здесь в последние недели была вполне мирной. Но несколько русских патрулей все-таки шныряло вокруг. Ты знаешь, как это бывает: выполняют разведку, захватывают "языков", иногда устраивают небольшие перестрелки, чтобы нам попортить нервы. А парень слишком быстро стал очень самонадеянным. Через несколько дней он в одиночку вышел на снайперскую охоту и на разведку. Мы точно не знаем, что произошло. Но, так или иначе, он ушел вечером и не вернулся. Через 4 дня один из наших патрулей нашел его тело, раздувшееся из-за жары, как воздушный шар. Должно быть, парень попал в руки русского патруля, и этого придурка угораздило забыть избавиться от своей винтовки. Ты можешь представить, что русские сделают с немецким снайпером, особенно с таким, у которого трофейная русская винтовка и столько зарубок на ее прикладе. Они страшно пытали его. Парня яростно били и резали ножами. В конце концов они отрезали его яйца и запихнули их ему в рот. Однако самым худшим было, что они насадили парня на его винтовку, засунув ее ствол ему в задницу. Наверняка он умирал в страшной агонии. Товарищи, которые нашли его тело на нейтральной территории, похоронили его там. Вернувшись, они все только и думали, что о возмездии. Но, Йозеф, я тебе скажу, все это дерьмо нам дорого обходится. Я даже не хочу думать о том, что случится, когда иваны войдут на немецкую территорию. Ясно, что мы проиграли эту войну. Все, что мы можем сделать теперь, это только сражаться за наше выживание.

Сержант положил руку мне на плечо и, глядя в глаза, добавил:
– Но мы будем сражаться, как и положено горным стрелкам, до самого последнего патрона, а потом бросимся на русских с лопатами и голыми руками.

Смерть была для меня столь будничным явлением, что услышанный эпизод не вызвал во мне особого содрогания, за исключением описания жестоких издевательств над взятым в плен снайпером. Это заставило меня задуматься. И я поклялся больше не наносить зарубок на приклад своей винтовки и делать все возможное, чтобы избежать своей идентификации как снайпера, если возникнет малейший риск оказаться захваченным в плен.
Давление на Карпатский фронт усиливалось. Командование 3-й горнострелковой дивизии старалось, как только могло, обезопасить свой участок фронта и включило соседние румынские части в свою систему обороны. Русские начали штурм через несколько дней после моего возвращения и методично наращивали его интенсивность. 19 августа 1944 года огонь русской артиллерии создал буквально стену огня. За артподготовкой последовало спланированное наступление. Войска русских обошли румынские части в секторе атаки, не встречая практически никакого сопротивления с их стороны, и 138-й горнострелковый полк был окружен, хотя его частям и удалось не оказаться отрезанными друг от друга. Немногочисленные резервы дивизии были быстро брошены на помощь полку, несмотря на то, что это вело к определенному стратегическому риску. После четырех дней кровопролитных боев окружение 138-го полка было прорвано, и линия фронта стабилизировалась. Наша часть практически не принимала участия в этих боях, если не считать перестрелок с русскими патрулями.
Я выходил на разведку за немецкую передовую почти каждую ночь. Я часто наблюдал небольшие скопления вражеских войск, исчезавших среди позиций, удерживаемых соседними румынскими частями. Как ни странно, я при этом не слышал никаких звуков, свидетельствующих о боях. Подозрения мои возрастали при виде того, с какой конспирацией двигались русские. Я доложил о своих наблюдениях капитану Клоссу.
– Вот дерьмо, – сказал Клосс. – Значит, слухи не были такими уж беспочвенными. Теперь это началось. Ты увидишь, румыны еще нанесут удар нам в спину.

Тем не менее, несмотря на доклады командиров с фронта, OKH с яростным, беспочвенным оптимизмом, отрицало угрозу того, что румынские союзники могут изменить Германии. За лето подозрительность немцев к своим союзникам периодически возрастала с тем, как все больше мелких улик указывало на переход румын на другую сторону. Их командиры, дружелюбные к немцам, были заменены другими, немцев не любившими. Поток румынских разведданных к Вермахту также сократился, и все чаще поступавшие сведения оказывались противоречивыми. В довершение всего рядовые румынские солдаты выглядели истощенными и уставшими от боев даже сильнее, чем немецкие бойцы. Это было вызвано постоянными крайне высокими потерями среди румын, сражавшихся на Восточном фронте с совершенно неадекватным вооружением. Приближающаяся атака русских на их родную страну ожидалась румынами с уверенностью в бессилии их собственных войск.
Русское наступление на группу армий "Южная Украина" имело конечной целью окружение 6-й немецкой армии. 2 румынские армии, которые должны были защищать южный фланг 6-й армии, были разбиты за сутки и начали беспорядочное отступление. Румыния еще после сокрушительного поражения немцев под Сталинградом начала секретные переговоры с Советским Союзом о сепаратном мире. Но изначально эти переговоры зашли в тупик из-за жестких условий мира, предъявленных русскими. В июне 1944 года различные оппозиционные румынские фракции оказались подчинены влиянию румынской коммунистической партии, ими был разработан план свержения румынского фашистского диктатора Иона Антонеску и последующего разрыва с Германией. Здраво оценивая безнадежность ситуации, король Румынии Михай согласился заключить сепаратный мир с СССР и его союзниками и 23 августа перешел на их сторону. В тот же вечер румынская армия получила приказ прекратить военные действия против русских и развернуть свои орудия в сторону немцев.
Приказ был приведен в действие незамедлительно. Согласно условиям нового румыно-русского договора, немецкому послу и Верховному командованию Вермахта в Румынии было изначально предложено без боев вывести свои войска из страны вместе с их вооружением и обеспечением. Гитлер однако отклонил эти предложенные ему условия и провозгласил войну с Румынией. Это было еще одной фатальной ошибкой, которая поставила под угрозу ненадежные позиции 6-й немецкой армии. Соответственно за несколько часов Вермахт был вовлечен в войну на двух фронтах, что привело к огромным потерям в людях и материальной части, которые было нечем восполнить, и полному разрыву немецкого фронта. К 30 августа группа армий "Южная Украина" была практически уничтожена. Верховное командование в Берлине могло следить за событиями, просто перемещая и убирая флажки с карты, а пехотинцам пришлось ощутить последствия "героического решения фюрера" на собственной шкуре.
Для бойцов 3-й горнострелковой дивизии боевая ситуация оказалась особенно сложной. У них было теперь не только два противника, но румыны сами также разделились на тех, кто поддерживал новый альянс их правительства с русскими, и тех солдат и мирных жителей, кто остался предан национал-социализму и поддерживал немцев. Эта неразбериха приводила к многочисленным несчастным случаям и трагическим инцидентам.
Вернемся в 23 августа 1944-го. Это был солнечный летний день, и на участке 144-гр полка не наблюдалось интенсивных боевых действий. Несмотря на это, нервы немцев в столь давящей ситуации были на пределе. В середине дня я снова встретил водителя Алоиса, который выполнял в полку функцию связного.
– Как дела, охотник? – спросил Алоис. – Хочешь выпить сегодня ночью? Наши румыны получили свежее спиртное и приглашают нас попробовать его вместе с ними. Не робей, приходи!

Меня охватило любопытство, к тому же глоток алкоголя при моем нервном напряжении явно не был лишним, и я согласился. Алоис описал место встречи, путь к румынской части и, уже прощаясь, прокричал через окно кабины:
– Сегодня вечером около восьми. Не дай пристрелить себя до этого часа!

Около 9 часов вечера этого судьбоносного дня я с винтовкой на плече двигался через лес к месту встречи. Хотя линия фронта была в двух километрах от меня, я, как всегда, был внимателен к тому, что меня окружало, и это уже не раз спасало мне жизнь. На подходе к румынским позициям, которые начинались за следующим поворотом тропинки, меня насторожил странный шум. Вечернюю тишину нарушало неразборчивое, возбужденное разноголосое бормотание. Мгновенно насторожившись, я сошел с тропинки и исчез в подлеске, чтобы отползти к небольшой возвышенности, с которой я надеялся разглядеть румынские позиции. Мои чувства обострились, я полз, как пантера, в направлении гвалта голосов, осторожно прокладывая через густые кустарники свой путь к вершине возвышенности. Оттуда я мог разглядеть долину размером с футбольное поле, в которой располагался лагерь румынских войск. В ста метрах от себя на пересечении лесной тропинки, которую только что оставил, я увидел в бинокль Алоиса и 4 других пехотинцев, окруженных румынами и двумя русскими.
Немецкие бойцы были связаны. Можно было понять, что их допрашивали. Русские что-то говорили румынам, после чего один из румын задавал вопросы пленникам. Было видно, что ответы не удовлетворяли их пленителей, поскольку один из русских отстранил румын и начал избивать немецких стрелков палкой. Большая группа румын смотрела на это, и по их поведению я мог сказать, что они были не в восторге от того, что делал русский. Затем появился офицер и стал отчитывать зрителей происходящего. Но его слова не производили эффекта, пока он наконец не достал пистолет. После этого румыны побрели к своим позициям, подстегиваемые окриками сержантов. Затем офицер заговорил с теми, кто проводил допрос, и они вместе с пленными направились в другое место, очевидно, чтобы продолжить допрос без лишних свидетелей.
Внизу склона, прямо под моей позицией, находился туалет. Пленные и их мучители расположились за его задней стеной, благодаря чему они были не видны из лагеря. Я теперь мог еще лучше разглядеть их. Расстояние до моей позиции было всего около 80 метров. С 5 пленными сейчас было 2 русских и 3 румына. Один из румын выполнял функцию переводчика, а двое других стояли в качестве караульных. Русские снова начали бить немецких стрелков. Среди шума этого избиения до меня долетали нечеткие слова и фразы на немецком, такие как: "грязная свинья", "изменник". Я узнал голос Алоиса.
После этого русские сконцентрировали свое внимание на нем, и стали еще злее бить его палками. Потом один русский и один румын стали молотить его кулаками в лицо и в живот так, что Алоис упал на землю, скорчившись от боли. Затем они развязали его и прижали к стене туалета, а его правую руку вдавили в перекладину. Главный русский достал пистолет и, как молотком, стал бить им по пальцам Алоиса. Алоис орал от ярости и боли, когда его пальцы один за одним разбивались в кровавое месиво.
Меня переполнила ярость, которая побуждала к действию. Но опыт уже научил меня контролировать подобные импульсы и дожидаться верного момента. Мои необдуманные действия могли подвергнуть опасности как мою собственную жизнь, так и жизни товарищей, в то время как еще оставалась надежда, что пленных освободят, когда все это закончится. Я заставил себя успокоиться и продолжал смотреть, лихорадочно соображая, как и когда я смогу помочь товарищам. Рвануть назад к немецким позициям с тем, чтобы сформировать патрульный отряд, который обрушится на румын, было делом бессмысленным. Во-первых, потому что было маловероятно, чтобы пленных в этом случае оставили в живых. Во-вторых, потому что это будет стоить еще большего количества немецких жизней. И, в-третьих, потому что предательство румынской армии уже давно предвиделось немцами. Таким образом, я осознавал, что действовать в этой ситуации мне придется в одиночку.
Чтобы заглушить крики Алоиса, ему заткнули рот кляпом. Его мучители явно полагали, что зрелище его страданий заставит других пленных выдать им необходимую информацию. Однако продолжение допроса не принесло русским ожидаемых результатов, даже когда пальцы на левой руке Алоиса также были разбиты. Он со стонами катался по грязи, пока допрос его товарищей продолжался. Я тем временем соорудил упор для своего карабина и занял огневую позицию. Я был готов стрелять, но все еще надеялся, что русские прекратят пытать своих жертв и отпустят их из плена. Однако, как выяснилось, мои надежды были напрасны.
Я был неожиданно поражен, заметив, что русский с пистолетом вдруг разорвал куртку и рванул брюки Алоиса так, что в сумерках стал ярко заметен его белый, бледный живот. Русский выхватил складной нож у себя из-под куртки, разложил его и с угрозой провел лезвием перед лицами остальных немецких пехотинцев, стоявших на земле на коленях. Он заорал на них, и румынский переводчик, дико жестикулируя, что-то быстро заговорил ему, но в конце концов покорно пожал плечами. Тогда русский повернулся к Алоису и резким движением разрезал его живот ниже пупка, погрузил руку в рану и вырвал наружу около метра его кишок. Алоис в агонии застонал так, что это было отчетливо слышно, несмотря на кляп у него во рту.
Я привык видеть ужасные вещи на этой войне, но подобное было выше моих сил. Мое сердце забилось столь бешено, что мне казалось: оно разорвется. Бессильная ярость переполняла меня. Было пора действовать. Жестокость русского поразила даже румынского переводчика, который неожиданно достал свой пистолет и прекратил страдания Алоиса двумя стремительными выстрелами в голову. Ситуация была предельно накалена. Оба русских теперь держали оружие наготове. Они и румыны орали и угрожали друг другу. Русский палач навел свой пистолет на переводчика, а потом вдруг перевел его на стоявших на коленях пленных и выстрелил в лицо первому из них. Брызги крови и тканей вырвались из затылка пехотинца. На несколько секунд он застыл, подобно статуе, а потом рухнул к ногам своих товарищей.
Ко мне тут же вернулось хладнокровие. Ярость пробудила мои охотничьи инстинкты. Русский уже был в перекрестье моего прицела. Короткий вздох, концентрация, и мой палец лег на спусковой крючок и надавил на него. Пуля пронзила грудь палача, и он, будто под ударом стального кулака, рухнул на землю. Я снова был наготове, как только первый враг оказался на земле. Второй русский стал жертвой следующей пули. Румынский переводчик мгновенно осознал, что произошло, и одним прыжком подскочил к стене туалета: он тут же сиганул в дыру, наполненную дерьмом, так что во все стороны полетели брызги. Двое оставшихся румын начали беспорядочно палить во все стороны, но ни одна из их пуль не пролетела даже рядом со мной. Мой третий выстрел положил одного из них у стены туалета. К этому времени весь румынский лагерь возбужденно загудел. Измазанный дерьмом с головы до ног переводчик выскочил из туалета. Первые пулеметы открыли огонь по лесу. Град пуль, выпущенных ими, прошел в опасной близости от меня. Я не мог помочь уцелевшим немецким стрелкам. Мне нужно было уходить как можно быстрее, чтобы предупредить своих товарищей. Словно привидение, я исчез в лесу.
Когда я достиг позиций горных стрелков, там уже разгоралась лихорадочная деятельность. Я незамедлительно направился к капитану Клоссу и в коротких фразах доложил об увиденном. Хотя я опустил детали, Клосс смог представить, что произошло.
– Проклятие! – вырвалось у него, и он начал пытаться выйти на радиосвязь с полковым командованием и соседними частями. Выяснилось, что румыны уже атаковали в нескольких местах и захватили 2 отряда из нашего батальона. Мой доклад просто оказался последним подтверждением того, что румыны теперь стали врагами немцев.
Полковой штаб не мог предложить каких-либо рекомендаций и ожидал указаний из штаба дивизии. Затем Клосс связался с 3-м батальоном 112-го горноартиллерийского полка, но сразу после этого радиосеть перестала функционировать. Каждая часть осталась сама по себе, как было уже слишком часто за последние месяцы. Но наш батальон был счастлив, что все не сложилось еще хуже. Мы немедленно отреагировали на изменение обстановки, поскольку были предупреждены вовремя, и каждая рота была готова к обороне румынского вторжения.
Однако многие другие части серьезно пострадали. Румыны приближались к ничего не подозревавшим немцам, воспринимавшим их, как дружеские силы, и наносили жестокий удар. Румынские боевые группы соединились в своего рода партизанские группы, которыми руководили просочившиеся в немецкий тыл русские агенты. Действуя с невероятной жестокостью, они сеяли панику среди немецких частей, которые не могли определить, друг или враг перед ними.
В то время как другие части несли ужасные потери, бойцы 2-го батальона 144-го горнострелкового полка оборонялись с непреклонной решимостью. Когда группы румын подходили к их позициям с обычной внешней дружественностью, но с оружием в руках, заранее предупрежденные стрелки открывали огонь при их первых подозрительных движениях. Правда, ситуацию осложняло то, что все происходило ночью. Но, к счастью, у румын не было тяжелых орудий, а огневое превосходство немецких стрелков давало последним значительное преимущество, когда дело доходило до перестрелок. В результате 144-й полк стал центром сопротивления 3-й горнострелковой дивизии и ее точкой сбора во время тактической и стратегической перегруппировки. Уцелевшие разрозненные части дивизии пробивались к 144-му полку и таким образом обеспечивали ему необходимое пополнение для нанесения контрударов, позволявших спасти другие окруженные части.
К следующему утру штурмовые группы уже были собраны вместе и наступали на румын. Полные ярости и возмущения их предательством, жаждущие реванша за то, что румыны столь жестоко действовали против своих бывших союзников, немецкие стрелки обрушились на них, подобно берсеркерам. Немецкие контратаки были безжалостны. Бойцы Вермахта не брали пленных с тех пор, как необходимая им тыловая поддержка была уничтожена. Во время этих беспорядочных боев, где не было толка от снайперской винтовки, я служил в роли рядового стрелка. Я сражался с обычной самозарядной винтовкой "Вальтер 43", которую получил по возвращении из отпуска. Мне приходилось, как ястребу, следить за ней, чтобы ее никто не украл. Заряженная разрывными пулями, она обладала значительной огневой мощью на расстояниях до ста метров.
За несколько дней дивизия сумела выбить румын из своего сектора и стабилизировать свои позиции. Но она осталась совсем одна. За этот же период 6-я армия была почти полностью уничтожена. Одновременно русские штурмовали Бухарест и южные нефтяные месторождения в районе города Плоешти. В результате позиции 3-й горнострелковой дивизии маячили подобно занозе в русском фронте. И поэтому русские атаковали их следующими, развивая успех после разгрома 6-й армии на севере. 27 августа интенсивность советских атак возросла. Вместо обычных перестрелок началось генеральное наступление по всему периметру удерживаемых дивизией Карпатских перевалов.
Действия 2-го батальона в этих боях имели особую важность, поскольку он использовался как своего рода "пожарная бригада", которую бросали на те участки, где возникала наибольшая необходимость в дополнительных силах. Бойцам батальона удавалось отбрасывать врага снова и снова, поскольку они сражались на местности, которую уже успели хорошо изучить, а к тому же, будучи в своей основе горными войсками, они обладали явными тактическими преимуществами над русскими. Однако, хотя горные стрелки и сражались из последних сил, вихрь событий вокруг них раскручивался все быстрее и быстрее и постепенно затягивал их.
Те, кто писал историю полка, вероятно, пользовались лишенными эмоций сугубо фактографическими материалами о ходе этих боев, подготовленными в тонах помпезного оптимизма. Генерал Клатт, к примеру, писал: "В девственных Карпатах стрелки были сильны и свободны. Они пребывали в гармонии с горами. И если ад действительно восстал против них, почему судьба не сделала так, чтобы они погибли именно там?". Но реальность была гораздо менее лицеприятной. Бойцы горных войск вовсе не умирали внезапно от прицельных выстрелов среди живописных закатов под звуки музыки, разносившейся в терпком горном воздухе. Нет, смерть всегда приходила к ним среди грязи и вони. Их тела разрывались на конвульсивно дергавшиеся, брызжущие кровью куски плоти. Каждый день мог стать последним для солдата, и на каждого давил страх смерти или увечья. Каждого мучила неуверенность при мысли о том, что с ним станется, если он окажется в плену у русских. И тем не менее немецкие стрелки научились преодолевать охватывавшее их безумие. Иначе они попросту погибли бы за несколько дней. Вопреки всему они продолжали надеяться.
На Восточном фронте к этому моменту гибло до 40 немецких пехотинцев в день. Такого уровня потерь Германия больше не могла выдерживать. Службы тылового обеспечения армии доказали свою несостоятельность еще зимой 1941/42 г. К осени 1944-го снабжение немецких частей осуществлялось с постоянными перебоями. Снова и снова стрелки были вынуждены сдавать захваченную территорию просто потому, что не получали необходимых им поступлений из тыла. Даже снабжение медикаментами все чаще и чаще прерывалось из-за постоянных колебаний линии фронта. Организованная эвакуация раненых становилась зачастую невозможной. Серьезные ранения на фронте фактически оказывались смертным приговором.

Глава 13. ОБЕЗЛИЧЕННАЯ СТАТИСТИКА

Многие из частей 3-й горнострелковой дивизии были окружены румынами и русскими в последние дни августа, но продолжали стойкое сопротивление. 144-й полк делал все возможное, чтобы помочь смельчакам, сражавшимся в окружении. Его бойцы предпринимали отважные атаки, которые часто оканчивались прорывом и позволяли их товарищам вырваться из окружения.
Мне однажды довелось сопровождать патруль, высланный на помощь небольшому отряду, который в течение 3 дней защищал перевал, не давая продвигаться русским, и оказался отрезанным румынскими войсками от пути к отступлению. Группа румын состояла из десяти бойцов, вооруженных автоматами и карабинами. Несмотря на численное превосходство немцев, защищавших перевал, румынам удалось перекрыть им пути отхода в силу того, что они заняли господствующую высоту и умно выбрали свои позиции.
В то же время сами румыны при этом явно ощущали себя в безопасности и не ожидали, что их могут атаковать. По счастью, продвижение немецкого патруля маскировал густой подлесок, и бойцы осторожно ползли вперед так, что их не могли видеть румыны, чье точное местонахождение немцам было также неизвестно. Когда я и сержант патруля, наконец, разглядели врага в бинокли, то мы с облегчением убедились, что наше приближение осталось незамеченным. Это придавало атаке решающий фактор внезапности. Бросая гранаты и сопровождая их очередями из пистолетов-пулеметов, а также прицельными выстрелами из карабинов, мы смогли уничтожить румын буквально за несколько секунд. Никому из врагов не удалось спастись. Но такой успех еще не разрешал проблему, поскольку между патрулем и отрезанным отрядом лежало открытое пространство, которое отлично просматривалось русскими и было достижимым для их огня.
Привлеченные звуками выстрелов позади себя, 7 оставшихся в живых стрелков, защищавших перевал, поняли, что нежданная помощь теперь находится от них, что называется, на расстоянии вытянутой руки. Я видел в бинокль, как они, восторженно жестикулируя, разговаривали друг с другом. Но как же им теперь перебраться к своим? Пока немецкий отряд и патруль, оставаясь порознь, обсуждали возможные варианты, неожиданно раздался разорвавший тишину свист снарядов, выпущенных из русских тяжелых минометов. Советские войска, в конце концов, подвели тяжелые орудия, чтобы расчистить перевал. Бойцы патруля тут же распластались на земле и вжались в нее. Однако орудийные залпы были нацелены скорее на бойцов, защищавших перевал, чем на нас. С глухими ударами разрывные снаряды обрушивались на землю. Стена огня неуклонно приближалась к немецким позициям. Я видел в бинокль панический ужас на лицах товарищей, оказавшихся в западне. Патруль, который надеялся помочь им, был бессилен что-либо сделать в этой ситуации. У стрелков был только один крохотный шанс на спасение от неминуемой смерти – побежать по открытому пространству. А патрулю оставалось только беспомощно смотреть на это.
Незадолго до того, как первые минометные снаряды поразили их позиции, все 7 немецких бойцов выпрыгнули из них и побежали. Только для того, чтобы быть убитыми прицельными выстрелами в спину, которые последовали один за другим. Вместо того чтобы бежать, петляя, они все неслись к лесу по прямой, но пули остановили их. Я сразу узнал почерк русского снайпера, вооруженного самозарядной винтовкой Токарева СВТ-40. Я уже видел подобные винтовки и даже стрелял из трофейного экземпляра. Она не обладала столь высокой огневой точностью, как отчасти повторившие ее конструкцию винтовки, разработанные позднее (например, "Вальтер-43"). Но СВТ-40 была надежным оружием и значительно усиливала темп огня опытного снайпера. Я знал от заведующего оружейным складом своего батальона, что существует снайперский вариант этой винтовки с оптическим прицелом, сходным с тем, что был на моей первой русской снайперской винтовке.
Следующий минометный залп буквально вспахал немецкие позиции и обрушил на павших стрелков ливень из камней и комьев земли. После этого вдруг наступила тишина, нарушаемая стонами немногих раненых, которые еще оставались живы. Двое участников патруля добровольно вызвались, чтобы попытаться их спасти. Используя те ненадежные прикрытия, которые попадались им по пути, они подбирались к своим товарищам. Когда они достигли одного из них, один из добровольцев приподнялся немного выше, чем следовало, и в тот же миг был поражен пулей в грудь. Я видел в бинокль фонтан крови, брызгавший из него несколько секунд. Очевидно, разрывная пуля русского снайпера перебила артерию около сердца. Тело стрелка дрожало и корчилось в смертельной агонии.
Я отчаянно просматривал русские позиции, но они оставались скрытыми и недоступными для стрелкового оружия. Присутствие русского снайпера означало, что другая попытка спасти товарищей была безнадежной. Только благодаря своей удаче второй стрелок смог вернуться обратно невредимым. Тем временем крики и стоны раненых затихли, и смерть забрала их. Всех, кроме одного, которому, как пехотинцы уже знали по опыту, пуля попала в почки. Его стоны и агония затихали лишь на короткие промежутки, когда он впадал в беспамятство. Но он отчаянно цеплялся за жизнь и за надежду на спасение. И какие бы чувства ни испытывали бойцы патруля, глядя на него, его нельзя было спасти, не рискуя новыми жизнями. Через некоторое время стоны затихли, и мы услышали слабый голос раненого, просящий о помощи. Он поднял руку, моля нас об этом. Через несколько секунд его руку оторвало выстрелом из русской снайперской винтовки. Окровавленный обрубок, словно сломанная ветка, продолжал раскачиваться в воздухе. Русский снайпер явно стремился преподать немецким пехотинцам урок ужаса.
И снова раздались стоны. Сержант подозвал меня к себе, положил руку мне на плечо и серьезно посмотрел на меня:
– Я не могу приказывать тебе, а могу только умолять. И я знаю, что то, о чем я прошу, очень непростая вещь, но я умоляю тебя: избавь нашего товарища от мучений точным выстрелом. Ты единственный, кто может сделать это с такого расстояния.

Я всегда боялся, что окажусь в такой ситуации. Я часто видел, как русские убивали своих раненых товарищей, лежавших на нейтральной территории. Но подобные действия с немецкой стороны были крайне редки, поскольку подобные систематические убийства серьезно деморализовали бы их бойцов. Это было неписаным законом Вермахта: всегда спасать раненых, если это возможно. Единственным исключением было убийство из милосердия по просьбе самого раненого в безнадежной ситуации. Я содрогался, когда видел такое в течение нескольких последних месяцев, когда тяжело раненные солдаты, которых невозможно было нести за собой, умоляли своих товарищей, чтобы они убили их и положили конец их страданиям. При этом можно было не сомневаться, что оставленных позади бойцов будут пытать и убьют советские солдаты, поскольку было смешно рассчитывать, что штурмовые войска врага окажут им какую-либо помощь.
Я все еще колебался, но остальные бойцы давили на меня, чтобы я сделал то, о чем попросил сержант.
– Давай, мужик, сделай что-нибудь. Ты не можешь оставить его так. Черт, ну помоги же бедняге.

Неохотно и ощущая угрызения совести, я установил свой карабин на скрученную плащ-палатку. Расстояние составляло около 80 метров, но голова раненого была скрыта травой, а его тело частично было закрыто неровностями земли и несколькими большими камнями. Я постарался тщательно прицелиться, но дрожал от мысли о том, чтб вот-вот совершу, и меня все сильнее охватывало волнение.
Я вдруг осознал чудовищность и абсурдность войны, неизменную бесцельность убийств. Борьбе внутри меня пришел конец. Но теперь обезличенность цели не могла исцелить мою совесть, я впервые испытал настоящую внутреннюю боль от своего ремесла. Я ощутил неизмеримое сострадание к тому немецкому бойцу, которого должен убить, но иного выхода не было. Война подчинила мои принципы себе. Как и многие другие мои товарищи, я был полон искреннего патриотизма и выполнял свой долг. Ради него я отказывался от своего будущего спокойствия и впускал в себя то, что никогда не смыть из памяти. Но я не мог ослушаться голоса своего долга.
Эти мысли прокрутились в моем сознании за считаные секунды, которые однако показались бесконечностью мне самому. После этого я принял единственное возможное решение: положить конец страданиям товарища. Я заставил себя успокоиться, зарядил свой карабин патроном с разрывно-зажигательной пулей, прицелился в дергающуюся голову и начал ждать, когда представится шанс для точного выстрела. Тело раненого вдруг одеревенело, и его крик перешел в хрип. Голова раненого была неподвижной. Перекрестье прицела остановилось на ухе умирающего, и с легкой дрожью пальца я нажал на спусковой крючок. Голова моего товарища разорвалась с фонтаном крови, и повисла напряженная тишина.
Русские бездействовали. Очевидно, они не ожидали такого развития событий и решили, что им безопаснее оставаться на своих местах. Мы воспользовались этой передышкой, чтобы отойти без потерь. Никто не произносил ни слова, и никто не смотрел друг на друга. Безмолвные и подавленные пехотинцы отползали, но каждый из них испытывал облегчение оттого, что ему не пришлось сделать то, что сделал я. Именно снайпер в таких случаях делает то, что так необходимо, а потом расплачивается за это конфликтом внутри себя и тем, что его товарищи перестают смотреть ему в глаза.
Несколько последующих дней группа продолжала искать окруженных бойцов, которые нуждались в их помощи. Однако наше поражение на перевале, которое, по сути, было всего лишь одним из жестоких эпизодов войны, осталось со мной, чтобы преследовать меня до конца моих дней.
Вскоре после возвращения мне было приказано сопровождать другой патруль, разыскивающий отрезанный отряд. К этому времени положение линии фронта стало еще более неопределенным, и нам приходилось пересекать по дороге минные поля. Днем раньше группа, двигавшаяся первой по этому маршруту, расчистила узкий путь через мины и отметила его небольшими палочками. Но, несмотря на это, мы ощущали себя скованными и ползли по нему, едва касаясь земли и задерживая дыхание.
Примерно через полтора часа группа пересекла минное поле и начала осторожно двигаться по подлеску. Бывалые бойцы, которые были среди нас, успели научиться чувствовать землю, оказывавшуюся под ними, и умели предвидеть надвигающуюся опасность. Поэтому передовой караул патруля уже был настороже, когда мы неожиданно достигли еще одного минного поля, через которое на этот раз проходила низко натянутая проволока. Стоило бойцам задеть ее, и это незамедлительно привело бы к взрыву. Подобная организация минного поля всегда означала, что по соседству позиции русских. Осторожно используя каждое возможное прикрытие, патруль постарался обойти минное поле, но это оказалось гораздо более сложным и потребовало больше времени, чем мы ожидали. Вскоре наступили сумерки, и нам пришлось отступить, поскольку передвижение в темноте вблизи минного поля было крайне опасным. Но перед этим командир патруля захотел осмотреть обстановку с соседней вершины холма. Он махнул мне, чтобы я пошел с ним.
Оказавшись на холме, мы получили отличный обзор хорошо оборудованных русских позиций. Пока мы просматривали их через бинокли, я вдруг заметил движение в кустарнике в двадцати метрах от позиций и разглядел в сумраке бледное пятно. Всмотревшись в него, я увидел, что это сидящий на корточках русский со спущенными штанами, который решил облегчиться.
– Йозеф, ты тоже видишь это? – прошептал мне сержант. – Иван присел на корточки и справляет большую нужду. Если ты сможешь подстрелить его, других охватит должный страх. Они думают, что мы совершенно в другом районе. Я вернусь к остальным. Оттяни свой выстрел настолько, насколько это возможно, а затем следуй за нами.

Сержант исчез, и я поймал русского в перекрестье прицела. "Дай ему просраться, он это заслужил", – сказал я себе. Неожиданно мне в голову пришла циничная и одновременно комичная рифма: "Пока ты посрешь, от пули умрешь!" Таково остроумие на войне.
Расстояние до цели было около 150 метров. Нужно было целиться немного выше. Чтобы быть уверенным, что пуля попадет в грудь, я прицелился в голову врагу. После этого я глубоко вздохнул, сконцентрировался и выстрелил. В то же мгновение русский приподнялся, и поэтому пуля поразила низ его живота, разорвав его кишечник и выйдя через большую дыру в спине. Он заорал, словно раненый зверь. Услышав выстрел, его товарищи выскочили из блиндажа и открыли яростный беспорядочный огонь. Я отполз назад и поспешил за своими товарищами.
Как только забрезжил рассвет следующего дня, я и команда патруля снова двинулись искать отрезанных от нас товарищей. Также перед нами стояла задача, если это будет возможным, захватить русского и привести его с собой для допроса. Тем же путем, который уже хорошо знали, мы подползли к врагу. Русские к этому времени, видимо, решили получше разведать положение врага. Однако они вышли на разведку позже, чем мы, и двое патрулей столкнулись прямо у самых советских позиций. Поскольку немецкие пехотинцы двигались более осторожно, мы заметили русских первыми, и преимущество внезапной атаки было на нашей стороне. Более того, в нашем оснащении было новое оружие, которое стало доступным в небольших количествах только за последние несколько недель – штурмовая винтовка Stg-44, которая вобрала в себя качества пистолета-пулемета и карабина. Она была оборудована переводчиком, который переключал ее между полуавтоматическим и полностью автоматическим режимами ведения огня. Винтовка заряжалась специальными промежуточными по мощности между пистолетным и винтовочным патронами 7,92433 мм. Ее магазин был рассчитан на 30 патронов. Таких боеприпасов было достаточно для стрельбы до 300 метров. Также штурмовая винтовка Stg-44 была более удобна для стрельбы, чем карабин К98к, поскольку патроны были меньшей мощности и часть энергии пороховых газов использовалась для автоматической перезарядки, в то время как отдача от К98к приводила к болезненным ушибам после 40 - 50 выстрелов, которые появлялись даже у бойцов, привыкших к этому оружию. Стоит сказать, что одной из причин того, что за время боя из винтовки "К98к" поражалось не слишком много противников, было то, что бойцы больше концентрировались на том, чтобы не пострадать от отдачи, чем на прицельных выстрелах.
В последовавшем коротком и жестоком бою с русским патрулем штурмовые винтовки Stg-44 доказали свои достоинства. Всего за несколько минут все враги были убиты или серьезно ранены при отсутствии каких-либо потерь с нашей стороны. Победа была столь полной, что среди русских не оказалось ни одного достаточно твердо стоящего на ногах, чтобы его можно было увести с собой для допроса. У нас не оставалось сомнений, что нам делать с ранеными советскими бойцами. Один из разгоряченных пехотинцев, не чувствительный к подобным вещам, застрелил нескольких еще живых русских из своего пистолета, пока остальной патруль обыскивал мертвых в поисках полезной информации в виде расчетных книжек, пропусков и личных документов, имевших тактическое значение. Но противник прервал наши поиски огнем тяжелых минометов с соседних позиций, совершенно не считаясь с тем, что снаряды могли обрушиться на их товарищей. Нам пришлось отойти быстро, насколько это было возможно.
Мы стремительно отползли вдоль края минного поля к участку, заросшему кустарниками. По нему мы продвинулись еще на несколько сотен метров и вдруг увидели позиции своих товарищей, которых искали. Однако тут же стало видно, что все они мертвы. Расстреляв все пули до последней, окруженные стрелки, вероятно, погибли в рукопашном бою. Нам оставалось только разглядывать их позиции из кустов. Более полное и близкое их обследование было невозможно, поскольку между ними и русскими позициями было практически полностью открытое пространство. Более того, до патруля доносились раздававшиеся рядом голоса, что заставляло нас предположить, что враг находится в непосредственной близости.
Просматривая окружающую местность в бинокль, я вдруг задержал свой взгляд на предмете, который привлек мое внимание. Это была новенькая с иголочки горнострелковая кепка. Нашитая на нее кокарда с эдельвейсом ярко блестела на солнце. Я критически осмотрел свою изношенную кепку и тут же решил произвести обмен. Я осторожно пополз к привлекшей меня цели. До кепки оставалось всего несколько метров, когда я вдруг увидел тело немецкого бойца, которому она принадлежала. Его пустые глаза таращились в небо, а его грудь была настолько разорвана осколками, что обломки костей выпирали наружу. Цепочка идентификационной жестяной бирки на шее погибшего съехала ему на уши. Оказавшись возле него, я опустил свою кепку на лицо убитому и вместо нее подхватил новенькую. Я не без удовольствия обнаружил, что кепка убитого сидит на мне, как родная.
В этот момент я услышал звук приближающейся машины и понял, что наступило самое время, чтобы уйти. Мысль о том, чтобы взять личный опознавательный знак погибшего товарища, пришла ко мне только тогда, когда уже было слишком поздно. Когда я подумал об этом, прячась в кустарниках, русская машина находилась уже в опасной близости, и снова подползти к убитому было нельзя. Так погибший солдат стал частью обезличенной статистики в списке бойцов, пропавших без вести во время боевых действий. Требовалось лишь одно мгновение, чтобы подхватить его личный опознавательный знак. Тогда родные погибшего могли бы узнать о его судьбе и не страдать от напрасных надежд. Но я думал лишь о том, как заполучить новую кепку. Чувство вины за это преследовало меня до конца жизни.
Румынию охватили ожесточенные бои, и теперь только 3-я горнострелковая дивизия, непоколебимо защищавшая свои позиции, стояла на пути Красной Армии. Несмотря на численное превосходство врага в людях и материальной части, дивизия держалась до последнего, чтобы выиграть время, необходимое для стабилизации немецкой линии фронта. Численный перевес советских войск был подавляющим. И чтобы предотвратить прорыв, немецкие бойцы были вынуждены обратиться к засадной тактике, великолепно работавшей в данных условиях, когда русские пытались прорваться через узкие горные перевалы. При этом создались идеальные условия для работы немецких снайперов. У противника не было особого выбора маршрута наступления. Соответственно снайперы заранее подготавливали хорошо замаскированные позиции с отличным обзором и могли вести из них огонь по врагу, заранее рассчитав дальность. В результате даже несмотря на превосходящие силы противника, немецкая оборона была успешной. Среди узких долин русские не могли обрушить на немцев всю мощь своего численного превосходства, а вместо этого были вынуждены преодолевать с боями каждый метр и нести огромные потери. В подобных боях мне удавалось уничтожать до 20 врагов в день, правда, лишь немногие из них были добавлены к моему официальному снайперскому счету.
В начале сентября Клосс показал мне циркуляр из OKH касательно снайперов Вермахта и войск СС. Согласно распоряжению фюрера, 20 августа 1944 года был учрежден специальный нарукавный знак снайпера (черная голова орла с желтым клювом, зелеными дубовыми листьями и желудем на овале из серой ткани), имевший 3 степени. Третьей степенью этого знака (без окантовки) награждались снайперы за 20 подтвержденных уничтоженных противников. Второй степенью (с серебристым кантом) – за 40. И первой степенью (с золотистым кантом) – за 60. Новый знак должен был носиться в нижней части правого рукава выше манжета, при наличии иных квалификационных знаков знак снайпера носился чуть выше. Но было ясно, что ни один здравомыслящий снайпер не станет надевать униформу с подобным знаком во время боев. Значение знака должно было вскоре стать известно врагу, а потому его ношение было бы равносильно самоубийству.
Враги, уничтоженные в прямом бою, как и раньше, не заносились на снайперский счет и не влияли на получение этого знака. Более того, Генрих Гиммлер провозгласил, что прежние достижения снайперов теперь не учитываются и отходят в дар фюреру. Отсчет опять начинался с нуля. Однако в награду за свою предшествующую хорошую работу каждый снайпер получил Железный крест второго класса. А те, кто уже был награжден таковым, даже первого класса. Я получил свой Железный крест второго класса несколько дней спустя.
Так или иначе, циркуляр официально выделял снайперов среди других бойцов. Это особое внимание к их деятельности, прежде не пользовавшейся особым уважением в Вермахте, было вызвано периодическим снижением объемов производства немецкой оружейной индустрии. В результате немецкое командование решило поддержать дух снайперов, воинов-одиночек, чье вооружение состояло всего лишь из винтовки с оптическим прицелом. Вермахт надеялся, что вызванное данными мерами увеличение количества снайперов сможет компенсировать постоянно нарастающую в армии нехватку оружия и войскового оснащения.
Советские войска между тем, наращивая свое давление на оказавшиеся неприступными позиции стрелков, сумели в то же время прорваться в Венгрию на другом участке фронта. В результате над 3-й горнострелковой дивизией в который раз нависла угроза окружения. У ее бойцов не оставалось выбора, кроме как отступить на 200 километров назад к реке Марос. Стрелки отходили с предельной поспешностью. Им приходилось выполнять марши ночами, а в дневное время отражать атаки русских, которые неустанно преследовали их, пытаясь задержать. Пока батальон двигался маршем, Клосс был вынужден нестись впереди него, чтобы выбрать место, где его бойцы смогут занять позиции на следующий день. Во время подобных разведывательных вылазок мне приходилось сопровождать комбата, который считал меня опытным и отважным солдатом, на которого он мог положиться. Таким образом, я, по сути, выполнял функцию телохранителя Клосса.
Будучи регулярным офицером, Клосс обучался верховой езде еще во время своей подготовки. Поэтому во время своих ежедневных дальних разведок он передвигался по пересеченной местности верхом на лошади, тем более что это позволяло ему не привлекать к себе внимание ревом мотора. Соответственно мне также пришлось сесть на одну из крепких тягловых степных лошадей, которых Вермахт активно использовал для транспортировки обеспечения частей, начиная с 1943 года. В отличие от своего командира, я не имел опыта верховой езды, если, конечно, не считать игрушечной лошадки, которая была у меня в детстве. И неудивительно, что я испытывал смешанные чувства, садясь на лошадь, которая к тому же была без седла. Однако дальнейшее развитие событий превзошло даже худшие мои ожидания.
Чтобы удержаться на коне, мне пришлось, как обезьяне, вытянуться вдоль спины животного, отчаянно сжимая ноги. Но, несмотря на это, когда лошадь поскакала, я начал ежеминутно подпрыгивать на ней, словно резиновый мячик. Боковым зрением я заметил ехидный, насмешливый огонек в глазах Клосса, дожидавшегося, когда я свалюсь. Но я был не из слабаков и не собирался демонстрировать свое поражение. Я продолжал отчаянно цепляться за лошадь и продержался на ней, пока не окончилась скачка, длившаяся около часа.
Однако после разведки новых позиций я взмолился, чтобы командир оставил меня охранять тыл. Я не мог снова сесть на лошадь. Грубая ткань униформы за время скачки стерла в кровь мой зад. Едва остатки части прибыли на новое место, я поспешил к батальонному врачу и попросил его, чтобы тот помог мне в этом деликатном случае, не распространяясь среди других о моем недомогании. Врач дал мне жестяную банку с кремом "Пенатен", который облегчил мои страдания. Но несколько последующих дней я все равно не мог сесть на лошадь. Клосс ухмылялся, но все-таки попытался изобразить сочувствие на своем лице. Заботясь обо мне, он даже стал выезжать на последующие разведывательные вылазки не на лошади, а на мотоцикле марки "БМВ" с коляской. Клосс занимал коляску, а мне приходилось сидеть на заднем сиденье позади водителя. При этом я был вынужден во время таких поездок оставлять свою снайперскую винтовку у товарищей, поскольку еще при скачке на лошади карабин беспрестанно ударялся о мою спину, оставляя множество синяков. Вместо него я брал с собой пистолет-пулемет МР40.
Во время одной из вылазок, с грохотом мчась вдоль дороги, мы встретили пехотную боевую группу, которая также отступала и следовала вместе с двумя штурмовыми орудиями, которые были еще пригодны для боев. Переговорив с офицерами, Клосс узнал, что немецкий патруль столкнулся по пути с русским танком, стоявшим у дороги. Это означало, что нам следует двигаться дальше с особой осторожностью.
Окончив разговаривать с офицерами через несколько минут, Клосс снова уселся в коляску, и мы понеслись вперед. Однако едва мы успели проехать мимо шедшего впереди штурмового орудия, оно неожиданно остановилось и выстрелило. Мотоцикл в этот момент находился едва ли в двух метрах от его ствола. Мне показалось, что у меня в голове взорвалась бомба. Ослепленный вспышкой, вырвавшейся из дула, я свалился с мотоцикла и упал в придорожные кусты. На несколько мгновений я потерял сознание. Когда я пришел в себя, то понял, что лежу на траве. Казалось, каждая кость моего тела болела, в голове звенело, а в ушах свистело. Прямо передо мной водитель мотоцикла покатывался со смеху, словно контуженый, а Клосс сидел в коляске и с глупым видом смотрел на нас. Мы по-прежнему пребывали в шоке и не могли сдвинуться с места, когда вокруг нас разгорелся короткий бой с русскими передовыми частями. Враг вскоре был отброшен назад, к стрелкам всего через несколько минут пришла подмога. Однако прошло не меньше получаса, прежде чем Клосс, я и водитель снова оказались в состоянии продолжить свой путь. А свист в моих ушах не проходил в течение еще нескольких последующих дней.
Однако снова сесть на лошадь меня вынудил вовсе не этот эпизод, а общая ситуация на фронте. К 1944 году обеспечение немецкой армии во многом зависело от сотен тысяч лошадей, которых Вермахт начал использовать в том числе и для поддержания хоть какой-то мобильности войск, когда другие транспортные средства оказались недееспособными. Нехватка бензина, значительные потери и недостаточная стандартизация запасных частей привели к тому, что количество транспортных средств, остававшихся на ходу, неуклонно сокращалось. В частности, пехотные части в большинстве случае оставались совершенно без единой автомашины. И, таким образом, тягловые лошади стали единственным транспортным средством, позволявшим осуществлять обеспечение немецкой армии.
Оказавшись вынужденным снова сесть на коня, я обратился за советами к своему товарищу, который до попадания на фронт был фермером и хорошо разбирался в лошадях. Попрактиковавшись около недели, я стал держаться на коне настолько хорошо, что дальнейшие "кавалерийские" вылазки уже проходили без каких-либо неприятных последствий.
Вскоре после этого в батальон прибыл грузовик с небольшим пополнением и некоторым количеством столь необходимых боеприпасов. Я получил записку от сержанта, заведующего вооружением и оснащением батальона, о том, что у него есть важная новость для меня, узнать о которой я должен, явившись к сержанту. Придя к нему, я увидел 10 новеньких самозарядных винтовок "Вальтер-43" и 3 небольших коробки, окрашенных зеленой краской, с оптическими прицелами ZF41. Сержант получил письменные распоряжения от заведующего оружейным складом батальона установить оптические прицелы на три наиболее точно бьющих новых винтовки и нанести на крепление каждого прицела их серийные номера. Зная о том, что я сталкивался с такими винтовками и оптическими прицелами на своих снайперских курсах, сержант попросил меня о помощи в проверке винтовок и выборе из них трех лучших. Это заняло у меня не слишком много времени. Но когда мне была предложена одна из трех новых винтовок, я отказался, поскольку прицел ZF41 уступал тому, что был установлен на моем карабине К98к в яркости, оптической ясности и дальности обзора. Тем не менее я попросил сержанта, чтобы он придержал для меня одну из винтовок, поскольку я знал ее тактические преимущества в ряде боевых ситуаций. Двое аттестованных снайперов получили две оставшиеся винтовки. Правда, маркировка креплений прицелов серийными номерами винтовок оказалась довольно сложной, поскольку сталь, из которой они были изготовлены, была столь прочной, что нанесенные на них номера едва читались.
После тяжелого ночного марша стрелки рано утром заняли новые позиции и начали рыть окопы. Русские преследовали нас по пятам, и мы ожидали появления русских патрулей в любой момент. Я сопровождал капитана Клосса при последнем неформальном осмотре оборонительных сооружений. Неожиданно одиночный выстрел разорвал рассветную тишину и поразил одного из пулеметчиков, чья позиция находилась в 5 метрах перед нами. Пригнув головы, я и Клосс поспешили к окопу пулеметчиков. В нем мы увидели стрелка, который сидел, держа в руке свою кепку, с которой была сорвана пулей кокарда с изображением эдельвейса. Зепп мгновенно понял: это было работой русского снайпера. Пехотинец, находившийся на фронте всего несколько дней, увидев командира, тут же захотел доложить, откуда на него обрушился выстрел. Прежде чем я успел остановить его, он снова приподнялся над краем окопа. Однако я повалился на него, прежде чем новобранец успел произнести первое слово. В тот же миг русский выстрелил снова и поразил верхнюю часть головы поваленного на землю стрелка. Пуля отколола кусок его черепа с левой стороны, и окоп забрызгала кровь.
Но, несмотря на серьезность ранения, стрелок не потерял сознания. Я и второй пулеметчик вытащили медпакет из кармана раненого и перебинтовали его. Затем Клосс забрал его с собой на батальонный пункт медицинской помощи. По пути боец, заикаясь, спрашивал:
– Что случилось? Кто выстрелил в меня? Я ранен? – он вдруг посмотрел на Клосса широко открытыми глазами и спросил: – Папа, ты теперь заберешь меня домой? Мама, должно быть, ждет нас!

Клосса при этих словах пронзила дрожь, но он ответил:
– Не беспокойся, парень. Ты просто упал. Мы сейчас отправимся домой, и все будет хорошо.

Я оставался на позиции пулеметчиков. Известие о том, что поблизости находится русский снайпер, словно лесной пожар, распространялось по позициям стрелков. Все они были начеку. И каждый смотрел на меня, как на человека, который решит проблему. Снайперы всегда подвергались давлению подобного рода. В частности, офицеры всегда ожидали от них бесстрашного и успешного выполнения любой задачи, которую они перед ними ставили, даже если она была невыполнимой. Когда снайпер справлялся с заданием, это воспринималось просто как выполнение им своей работы. Но если же ему не удавалось достичь результата, это зачастую оценивалось как малодушие или непрофессионализм. Однако снайпер не может постоянно совершать чудеса, особенно сталкиваясь с вражеским снайпером. Но я все-таки был везунчиком. Хотя я и сталкивался с подобным давлением со стороны товарищей, но мои командиры всегда проявляли понимание ко мне, что было необычайно редким явлением на фронте.
Всегда, если это оказывалось возможным, я сооружал себе хорошо замаскированные наблюдательные позиции, когда моя часть перемещалась на новый рубеж. И как только на замену раненому прибыл еще один пулеметчик, я тут же переместился на одну из таких заранее подготовленных мной позиций. Находясь на ней, я надеялся выследить советского снайпера. Но мой противник был хитрым чертом, поскольку он вдруг просто исчез. Весь день прошел в напряженном ожидании, но больше ничего не случилось. Вечером стрелки в который раз оставили свои позиции, как только пули, выпущенные из русских пулеметов, полетели через нейтральную территорию.
Через несколько дней горные стрелки добрались до заросшей лесом долины реки Марос. Каждодневные разведывательные вылазки Клосса, посвященные поиску следующих оборонительных позиций, закончились. Я шагал вперед в окружении товарищей. Все они страдали от хронической усталости и шли, словно в трансе. Только караульные отряды оставались начеку. Авангард из 5 бойцов двигался в 50 метрах от меня и моих товарищей. Вдруг глухой звук взрыва вывел стрелков из их сомнамбулического состояния. Каждый из них тут же пришел в себя и пополз к укрытию. Я сразу понял, что мы не попали в засаду, а просто один из стрелков наткнулся на мину. Мое предупреждение быстро распространилось среди уцелевших бойцов, и каждый из них начал ползти вперед со всей возможной осторожностью. Поскольку я находился рядом с авангардом части, я устремился к раненому бойцу вместе с санитаром.
В свете фонарика лицо умирающего бойца казалось белым как мел. С его губ не слетало ни единого звука, а его глаза уже затуманенно смотрели в бескрайнее небо. Первая мина оторвала нижнюю часть его левой ноги, а когда этот боец рухнул спиной на землю, сдетонировала вторая мина, разорвавшая его спину и бедра. Окровавленные части его тела дрожали, словно желе. Из его разорванных артерий били небольшие фонтаны крови. Из ран торчали осколки костей. Когда я и санитар оказались рядом с ним, смертельно раненный стрелок вздохнул, в последний раз дернулся в конвульсиях и умер.
На этой войне больше не было места ритуалам. Погибший солдат был всего лишь трупом, и мы оставили его там, где он умер. Санитар лишь снял с мертвеца его опознавательный знак. Остатки части тем временем выстроились в единую колонну позади двух бойцов, которые осторожно позли на четвереньках и рассматривали поверхность в поисках новых мин. Позднее выяснилось, что немецкие стрелки зашли на минное поле, сооруженное отступающими венгерскими частями, чтобы прикрыть их собственное отступление. Нашему батальону потребовалось более 5 часов, чтобы преодолеть несколько сотен метров через это минное поле, при этом каждый боец старался идти след в след за прошедшими впереди него. В результате нам удалось избежать новых потерь.
По счастью, подобные попадания на минные поля были крайне редки. С началом непрекращающегося немецкого отступления, в основном именно бойцы Вермахта создавали позади себя минные поля, чтобы задержать преследовавших их русских, в то время как у стремительно продвигавшихся советских войск редко возникала необходимость обезопасить свои позиции подобным образом.
Однако происшедший инцидент вывел стрелков из апатии. После этого они внимательно следили за тем, чтобы снова не наткнуться на мины. Достигнув своих новых позиций, мы заметили, что на одном из участков, заросших кустарниками, виднелись земляные насыпи, свидетельствовавшие о том, что под ними что-то зарыто. Мы знали, что в этом районе размещался венгерский полк, и, предположив худшее, стрелки обтянули лентой подозрительный участок, чтобы туда не сунулись остальные бойцы батальона, следовавшие за нами. Но поскольку данный участок не мог быть исключен из оборонительных позиций, было решено частично расчистить его. Под руководством бойцов из авангарда были собраны команды из солдат, которые должны были разминировать участок. Они подползли на четвереньках и начали ощупывать насыпи пальцами и остриями штыков. Неожиданно несколько стрелков взвыли от отвращения. Предполагаемые мины оказались кусками дерьма. Они обтянули лентой не минное поле, а отхожее место!
Дивизия едва успела достигнуть своих новых передовых позиций у населенного пункта Деда в Венгрии, когда враг начал мощное, неослабевающее и согласованное наступление на позиции стрелков, продолжавшееся с 24 сентября до 8 октября. Эти ожесточенные бои приводили к огромным потерям, но горным стрелкам удавалось долгое время отбивать атаки и удерживать свои позиции. Однако советские войска в конце концов сумели прорваться на южном участке 3-й горнострелковой дивизии. Цельность немецкой передовой снова оказалась под угрозой, и дивизии пришлось оставить свои позиции, на оборону которых было положено так много жизней. Стрелки отходили к новой линии обороны вдоль реки Тиса.
Ситуацию усложнял тот факт, что венгры больше не были надежными союзниками. Их политические фракции оказались парализованными, а ряд армейских частей перешли на сторону русских, хотя остальные части оставались преданными немцам. Решительная слабость немецкого фронта при этих обстоятельствах была очевидна. С этих пор я и мои товарищи стали встречать на своем пути колонны беженцев из числа гражданского населения, отступавших вместе с частями Вермахта. Среди беженцев были не только люди немецкого происхождения, но также много венгров, находившихся в оппозиции к коммунизму.
Теперь война стала еще более тяжелой для психики бойцов. Гражданское население из этих колонн очень часто оказывалось в эпицентре боев. Немецкие пехотинцы никак не могли им помочь и были вынуждены бессильно смотреть на их страдания и гибель. Видя это, солдаты Вермахта переставали верить в свой долг. Бои свелись для них к простой борьбе за выживание.
На широких венгерских равнинах численно превосходящие немцев русские бронетанковые части развили свое наступление. Для сохранения связи, основными силами отступающей немецкой армии, боевой группе Вохлера, к которой принадлежала и 3-я горнострелковая дивизия, пришлось пробиваться через позиции русских к городу Ньиредьхаза. Разгорались кровопролитные бои, в ходе которых безжалостно уничтожались колонны беженцев. Поскольку переход Венгрии на сторону антигитлеровской коалиции осуществлялся медленно и вынужденно, вторгшиеся в страну русские бойцы не воспринимали венгров как союзников и действовали, как завоеватели. Это порождало у местного населения и отступающих немцев горькие предчувствия того, каким будет их предстоящее поражение. Было много случаев невероятной жестокости русских солдат по отношению к гражданскому населению. А трупы жестоко замученных немецких солдат стали обычным зрелищем.

Глава 14. ЧАС СНАЙПЕРА

Мы вышли к небольшой деревеньке около Ньиредьхазы. Русские танки, занимавшие ее, уже ушли вперед. Теперь в деревне занимала позиции лишь одна пехотная рота. При приближении горных стрелков завязался жестокий, но короткий бой, который отчаянно сражавшиеся немецкие пехотинцы быстро выиграли. Понеся тяжелые потери, остатки русской роты отступили. Осторожно занимая деревню, стрелки обнаружили, что ее жители спрятались в подвалах своих домов. Когда эти люди поняли, что советские войска выбиты из деревни, они стали выбираться наружу и, громко стеная, подходили к немцам. Обыскивая дома, немцы начали понимать причины такого поведения венгров. Они находили изнасилованных женщин и девушек, а также застреленных или заколотых штыками их родственников, пытавшихся остановить насильников.
Я и двое моих товарищей наткнулись на обезумевшего от горя старика, который указывал нам на вход в погреб. Мы предположили, что там, должно быть, спрятались солдаты врага, и тут же ползком устремились туда. Заняв позиции у входа, мы закричали предполагаемым врагам, чтобы они сдавались. Призыв повторялся несколько раз, но никакой реакции на него не последовало. Тогда один из нас снял с пояса ручную гранату и уже собирался бросить ее через открытую дверь. Но тут старик подбежал и остановил его. Что-то пронзительно крича на венгерском и отчаянно жестикулируя, он подталкивал пехотинца войти в погреб. Едва оказавшись там, немецкий солдат тут же выскочил назад. Его лицо позеленело. Прислонившись к стене, он начал блевать. Я и второй мой товарищ, видя такое, вошли в погреб и сразу начали осматриваться, не продвигаясь вглубь. От увиденного у нас перехватило дыхание. В погребе лежала женщина, находившаяся на последних месяцах беременности. Ее живот был разрезан, пока она была еще живой, а младенец вырван из него. Женщина умерла от потери крови. А младенец, который выглядел почти полностью развившимся, был приколот штыком к стропилу. Я вместе с товарищем сняли убитого ребенка, завернули в плащ-палатку вместе с его матерью и закопали их в саду.
Через два дня полк продвинулся к городку Ньи-редьхаза, так что тот оказался в зоне досягаемости нашего огня. Пока 2-й батальон дожидался приказа к началу атаки, я решил использовать это время для изучения окружающей территории. Поспав несколько часов, я растворился в скрывавшей меня от глаз врага предрассветной тьме. Вскоре я был уже возле первых пригородных домов. Я осторожно полз через сады и руины разрушенных зданий. Пригород выглядел необитаемым, хотя стрелкам было сказано, что он занят русскими. Между тем уже вставало солнце, и мне нужно было подыскать себе хорошо замаскированный наблюдательный пункт. Перескакивая от одного прикрытия к другому, я вдруг услышал, что в моем направлении движутся машины. Было около половины восьмого утра. Мне пора было уже находиться в пути к позициям батальона. Но я не мог заставить себя перестать думать о том, что я вынужден вернуться из разведки ни с чем. Все еще надеясь обнаружить что-нибудь важное, я забрался на кучу обломков и спрятался под коньком крыши разрушенного дома. Бесшумно я расчистил пространство, чтобы иметь широкий обзор перед собой.
Внизу передо мной лежала улица из разграбленных домов и ресторан. Небольшой грузовик и три американских джипа марки "Виллис" с советскими звездами на капотах выехали из-за угла и остановились перед рестораном. Солдаты выпрыгнули из своих машины, раздались громкие приказы, после чего русские бойцы разделились на небольшие группы и устремились в дома.
Я чувствовал, как внутри меня нарастает страх, но русские не проявили никакого интереса к моей куче обломков, а сосредоточили свое внимание на тех из оставленных зданий, которые были более-менее неповрежденными. Русские начали мародерствовать, и вскоре вокруг их машин собралось множество разнообразных вещей, которые могли облегчить солдатскую жизнь: банки с фруктами, овощами и мясом, граммофон вместе с пластинками, подсвечники, пестрые картинки, бутылки с алкоголем. Поскольку еда, алкоголь и ценные вещи попадались солдатам вовсе не в том количестве, в каком они хотели, их настроение становилось все более агрессивным, и они начали крушить все не нужное им, что попадалось в домах. Из окон вылетали обломки мебели, а за ними книги и одежда. Между тем офицер, руководивший остальными, в конце концов решил заняться наиболее лакомой целью – рестораном. Я услышал громкие голоса, раздавшиеся внутри здания. За ними последовал звон стекла и треск ломающейся мебели. После этого вдруг раздалась автоматная очередь. Через открытую дверь ресторана до меня донеслись громкие приказы и тревожные крики. Русские нашли владельца ресторана и его жену, прятавшихся там. Несчастных пинками вытолкнули на улицу.
Я определил, что владельцу ресторана на вид было уже под 60, а его жена выглядела на 20 лет моложе. Удивление и испуг отчетливее проступили на их лицах, когда они увидели других русских, которые, постреливая, возвращались к машинам. Я насчитал их 23. Они громко спорили о чем-то. Речь, очевидно, шла о женщине. Владелец ресторана вдруг понял, что должно случиться, и бросился на ближайшего к нему солдата. Но венгр был тут же сбит с ног ударом винтовочного приклада в спину. Двое солдат подтащили его к фонарному столбу и привязали к нему его шею и руки. Остальные русские бойцы тем временем уложили кричащую женщину на капот первого джипа. Один держал ее руки, а другие развели ее ноги. Их командир, который был старшим лейтенантом, воспользовался своим правом первенства. Он вытащил нож из голенища своего сапога и, отпустив несколько пошлых шуточек, которые вызвали среди остальных солдат ужасный хохот, разрезал и сорвал трусы с венгерки. После этого он спустил штаны и под гогот своих товарищей стал насиловать ее, неистово двигая своей задницей.
Из своего укрытия, которое находилось всего в 30 метрах от русских, я смотрел на происходящее со странной смесью волнения и отвращения. Но эти чувства вскоре сменились ненавистью и бессильной яростью при виде того, что случилось дальше. Русские один за другим по порядку, согласному их ранжиру, продолжали насиловать беспомощную женщину, которая неподвижно лежала на капоте. Их молочно-мутная сперма стекала по ее ногам и капала на землю, сползая с капота. А ее связанный муж был обречен бессильно смотреть на это, оставаясь безмолвным. Но в его глазах играли зловещие, животные огоньки. Ушло около часа, прежде чем все 23 русских получили свое. Я не мог ничего сделать. Я находился слишком близко и не имел возможности сменить позицию или отойти так, чтобы не быть замеченным. Взглянув на свои часы, я вдруг понял: "Дивизия должна была начать атаку в 9.00. А уже 10 минут десятого. Это означало, что мои товарищи уже движутся в район наступления. Мне нужно было только дождаться, когда они подберутся ближе. Тогда я смогу соединиться с ними, когда они будут проходить здесь и, таким образом, избегу риска оказаться подстреленным бойцами из моей собственной части.
Артиллерийский огонь, к счастью, обрушился на другую часть города. Что удивительно, этот удаленный огонь не особенно встревожил русских. Почти спокойно они грузили награбленное в свои машины. А поруганная женщина все еще лежала без сознания на капоте джипа. Но кровь моя буквально вскипела от того, что произошло дальше. Несколько русских снова столпилось вокруг женщины. Они опять о чем-то спорили. Потом двое из них подхватили ноги женщины и развели их, в то время как третий вытащил из кобуры сигнальный пистолет, зарядил его и засунул ствол женщине между ног. Со стоном она пришла в себя за мгновение до того, как он нажал на спусковой крючок. Красная сигнальная ракета со свистом вошла в ее тело и запылала. Я никогда прежде в своей жизни не слышал такого воя, какой вырывался из горла женщины, когда жидкая красная огненная лава полилась из ее влагалища. Обезумев от боли, она скатилась с капота и начала корчиться на земле, воя и дрожа. Я был парализован ужасом, но русским солдатам, казалось, нравилось такое зрелище.
В это мгновение я увидел первого из своих товарищей, ползущего через руины примерно в двухстах метрах от меня. "Если я сейчас открою огонь по русским, – подумал я, – я, скорее всего, смогу продержаться, пока не подойдет остальной батальон". Через несколько секунд первая из моих пуль нашла себе жертву среди кровожадных советских бойцов. Но они оказались опытными солдатами. Едва я успел поразить из своей винтовки двоих из них, как все остальные уже попрятались в укрытия и открыли оттуда ответный огонь с разрушительной точностью. Мне пришлось вжаться в обломки, чтобы избежать поражения градом их пуль. Тем не менее я достиг своей цели. Мои товарищи стремительно продвигались к месту, откуда доносились выстрелы. И через несколько минут вокруг меня разгорелась жестокая перестрелка.
Каким-то чудом венгр, привязанный к фонарному столбу, пережил град пуль, оставшись даже не раненым. Когда стрелки освободили его, он уставился на свою мертвую жену и на погибших русских с маниакальным блеском в глазах. Казалось, он не воспринимал окружающее и стоял, пристально глядя в одну точку. Его руки безвольно свисали. Но в конце концов взгляд венгра остановился на одном из русских, который был лишь ранен. Венгр нечеловечески вскрикнул и очнулся от сковавшего его паралича. Он бросился в ресторан, а через несколько секунд появился с большим тесаком для разделки мяса в руках и обрушился на дрожавшее и корчившееся тело насильника в порыве неутихающей ярости. Кровь забрызгала венгра с головы до ног, но он не останавливался, пока не разрезал тело русского на кусочки. После этого владелец ресторана отбросил свой тесак и устремился к трупу жены. Упав на колени, он прижимал ее тело к своей груди. Не произнося ни слова и содрогаясь от рыданий, он конвульсивно раскачивался взад и вперед. Ни один из стрелков не решился подойти к нему. Они исчезли так тихо, как только могли, и оставили владельца ресторана наедине с его горем.
3 ноября 1944 года дивизия, наконец, пересекла Тису и заняла позиции на новой линии фронта. Вскоре после этого начались сильные дожди. Тиса была переполнена, и русские теперь не могли преследовать нас, двигаясь за стрелками по пятам, как это было раньше. На этот раз плохая погода играла на руку немцам. Однако ресурсы Вермахта были уже настолько истощены, что эффективное продолжительное сопротивление было невозможным. Как результат, к середине ноября дивизия отступила к индустриальному городу Мискольк.
После того, как бои бушевали на венгерской земле несколько недель, нестабильность политического и военного положения страны стала постоянно нарастать. Капитуляция и переход на сторону русских целых венгерских полков привели к огромным разрывам в линии фронта, которые нельзя было заткнуть доступными немецкими частями. Сложилась крайне опасная ситуация. Сражаясь у города Мискольк, немцы не могли предвидеть, что такое огромное количество венгерских частей дезертирует. Стратегическая ситуация изменялась поминутно, ставя под угрозу каждый предложенный план обороны. Командирам приходилось руководить своими частями, находясь на передовой. Только это позволяло им незамедлительно реагировать на возникновение непредвиденных ситуаций.
Погодные условия также были убийственными. Температура колебалась от минус десяти до нуля градусов Цельсия. Дождь и снег сменяли друг друга, не прекращаясь. Немецкие стрелки ощущали себя промокшими насквозь и промерзшими. Меня и моих товарищей не спасало даже то, что наши позиции были окружены болотами, полными воды. Семь русских дивизий и механизированный корпус давили на 3-ю горнострелковую дивизию, которая не могла противостоять нашему наступлению при таких обстоятельствах. Дивизии пришлось отступить в город и окопаться среди домов. Занимая эти относительно защищенные позиции, стрелки некоторое время успешно отбивали русские атаки. Но советским войскам удалось прорваться в город со сторон левой и правой его окраин. Вопреки урокам катастрофы, происшедшей в Сталинграде, OKH все еще придерживалось инструкций Гитлера о том, что так называемые "города-крепости" должны удерживаться любой ценой. Однако с тех пор, как Вермахт оказался неспособен осуществлять снабжение подобных "крепостей", приказ удерживать такие позиции стал неизменно означать уничтожение той части, на плечи которой легла данная миссия. Страх получения такого приказа висел над командирами частей как Дамоклов меч.
Немецкие стрелки обороняли Мискольк в течение нескольких дней. Основной моей обязанностью в этот период была оборона штаба батальона, который теперь размещался на передовой. Русские минометы и артиллерия вели огонь с поразительной точностью. Снова и снова мины со свистом падали на землю, и каждому приходилось тут же прыгать в укрытие. В конечном счете я нырнул в траншею на долю секунды позже, чем это следовало сделать, и мина, выпущенная из миномета, взорвалась рядом со мной с разрывающим уши грохотом. Раскаленные металлические осколки зажужжали около меня. Ныряя в укрытие, я был уверен, что ощутил на своем лице дыхание смерти. Сделанный мной в это мгновение легкий поворот головы спас мою жизнь. Осколок шрапнели разорвал кожу на моей голове справа ото лба, хотя должен был пробить мой череп. Но я все равно ощутил при этом, будто меня с размаху ударили дубиной, и головою вперед рухнул в траншею. Я лежал в ней ошеломленный в течение нескольких минут. Немного придя в себя, я выполз из окопа, залитый кровью, не зная, насколько серьезна моя рана.
Я позвал санитара голосом, надломленным от испуга. Мне повезло гораздо больше, чем тысячам раненых бойцов: помощь подоспела ко мне быстро. Медик опытным взглядом обследовал мою рану и успокоил меня. Это было лишь неглубокое ранение тканей, а череп был цел и лишь оцарапан. Однако ноги не слушались меня после перенесенного шока, и мне пришлось опираться на санитара, когда мы двигались к пункту медицинской помощи. На этот раз была моя очередь получить помощь раньше других. Помощник врача очистил рану, а затем, сдвинув края тканей вместе и, не тратя время на анестезию, сшил их с помощью иголки, после чего обработал рану и перевязал ее. Мне было сказано явиться для продолжения исполнения своих обязанностей после отдыха продолжительностью в один час. Таким образом, я получил уже свое третье ранение. 27 октября я получил серебряный знак "За ранение", награду, вручение которой зачастую оставляло горький привкус в душе. В моем случае все три ранения не были серьезными, но десятки тысяч других бойцов заплатили за этот кусок белого металла увечьями и болями, преследовавшими их до конца жизни.
В ходе этих боев потери офицеров и сержантского состава достигли угрожающих пропорций. А поскольку пополнений не поступало, то командирами рот назначались сержанты, в то время как батальонами руководили капитаны. Клосс, на днях произведенный в майоры, должен был принять на себя командование целым полком.
10 ноября Клосс вызвал своих командиров батальонов на совещание на свой командный пункт, размещавшийся в изящном особняке венгерского промышленника. Организация телефонной связи в хаосе постоянно менявшихся передовых и подвижности командных пунктов была невозможна. Связь со штабом дивизии осуществлялась по радио. Однако и это было проблематичным, поскольку русские пользовались каждой возможностью определить место нахождения немецких радиостанций и уничтожить их артиллерийскими ударами. После совещания Клосс намеревался осмотреть передовые позиции, поэтому он также послал за мной. Я ощущал себя вполне комфортно, сидя в углу огромного зала и разглядывая офицеров, склонившихся над картами. Снаружи русские снаряды падали на очевидно безопасном расстоянии. Хотя, когда один из снарядов взорвался немного ближе, один из офицеров тут же нагнул голову. Но, конечно, каждодневная рутина войны несколько притупила в каждом из них страх перед грохотом взрывов. Между тем стоявший перед особняком полковой радиофургон пытался получить информацию из дивизионного штаба.
То ли благодаря удаче наводчика, то ли благодаря уверенной руке талантливого артиллериста следующий русский снаряд совершил прямое попадание в радиофургон. От взрыва разлетелись последние окна особняка, с потолка посыпалась штукатурка, по залу зажужжали осколки. Каждый тут же бросился на пол. Клосс же в момент взрыва стоял спиной к окну. Он рухнул на колени, его каска стала съезжать ему на лоб, его глаза едва не выскочили из орбит. Я тут же понял, что Клосс поражен осколком. В воздухе еще стояла пыль, а я уже подпрыгнул к своему командиру. Клосс лежал лицом вниз, и за его правым ухом в черепе зияла дыра размером с монету в пять марок. Из раны, пузырясь, через покрытую пылью шею Клосса стекала тонкая струйка крови, уходившая ему под воротник. Перевернув командира на спину, я понял, что смотрю в его опустевшие, расширившиеся от ужаса глаза. Я осторожно закрыл глаза Клоссу. С его смертью я потерял не только своего благодетеля и ангела-хранителя, но также бесценного товарища. Но не было смысла зацикливаться на бессмысленности его смерти. Мы тут же похоронили его в саду без каких-либо надгробных речей. Все что осталось от Клосса – это установленный на могиле наспех сооруженный из двух колов деревянный крест, на котором тяжело висела его каска, подведшая своего хозяина именно в тот момент, когда она была больше всего нужна.
Со смертью Клосса я должен был вернуться в свою роту. Теперь я терял доступ к более комфортным условиям, доступным для тех, кто относился к штабу батальона. Командир роты, конечно, был рад заполучить столь хорошего снайпера и передавал меня батальону только для выполнения специальных заданий. Но если подобное случалось, я радовался. Дело в том, что перед отправкой в штаб батальона я получал паек в своей роте, а по прибытии к месту назначения я утверждал, что не получил паек и, таким образом, получал еще одну норму продуктов. В довершение всего туда и обратно я обычно добирался на фургоне с войсковым обеспечением, двигавшимся от части к части в ночное время, и если мне удавалось сойтись на короткую ногу с водителем, тот всегда давал мне еще какие-нибудь деликатесы.
1 декабря 3-я горнострелковая дивизия в конечном итоге оставила Мискольк и отступила к Словацким горам. Весь Восточный фронт к тому времени пребывал в состоянии стремительного обвала. Вермахт сражался фактически без фронтов. Помимо мощной волны наступления Красной Армии, которое уже нельзя было остановить, на немецких бойцов всюду обрушивались партизаны и национальные восстания.
Стратегическое планирование стало невозможным. Каждая часть сражалась, просто чтобы спасти свою шкуру, не угодить в руки русских и пробиться на территорию рейха. Партизаны, атаковавшие немцев со стороны тыла, создавали в войсках особенное напряжение. Сила партизанского движения к этому времени значительно увеличилась благодаря объединению разрозненных партизанских групп в организованные военные формирования, которыми руководили русские офицеры. Они к тому же были хорошо вооружены захваченным у немцев и тайно переправленным русским оружием. Действия партизан были стратегически согласованы, каждая их группа действовала в строго установленном регионе. Таким образом, они поддерживали советское наступление и одновременно сами пользовались выгодами ситуации, складывающейся при его продвижении. Некоторые партизанские части по своей мощи доходили до батальонов.
К концу января 144-й полк уже отступил к Великой долине между Словацкими горами и Низкими Татрами, где немногочисленные остатки 6-й армии пытались остановить русское наступление последней стратегической перегруппировкой. Мой полк переместился в долину реки Ваг между горным массивом Вёлька Фатра и Низкими Татрами неподалеку от города Ру-жомберок, где, к крайнему удивлению бойцов, он получил небольшие пополнения. Среди новичков оказалось и двое снайперов, молодых парней, которые были направлены на фронт сразу после прохождения базовой подготовки и снайперских курсов. За время подготовки этим ребятам настолько промыли мозги нацистской идеологией, что они буквально жаждали ринуться в бой, чтобы остановить "большевицкий штурм" и пожать "кровавый урожай" огнем из своих снайперских винтовок. Один из них был определен в мой батальон.
Частота и ожесточенность партизанских атак нарастали постоянно, вовлекая полк в беспорядочные бои, где разница между бойцами и гражданским населением становилась предельно размытой. Это способствовало дальнейшему росту жестокости на этой войне. Немецкие солдаты, попадавшие в руки партизан, зачастую подвергались плохому обращению и замучивались до смерти. Стрелки мстили, не беря пленных во время боев с партизанами. Но особенно деморализовывали немцев нападения на их машины с войсковым обеспечением, что приводило к потере отчаянно необходимого бойцам провианта, оружия и боеприпасов, которые либо уничтожались, либо попадали в руки партизан, еще больше увеличивая боевой потенциал последних. Было ясно, что машины с войсковым обеспечением нуждаются в особой охране.
Одной из первых задач, поставленных перед новым снайпером, поступившим в нашу часть, было сопровождение 5 машин с амуницией и боеприпасами для батальона. Около оставленной жителями деревни мы оказались атакованными небольшой группой партизан. Завязалась жестокая перестрелка, в ходе которой атакующие были отброшены обратно к деревне, где они заняли оборонительные позиции в домах. Придя в себя от первого шока, молодой снайпер проявил себя решительным и умелым бойцом. Он поразил нескольких партизан прямо на их позициях. Немецкие пехотинцы в итоге уничтожили врага, но несколько партизан сумели спастись бегством. Осматривая дома, мы обнаружили, что среди тех, в кого попали наши пули, были женщины. При этом не было ясно, относились ли они к гражданскому населению, поскольку партизаны не носили униформы или каких-либо других опознавательных знаков, а их оружие могли забрать те, кому удалось спастись бегством.
Через 2 дня новому снайперу пришлось отражать новую партизанскую атаку из засады около небольшой лесопилки. В ходе последующей перестрелки он был отрезан от своих и был зажат врагом на позиции, с которой он не мог спастись бегством. Партизанская группа была столь сильна, что стрелки были вынуждены отступить. Глядя назад, они увидели, как снайпер поднял свою винтовку над головой, показывая противнику, что он сдается. Партизаны обступили его и стали бить кулаками и ногами. Стрелки вернулись в расположение своей части так быстро, как только могли. Едва они доложили командиру роты о случившемся, тут же был отдан приказ нанести незамедлительный контрудар, чтобы попытаться спасти попавшего в плен снайпера.
Всего час спустя я в числе отряда из 20 пехотинцев достиг лесопилки. Мы поняли, что партизаны все еще там. Незамеченные стрелки заняли позиции в 50 метрах от противника, и я открыл огонь, уничтожая караульных. Партизаны тут же открыли свирепый огонь и ожесточенно оборонялись, прежде чем поняли, что столкнулись с опытным и превосходящим противником. Тогда они отступили в соседний лес. Большая часть стрелков стала преследовать их. А я вместе с тремя товарищами устремился на лесопилку.
Мы осторожно пробирались по полутемному строению, слыша непрекращающийся жужжащий шум. Зайдя в конце концов в помещение, где стояла пилорама, один из стрелков выскочил оттуда через минуту или две с побелевшим лицом. Он не мог говорить и лишь, заикаясь, повторял: "Там, там, там", – указывая на проход, из которого он только что вылетел. С оружием наготове я и двое моих товарищей устремились в полумрак и поняли, что источником жужжащего звука была включенная пила пилорамы. Как только наши глаза медленно привыкли к темноте, перед нами предстала ужасающая картина, от которой по спине побежали бы мурашки даже у самых бывалых солдат.
На столе пилорамы лежало безжизненное тело молодого снайпера. Диск пилы все еще продолжал вращаться в его животе, дойдя уже ему до пупка. Возле стола лежали отпиленные руки и ноги парня, изрезанные на кусочки. Чтобы пленный не умер слишком быстро от потери крови, партизаны перетягивали жгутами его конечности перед тем, как отпилить их. Вся лесопилка была забрызгана кровью и кусками тканей. Дико оглядев эту сцену вопиющей жестокости, мы вырвались из здания и устремились на помощь своим товарищам. Но тут же убедились, что бой уже выигран. Только один из партизан уцелел и бежал на расстоянии 350 метров от нас к еще одному участку леса, чтобы скрыться в нем. Я опустился на колени и, выставив вперед правую ногу, стал целиться с колена. Я сделал два, а затем еще 3 глубоких вдоха и выдоха, сконцентрировался и нажал на спусковой крючок. Прошла доля секунды, и убегающий партизан судорожно взмахнул руками и рухнул на землю. Пока один из отважных стрелков отправился на лесопилку, чтобы забрать личный опознавательный знак молодого снайпера, я устремился вперед, чтобы убедиться, что пораженный мной враг был действительно мертв. С удовлетворением я обнаружил, что моя пуля вошла партизану прямо между лопаток.
У нас не оставалось времени, чтобы похоронить товарища, замученного врагом. Откровенно говоря, никому из нас и не хватило бы мужества собирать вместе обрубки его тела. Каждый из моих товарищей стремился как можно скорее убраться восвояси. Когда наш капитан взялся составлять обязательное письмо к родным погибшего, он написал, что тот скончался в бою мгновенно, от пули в грудь. Настоящее лицо войны неописуемо.
Дивизия продолжала свое отступление и пересекла границу Польши, заняв позиции позади города Бельско-Бяла, неподалеку от Освенцима. Давление советских войск к этому моменту временно ослабло, поскольку основное направление их наступления проходило южнее. И тем не менее стрелки продолжали гибнуть от каждодневных беспокоящих атак. Основная линия обороны, удерживаемая моей ротой, проходила по краю окрестной деревни. Местная школа и учительский дом вместе с относившимся к нему хлевом оказались прямо на передовой. Русские позиции располагались в пятистах метрах от нас, что представляло отличное поле огня для снайпера. Мне нужно было только найти хорошую позицию. Чердак учительского дома показался мне вполне идеальным местом, и я снял с крыши черепицу в нескольких местах, чтобы сделать отверстия, через которые я мог бы вести огонь, не давая врагу слишком легко вычислить мое место нахождения.
Пока я готовил позицию, мне сначала показалось, а потом я пришел к полной уверенности, что слышу голос ребенка. Звуки исходили откуда-то снизу. Я положил свою винтовку и осторожно спустился с чердака с "парабеллумом" в руке. Осмотрев первый этаж, я ничего не нашел, но в нерешительности остановился на кухне. Там приглушенные звуки доносились из-под пола особенно отчетливо. Найдя в полу люк, едва заметный среди дощатого настила, я бесшумно покинул кухню и подозвал двоих товарищей. Как только они заняли огневые позиции на кухне, я топнул ногой по люку и закричал:
– Выходите с поднятыми руками!

Я услышал ответ на ломаном немецком:
– Не стреляйте! Здесь только женщины и ребенок.

Люк открылся, и из него вылезла женщина лет 40 и еще одна женщина с ребенком на руках. Выяснилось, что это были учительница, ее мать и ребенок. Даже несмотря на то, что стрелки объяснили им, сколь опасно для женщин пребывание в доме на передовой, они отказались его оставить до тех пор, пока немецкие солдаты будут здесь. Причиной этого было то, что в хлеву находилась их корова, которая была нужна им, чтобы кормить молоком ребенка. Когда мы пошли посмотреть, что сталось с животным, оно оказалось раненым в брюшную стенку осколком гранаты. Ее кишки, вышедшие наружу, надулись как огромный мяч из-за попавшей в рану инфекции. Несчастное животное стояло в своем загоне, не проявляя ни к чему интереса. Когда корову охватывали приступы боли, она начинала мычать так, словно надрывно просила о помощи. Лучшим выходом было убить животное и избавить его от страданий. Однако нужно было как можно дольше поддерживать его жизнь, чтобы продолжать получать молоко. Пехотинцы и женщины предприняли все возможное в этой ситуации. Солдаты заботились о корове, а женщины за это готовили и обстирывали их. Хлев и дом были соединены траншеей, и стрелки проделали дыру в стене подвала, чтобы можно было пробираться в траншею незаметно для врага.
Весь день я провел на чердаке, стреляя по вражеским позициям, заткнув свои уши воском, чтобы защитить их от грохота своей винтовки, который становился оглушительным в выбранном мной укрытии. Но, как я и предполагал, советским бойцам не потребовалось слишком много времени, чтобы определить возможную позицию снайпера противника. Поскольку их собственный снайпер не взялся поразить мою позицию со столь значительного расстояния, русские решили разобраться с проблемой с применением более мощных средств.
Утром третьего дня к амбару, находившемуся среди передовых позиций русских, подъехал грузовик, из которого было выкачено противотанковое орудие. Пока трое солдат устанавливали орудие на позиции, остальные выгружали из грузовика боеприпасы и складывали их за амбаром. День был безветренным и сухим, что создавало идеальные условия для выстрелов на дальнее расстояние. Я соорудил отличную опору для своей винтовки и неподвижно застыл за ней. Я поймал первого советского артиллериста в перекрестье своего прицела и, учитывая огромное расстояние, прицелился чуть выше его головы. Пуля попала в живот врагу, и русский сложился, как перочинный ножик. Прежде чем он успел рухнуть на землю, я поймал в прицел второго артиллериста. Второе тело рухнуло на землю, сраженное пулей. Эти артиллеристы, должно быть, были неопытными солдатами, поскольку так долго не понимали, в какой опасности они оказались. Вместо того чтобы занять укрытие, третий артиллерист взгромоздил себе на плечи одного из своих раненых товарищей, чтобы попытаться отойти за амбар. Но его судьба была решена, едва он подхватил раненого. Большая часть остальных русских бойцов теперь достаточно поумнела, чтобы оставаться в укрытии позади строения.
Я решил попробовать положиться на удачу, хотя и не ожидал, что моя следующая пуля наверняка попадет в двадцатисантиметровую смотровую щель противотанкового орудия и уничтожит его прицельную оптику. Я не был уверен, что попал, хотя и не увидел вмятины на лобовой броне орудия. В этот момент русские, остававшиеся перед амбаром, все вдруг исчезли за ним. Тут же мотор грузовика снова заревел, и машина понеслась обратно по той же дороге, по которой прибыла. Противотанковое орудие оставалось покинутым в окружении трех трупов. До конца дня сохранялось впечатление, что русские оставили свои позиции. Вечером товарищ сообщил мне, что, согласно перехваченному радиосообщению, операция с противотанковым оружием приостановлена, поскольку оно повреждено. Услышав это, я, вполне понятно, почувствовал еще большую гордость своими стрелковыми навыками.
Но русские отплатили нам той же монетой, когда на следующий день советский снайпер стал стрелять по каждой появлявшейся подвижной цели со стороны противника. Его первой жертвой стала старшая из двух женщин. Когда она выскочила из траншеи перед самым хлевом, пуля поразила ее в грудь. Ее колени беззвучно согнулись, и она рухнула головой вперед, уже мертвая. Разрывная пуля сделала в ее груди дыру размером с кулак и вырвала ее сердце. Было самоубийством пытаться достать ее тело в дневное время. Но ее дочь пришлось буквально физически удерживать от таких попыток. Только отчаянные напоминания немецких бойцов о том, что она должна остаться живой и заботиться о ребенке, в конце концов привели учительницу в чувство. С наступлением темноты стрелки достали тело погибшей женщины и сразу похоронили ее.
В течение нескольких последующих дней каждый из бойцов противоборствующих сторон делал все, чтобы не высовываться из позиций, и все шло тихо. Даже я не сделал ни одного выстрела. Корова, жизнь которой была так важна для ребенка, в итоге все-таки свалилась и больше не могла встать на ноги. Повар избавил ее от страданий выстрелом из своего "парабеллума", и ее тушу отнесли на полевую кухню.
Через 4 дня разведчики доложили, что русская 4-я Украинская армия готовится к решающему бою. 3-я горнострелковая дивизия была приведена в состояние полной боевой готовности, поскольку русские уже высылали патрули численностью до роты, которые внезапно атаковали позиции стрелков, чтобы выискать слабые места в их обороне. Мы перегруппировались, и стрелкам было приказано перемещаться на новые позиции. Учительница с ребенком отправилась с нами к новой деревне, к которой мы двигались маршем.
2 марта 1945 года я был вызван в штаб батальона. Само по-себе это не было чем-то экстраординарным, поскольку я всегда получал таким образом особые задания. Но на этот раз меня дожидался лейтенант из штаба полка, который поприветствовал меня с теплой улыбкой и горячо пожал мою руку.
– Поздравляю, мой дорогой Аллерберг. Это большая честь для меня наградить тебя снайперским знаком фюрера. Ты был столь успешен, что одновременно получаешь все три степени. Дай мне, пожалуйста, твое правое предплечье.

Осторожно проткнув мою форму, лейтенант временно прикрепил овальный знак к моему рукаву и вручил мне наградной сертификат, отпечатанный на простом листке бумаги, где в соответствующем месте значилось мое имя. Я и лейтенант обменялись общепринятыми теплыми пожеланиями, после чего офицер снова подошел к командиру батальона, а я был отпущен. Несмотря на то что я гордился получением этой награды, я осознавал, что хранение сертификата или снайперского знака крайне опасно. Поэтому я незамедлительно отправился в комнату почтовых отправлений и послал их домой своим родителям.
Снайперский знак Вермахта был одной из наиболее экзотических наград Второй мировой войны. Хотя он и был введен официальным указом в конце 1944 года, но вручался крайне редко, поскольку очень немногим снайперам удавалось оставаться в живых до тех пор, пока на их счету оказывалось количество подтвержденных уничтоженных противников, достаточное для получения награды. Низкая востребованность знака и сложность его производства привели к тому, что очень малое количество знаков и сертификатов к ним было произведено. Уничтожение ряда из них самими награжденными также является одной из причин, почему крайне мало из них сохранилось до наших дней. Однако зачастую эти знаки не были доступны войскам для награждения бойцов, заслуживших их. Многие снайперские знаки вручались с составленными на месте сертификатами, как было и в моем случае, а порою и сам знак не вручался. Как обещалось, он должен был быть выслан позднее. Но поскольку военная ситуация ухудшалась с каждым днем, этого не случилось.
Тем временем фашистская пропагандистская машина неутомимо обещала армии, что она вскоре получит чудесное оружие всех возможных типов. Вермахт действительно стремился к этому, но на практике осуществить это ему практически не удалось. Если новое вооружение и появлялось, оно выпускалось в крайне ограниченном количестве. В этой ситуации было крайне важно выделить солдат, отличавшихся особым мастерством. И в этом контексте достижения снайперов стали крайне важным элементом агитации пропагандистов. Победы снайперов помпезно воспевались в газетах, их снайперские счета озвучивались на всю Германию. Слово "снайпер" перестало ассоциироваться с определением "коварный". Теперь термин "снайпер" стал синонимом преданного своему долгу и самоотверженного солдата. Снайперов в газетах называли "охотниками" и "неустрашимыми бойцами-одиночками". Конечно, пропагандистская машина нуждалась и в портретах своих новых героев. А поскольку случайных фотографий, сделанных военными корреспондентами, было недостаточно, были организованы специальные фотосессии.
Поскольку снайперы 3-й горнострелковой дивизии снова и снова добивались выходящих из ряда вон результатов, а двое из них были награждены золотым снайперским знаком, в начале марта к нам была выслана команда корреспондентов, которые должны были написать репортаж о нас и сделать несколько наших снимков.
Съемки проходили солнечным утром. Фотограф проинструктировал нас, чтобы мы принимали воинственные позы и изображали себя целящимися в противника из своих винтовок.
– Враг должен отражаться в глазу охотника! – объясняли нам.

За время съемок произошел забавный случай. Один из снайперов по имени Фриц Кениг должен был позировать, изображая, как он, прислонив винтовку к дереву, пьет воду из чистого горного ручья. Едва только фотография была сделана и Кениг поднял свою голову из воды, капли которой еще стекали по его подбородку, как пехотинец, шедший позади, сказал с нарочитым отвращением:
– Ох! Ты пил эту воду? А ведь 30 метрами выше гниет тело мертвого ивана. Ох, меня тошнит даже при мысли об этом.

Сначала мы подумали, что наш товарищ просто неудачно пошутил. Но сказанное не выходило у нас из головы, и мы отправились вдоль ручья, чтобы проверить правдивость услышанного. Как оказалось, действительно, стоило нам пройти 30 метров, мы увидели лежавшее в ручье разлагавшееся тело русского. Кенига тут же затошнило.
Когда мы вернулись к фотографу, то увидели, что военный художник Вермахта зарисовывает снайпера с винтовкой К98к, на которой был установлен крохотный прицел ZF41. Увидев это, Йозеф Рот воскликнул:
– Какой смысл рисовать это? Через такой прицел все равно ни хрена не видно!
Посещение команды корреспондентов также дало возможность стрелкам сделать несколько снимков себе на память. К примеру, новый снайпер, только что прибывший в дивизию после курсов, попросил, чтобы его сфотографировали вместе с его кумиром – со мной. Мы получили снимки, о которых попросили, на следующий день, поскольку у фотографов в их грузовике размещалась небольшая фотолаборатория. Я в тот же день отправил письмо родителям, в которое вложил свои фотографии.
Через несколько дней немецкий патруль доставил русского пленного, который рассказал нам о том, что советская рота готовится занять участок свободной территории шириной около 500 метров в секторе 2-го батальона неподалеку от медицинского пункта полка. Группа из 18 опытных стрелков тут же была направлена для определения места нахождения русских и обороны участка до тех пор, пока полк не сможет заткнуть брешь и не переместит свой пункт медицинской помощи в безопасное место. Мне было поручено прикрывать эту группу.
Шансы солдата выжить напрямую зависят от его шестого чувства насчет того, что должно произойти. Я понимал, что данное задание может окончиться крайне плохо, поэтому пошел к сержанту, отвечавшему за вооружение и оснащение батальона, и поменял свой карабин К98к на самозарядный "Вальтер-43", который был специально придержан для меня. Я также взял 4 дополнительных магазина с целенаводящими патронами и, помимо этого, набил патронами свои карманы.
Ночью "Опель Блиц" отвез стрелков в сектор, которому угрожало нападение русских. Они сидели в фургоне безмолвно и ни о чем не думая, поскольку каждый из них знал, что может произойти и что им придется делать. Когда грузовик остановился и дверь фургона открылась, они выпрыгнули из него на землю и, получив приказы, исчезли в темноте, направляясь на восток.
Я двигался позади группы с винтовкой наготове. Через час, когда первые рассветные лучи показались на горизонте, мы начали преодолевать небольшую возвышенность. Неожиданно небо озарили белые вспышки и осветили весь наш участок. На стрелков обрушился свирепый пулеметный огонь, и 7 из них были поражены пулями, в том числе сержант. Стоная и корчась, они крутились в агонии. Стрелки тут же открыли ответный огонь и заняли укрытия позади холма, забрав с собой пятерых раненых. Русские незамедлительно выпрыгнули со своих позиций и атаковали. Я тем временем нашел себе укрытие неподалеку от двух оставшихся раненых бойцов и сумел остаться не замеченным врагом. Это обеспечивало мне решающий фактор внезапности. Я дождался, пока две первые волны атакующих выскочат из окопов, а затем вдруг приподнялся и открыл огонь с расстояния около 50–80 метров, действуя по своему опробованному, хорошо зарекомендовавшему себя методу: всегда стрелять по последним рядам наступления противника. Чтобы быть уверенным в попадании и для максимального эффекта я стрелял в туловища, и разрывные пули входили в живот русским, разрывая брюшную стенку и кишечник. Советские бойцы не ожидали огня с фланга. Их явно охватила нерешительность. К моим товарищам в этот миг возвратилось их хладнокровие, и они также открыли прицельный огонь по противнику. После 10 выстрелов магазин моей самозарядной винтовки был пуст. За несколько секунд я заменил его новым и продолжил вести огонь. Каждый мой выстрел поражал врага. Но ни одна вражеская пуля не пролетела рядом со мной, пока 20 красноармейцев с истошными криками не рухнули на землю. Я вставил третий магазин. К этому моменту крики и стоны раненых деморализовали русских, и они прекратили атаку и отступили к своим позициям. Я выпрыгнул из своего укрытия и, петляя, побежал к двум раненым стрелкам и нырнул в новое укрытие рядом с ними. Чудом я остался невредим, но мой опасный бег под градом русских пуль был напрасен. Один из них уже был мертв. А у сержанта, чья грудь была изрешечена пулями, вместо слов из горла шла пена. Он так и не смог ничего сказать, прежде чем умер несколько минут спустя.
Снова оказавшись в своих окопах, русские обрушили на участок огонь своих стрелковых орудий. Я был вынужден прижиматься к земле, не двигаясь с места. У меня оставалось мало шансов выбраться. Чтобы защитить себя от вражеских пуль, я подтащил оба трупа к краю своего укрытия и установил свою винтовку на бедро одного из них. Наступил час снайпера. Пока товарищи поддерживали меня огнем с тыла, я ловил советских бойцов в прицел с расстояния около ста метров. Первыми двумя выстрелами я снес головы бойцам пулеметного расчета, в то время как пули врага входили в тела моих мертвых товарищей, отчего те зловеще вздрагивали.
После уничтожения пулеметчиков происходящее стало походить для меня на огневую практику. В каждую голову русского, появлявшуюся над краем окопа, тут же входила пуля. Менее чем за 10 минут я уничтожил еще 21 советского бойца. Вдруг из окопа высунулся ручной пулемет и открыл огонь, а двое других русских солдат в это время попытались спастись бегством. Один из них поддерживал другого, который явно был раненым. Но пулеметчик через несколько мгновений рухнул в окоп, пораженный моим выстрелом, потащив за собой свое оружие за бруствер окопа, так что из его ствола еще несколько секунд пули вылетали в небо, пока не опустел магазин. Между тем я поймал в прицел двух убегавших бойцов. Когда моя пуля пробила сумку за спиной у солдата, которого другой волочил на спине, раздался оглушительный взрыв, от которого они оба рухнули на землю. Очевидно, у раненого русского в сумке находилась взрывчатка.
Взрыв обозначил конец боя, и вдруг повисла замогильная тишина. Даже крики и стоны раненых русских затихли. Прошло несколько минут, после чего немецкие пехотинцы поднялись со своих позиций и стали осторожно продвигаться в направлении русских окопов. Со стороны противника не последовало ни малейшего движения. Целая советская рота была мертва. Более 50 тел было разбросано на поле боя, а еще 21 боец лежал в окопах с разрывными пулями в головах. Края траншеи были усеяны окровавленными комками мозгов и осколками костей. Разорвавшиеся головы с обнажившимися черепами напоминали изображения на средневековых полотнах, показывавших ад.
Потеря роты, очевидно, убедила русских, что на этом участке сопротивление немцев по-прежнему значительно, и советские войска пересмотрели свои планы атаки и перегруппировали свои силы. Эта передышка подарила горным стрелкам время, необходимое для эвакуации их пункта медицинской помощи, который находился под угрозой со стороны атаки противника. Однако отражение русской атаки не привело к смене фокуса внимания советских войск, как можно было надеяться. Напротив, русские восприняли происшедшее как знак того, что им следует резко увеличить наступательные силы. Следующая русская атака, начавшаяся через 3 дня, поддерживалась огромным количеством снайперов, которые брали кровавый реванш за предыдущие события.
Моя группа к тому времени была усилена. Но русские снайперы уничтожали немецких офицеров и сержантский состав с невероятной точностью. Я и мои вооруженные неадекватно ситуации товарищи не имели малейшего шанса остановить новый штурм. Мне удалось лишь уничтожить нескольких врагов точными выстрелами со своих тщательно подготовленных позиций. Но это было чудом, что я и еще несколько немецких пехотинцев выжили в ходе этой атаки русских, сумев отступить в последнюю секунду.
Те немногие из нас, что уцелели, отстреливаясь, перемещались от укрытия к укрытию. Точный и стремительный огонь самозарядной винтовки "Вальтер-43" обеспечивал нам огневое прикрытие в ходе движения. Прямо перед тем, как двигаться дальше, мы потеряли своего последнего сержанта – командира взвода по имени Вилли Хох. Он только приподнялся, чтобы дать сигнал к движению, как пуля русского снайпера поразила его в затылок. Его глаза вылезли из орбит, как два мячика. Из его черепа брызнула кровь и осколки костей. Он рухнул на землю, словно сраженный вспышкой, но через несколько секунд приподнялся, крича:
– Мои глаза, аа-аа-а, я не могу видеть!

Стрелок, находившийся рядом, тут же усадил его на землю, чтобы спасти его от русской пули. Этот боец вдруг с ужасом понял, что смотрит в окровавленный череп с пустыми глазницами. Трудно сказать, повезло ли сержанту, что русский не использовал разрывные пули, поскольку в этом случае Вилли Хох был бы мертв. Однако при сложившемся раскладе оставалась надежда, что он выживет. Сержант не переставал орать и дергаться, обезумев. Пока я расстреливал патроны, оставшиеся в винтовке, остальные стрелки подхватили раненого и потащили его с собой. И Вилли Хох выжил, чтобы стать одним из многих немецких искалеченных ветеранов войны.

Глава 15. ГЕРОЙ ДНЯ

В начале войны награды что-то значили и вручались в торжественной обстановке. Но теперь, когда немецкие пехотинцы оказались вовлечены в бесконечную борьбу за выживание, вручение наград расценивалось Верховным командованием просто как способ поддержания боевого духа. Последовавшее в результате резкое увеличение количества награждений значительно снизило их престиж. Вскоре это даже стало рассматриваться бойцами, как часть их повседневной жизни на фронте.
Через несколько дней после событий, описанных выше, лейтенант из штаба полка снова послал связного за мной.
Когда я явился на командный пункт, лейтенант заявил мне нарочито официально:
– Господин младший капрал, вы исключительный боец. Сегодня мне выпала честь вручать вам Железный крест первого класса за отвагу, проявленную вами во время тактической перегруппировки полка и эвакуации пункта медицинской помощи, – в тоне лейтенанта вдруг появились заговорщические нотки. – Я также скажу по секрету, что твои действия привлекли внимание руководства дивизии. И кое-что грядет, будь готов к сюрпризу!

На этот раз я получил декорированный наградной сертификат и Железный крест в специальном футляре. Я тут же приколол крест к своему левому нагрудному карману, а потом выбросил футляр в канаву и отправил почтой наградные документы к своим родителям.
Своими действиями в недавних боях я не только проявил исключительную личную храбрость, но также выиграл временное стратегическое преимущество над врагом. При обычных условиях я должен был быть награжден за это не более чем Германским крестом в золоте, высочайшей наградой за мужество для бойцов моего ранга, находившейся по статусу гораздо выше Железного креста первой степени, но ниже Рыцарского креста. Однако командующий группой армий "Центр" генерал Шернер (1 марта 1945 года он был произведен в фельдмаршалы) пытался поднять боевой дух своих войск тем, что при вручении наград отступал от общепринятой схемы. В результате я за свои действия был представлен к Рыцарскому кресту, которым награждались только офицеры и в редких случаях старший сержантский состав за личное мужество и исключительные достижения стратегической важности. Рыцарский крест был одной из высочайших наград Вермахта и обычно вручался в ходе особой церемонии, после которой награжденный получал специальный отпуск, в который отбывал сразу после вручения. Но с коллапсом немецкой военной инфраструктуры важность и значение наград умирающего рейха снизились, в частности, потому, что критерии награждения ими стали крайне размытыми. В этот период, как осторожно шутили пехотинцы, представился удобный случай, чтобы "выстроиться за наградами и взять с собою для них свой котелок". Поэтому награждение Рыцарским крестом, который я вскоре получил одновременно со своим товарищем Йозефом Ротом, было вполне обычным делом.
20 апреля нас обоих вызвали в штаб корпуса, размещавшийся в небольшом населенном пункте около города Моравска-Острава. Туда их доставили на автомобиле-амфибии марки "Фольксваген" (VW-166 "Schwimmwagen"). Штаб размещался в сооружении, которое в былое время было чем-то вроде фермы. К нашему появлению там все гудело, словно улей. Туда-сюда сновали машины и связные, раздавались громкие крики приказов, везде толпились штабные офицеры. Было видно, что штаб готовится к смене места дислокации. Я и Йозеф в своей изношенной униформе со своими огрубевшими лицами среди чистеньких штабных ощущали себя, как свиньи, забравшиеся на диван.
– Им стоило бы полежать задницами в грязи, – заворчал Рот. – Я мог бы показать им подходящие места.

Мы стояли, не зная, что нам делать, пока, наконец, не появился солдат, который принес нам по консервной банке с селедкой в томатном соусе, кусок хлеба и котелок с кофейным эрзацем. Таким образом, мы могли скоротать ожидание, наполнив свои желудки, что пехотинцам в эти дни удавалось не так уж часто.
Когда через несколько часов мы оба сидели у двери скотного двора, мы вдруг услышали голос, раздавшийся из здания:
– Где бойцы, пришедшие за Рыцарскими крестами?

К нам вышел сержант, который позвал нас, едва скрывая сарказм:
– Это вы стрелки, которых пожалуют в рыцари? Полковник и его меч готовы к торжественному ритуалу.

Мы медленно поднялись.
– Давайте побыстрее, ребята, – сказал сержант. – Нам предстоит большое событие.

Через несколько минут мы стояли в комнате, игравшей роль вестибюля, и полковник с красными полосками Генерального штаба на брюках подошел к нам с папкой в руке, сопровождаемый солдатом с фотоаппаратом. Мы невольно вытянулись по стойке "смирно" с карабинами за спиной.
– Вольно, господа, – весело обратился к нам полковник. – Пожалуйста, простите, что торжественная церемония в вашу честь проходит в этой импровизированной обстановке. Я надеюсь, что вы извините нас, учитывая сложившиеся обстоятельства. Фельдмаршал в самом деле хотел поздравить вас лично, но, к сожалению, ему сейчас не до этого. Позвольте мне поблагодарить вас от его имени.

С этими словами полковник открыл папку и начал зачитывать послание фельдмаршала:
"Группа армий "Центр", 20 апреля 1945 г.
Ефрейтору Йозефу Аллербергу!
Это большая честь для меня наградить вас Рыцарским крестом Железного креста и вручить пакет с деликатесами со стороны фюрера 20 апреля 1945 года. Мне стало известно из докладов ваших командиров, что вы продемонстрировали выдающееся солдатское мастерство и невероятную смелость. Желаю вам всяческой удачи и благополучного возвращения домой.
Хайль Гитлер!
Генерал-фельдмаршал Шернер".

Затем тот же текст был зачитан снова, но на этот раз с именем Йозефа Рота, вместо меня. После чего полковник махнул рукой солдату, и тот достал 2 Рыцарских креста, которые на самом деле были переделанными Железными крестами второго класса. Офицер взял один из крестов, подошел ко мне и спросил:
– Вы мыли свою шею, господин младший капрал? Увидев мое удивление, он добавил:
– Я просто шучу.

Надев на нас кресты, полковник заговорил отеческим тоном:
– Я по-настоящему горжусь, что в нашем корпусе есть такие солдаты, как вы. Примите мои поздравления и мою личную благодарность. Я надеюсь, вы выживете во время надвигающегося сурового испытания и вернетесь целыми и невредимыми к своим семьям и мирной жизни.

Сказав это, он стал пожимать нам руки. Мелькала вспышка фотоаппарата.
– Вы получите настоящие Рыцарские кресты позднее, когда ситуация стабилизируется. Тогда пройдет и должная церемония, на которой вам вручат документы на награды за подписью фюрера. Но еще сейчас позвольте мне отдать вам письма от фельдмаршала. В знак его личной благодарности вам, каждое из них включает его личную фотографию с его подписью, а также фотографии с подписью вашего командира дивизии генерала Клатта.

Мы оба осознали горький подтекст слов полковника. Каждому из нас было ясно, что война проиграна и полное поражение было не за горами.
– По понятным причинам вы хотите прямо сейчас получить коробки с подарками фюрера, – улыбнулся полковник.

При этих его словах двое солдат внесли ящики из-под артиллерийских снарядов, которые были около метра в длину, 50 сантиметров в высоту и 30 сантиментов в ширину. Ящики были полны деликатесов.
– Всего вам лучшего, господа, – с этим словами полковник развернулся и исчез в дверном проеме. Тем временем вернулся фотограф. Он спросил:
– Могу я сделать еще один снимок для международной прессы?

Он помог нам занять нужное положение, и его вспышка сверкнула еще два раза. Прежде чем фотограф ушел, я попросил его, если это возможно, выслать фотографии домой моим родителям. Фотограф пообещал сделать это и сдержал свое слово.
На этом церемония окончилась.
– Куда нам поставить ящики с подарками для наших героев? – приставал к нам один из солдат.

В этот момент вошел водитель джипа.
– Я доставлю вас назад к вашим товарищам, – сказал он. – Грузите ящики в мою машину.

Пока солдаты выносили их, я спросил у водителя, где находится почтовая комната, чтобы я мог отправить письмо домой. При сложившихся обстоятельствах я хотел как можно быстрее выслать домой наградные документы на свой Рыцарский крест. Я надеялся, что письмо, отправленное из штаба корпуса, скорее дойдет до родителей. При этом из предосторожности я воспользовался двумя конвертами, в один из которых вложил фотографии с автографами фельдмаршала Шернера и генерала Клатта, а в другой наградные документы. Как выяснилось впоследствии, фотографии дошли до моих родителей невредимыми, а конверт с документами потерялся в пути.
Со своими временными Рыцарскими крестами на шеях мы отправились обратно в свои части, где нашего возвращения с нетерпением дожидались. Мне не составило труда извлечь свой ящик с подарками из джипа, поскольку товарищи буквально навязали мне свою помощь. Как только мы оказались в блиндаже, крышка ящика была снята. Под ней оказались мясные и рыбные консервы, бутылка коньяка, сигары, сигареты, шоколад и печенье. За время спонтанно организованного застолья в честь случившегося события содержимое ящика было оприходовано, хотя мне и досталась при этом большая часть мяса и печенья. Также, на правах героя дня, я придержал у себя бутылку коньяка и сигары.
Немецкая пресса находилась в руках пропагандистской машины и незамедлительно пользовалась случаями, подобными этому. Соответственно, мои достижения были вынесены на первую полосу местной газеты моего родного города "Миттенвальдер Нахрихтен" ("Миттенвальдские новости"). В выпуске от 25 апреля 1945 года был помещен следующий материал: "Наши горные стрелки в качестве снайперов. Снайперы горнострелкового полка, ведя оборонительные бои на территории Чехии, достигли чрезвычайно высоких результатов стрельбы. Снайпер 2-й роты горных стрелков из-под Берхтесгардена 1 апреля поразил своими пулями 83 большевика. Младший капрал Йозеф Аллерберг из Миттенвальда, который служит в другой роте, уничтожил 2 апреля 21 советского бойца, в результате чего на его снайперском счету сегодня сто истребленных противников. Младший капрал Хетценауэр из Бриксена под Китцбюэлем в Тироле доложил о двухсотом уничтоженном им вражеском бойце 3 апреля. Он самый успешный снайпер дивизии".

Глава 16/ ГИБЕЛЬ ГИТЛЕРОВСКОЙ ГЕРМАНИИ

3-я горнострелковая дивизия стояла спиной к границе Германии. Круг вот-вот должен был замкнуться. Тысячелетний рейх, державшийся на высокомерии и амбициях его руководителей, рухнул, как карточный домик, после всего двенадцати лет своего существования. Германия истекала кровью. Она принесла войну многим странам мира, и теперь враги напирали на нее со всех сторон. Сентенция Гитлера "Германия победит или погибнет!" приводила к новым и новым тщетным приказам удерживать позиции, к новым и новым жертвам, начиная с поражения Вермахта в Сталинграде. Чем отчаянней становилась ситуация, тем сильнее власть развязывала руки сторонникам Гитлера в полиции, войсках СС и Вермахте. Репрессиями и мобилизацией последних людских ресурсов страны они пытались остановить свое неминуемое поражение и гибель. Но вояки из свиты Гитлера с головами пустыми, как барабан, мальчишки из "Гитлерюгенда", старики и собранные наспех неподготовленные части не могли отвратить катастрофу. Генерал Шернер, убежденный национал-социалист, был произведен в ранг фельдмаршала, а под конец стал командующим группировкой войск, прикрывавшей Берлин. Такое доверие к нему со стороны Гитлера было оказано благодаря непоколебимой решимости Шернера к мобилизации всех возможных сил и установлению среди них строжайшей дисциплины.
В действительности у Германии уже не оставалось сил, чтобы остановить надвигавшийся на нее ураган хаоса. Гитлеровская Германия шла к своей гибели, и этот процесс было уже невозможно остановить. Тыловая инфраструктура, линии связи и командование Вермахта пребывали в коллапсе. Население оккупированных территорий восстало против немцев. Обе противоборствующие стороны все больше ожесточались, и кровавый финал неумолимо приближался.
Из полицейских, военной полиции и войск СС формировались патрули в отчаянной попытке восстановить дисциплину в армии и заставить бойцов выполнять приказы среди господствующего хаоса. Результатом этого стала беспорядочная жестокость. На полевых трибуналах, которые длились считаные минуты, солдаты, не имевшие своих документов, приговаривались к смерти. Приговоры осуществлялись незамедлительно через расстрел или повешенье, несмотря на то что в суматохе последних месяцев войны уже не работала бюрократическая машина Германии и выдать документы бойцам, потерявшим их в ходе боев, было попросту некому. Таким образом, немецкие солдаты нередко встречали свой несправедливый и жестокий конец, оказавшись в руках собственных товарищей. Гражданское население подвергалось еще более огульной расправе, даже если это были люди, сопровождавшие отдельные части на протяжении войны в качестве помощников и слуг. Беспочвенные обвинения в предательстве или сотрудничестве с партизанами становились причиной бессчетных убийств, осуществлявшихся руками пустоголовых гитлеровских лизоблюдов.
Хотя смерть была моим неотступным спутником, один из подобных инцидентов произвел на меня глубочайшее впечатление. Почти одновременно с тем, как я прибыл в Россию в конце лета 1943 года, молодая украинка стала следовать за 144-м горнострелковым полком во время всех его перемещений. Двадцатидвухлетняя Ольга была любовницей одного из штабных офицеров. Помимо согревания его постели, она также выполняла полезную для полкового штаба работу, в том числе исполняя обязанности переводчика. Она была простой веселой женщиной, стремившейся просто выжить в эти гибельные времена. Ольга никак не могла быть связана с партизанами. Она просто была счастлива оттого, что ей удалось вырваться из ограниченности и однообразия жизни в ее деревне. Она надеялась найти себе лучшую жизнь где-нибудь на Западе, когда война закончится. Все завидовали офицеру, ставшему ее любовником, что у него такая красивая подружка. Даже я заглядывался на нее при случае.
Однако то ли в результате доноса части завистливых солдат, то ли по произволу эсэсовского патруля ее забрали с позиций полка. Я стал невольным свидетелем того, как она была схвачена, и ее казни, состоявшейся через десять минут по обвинению в том, что она помогала партизанам. Попытки нескольких стрелков отстаивать ее невиновность были тщетными. Их заставили удалиться угрозами, что над ними также последует расправа. Меня переполняла бессильная ярость, когда я увидел штабного офицера, любовника Ольги, который не предпринял малейшей попытки спасти ее, несмотря на ее разрывающие сердце мольбы. Казалось, что он был почти счастлив избавиться от нее. Все знали, что офицер был женат, и, по-видимому боялся, что о его связи на стороне станет известно за пределами войск, если он попытается предпринять какие-то меры. Ольгу подвезли к дереву в кузове грузовика вместе с еще несколькими мужчинами в гражданской одежде. Затем их шеи обвязали петлями из тросов, концы которых прикрепили к толстой ветке над ними. Ошеломленная несчастная украинская девушка беззвучно плакала, ища взглядом своего любовника, все еще надеясь на спасение. Но образцовый господин офицер уже успел элегантно удалиться, и его нигде не было видно. Когда все тросы были закреплены, эсэсовец, сидевший в кузове, постучал ладонью по крыше водительской кабины, и грузовик тронулся. Крики приговоренных срывались в хрип, и они задыхались, один за другим вываливаясь из кузова. Словно черви на рыболовном крючке, их тела корчились в отчаянной борьбе за жизнь. Но тросы все сильнее сжимали их шеи, из их ртов вываливались языки, и казалось, что их глаза лопнут. Смертельная агония Ольги длилась несколько минут. Эсэсовцы с видимым наслаждением смотрели на происходящее, а стрелки, с отвращением отвернувшись, расходились, бормоча горькие обвинения в адрес мучителей. Я с трудом заставлял себя сохранять хладнокровие. Через несколько дней происшедшее стало для меня всего лишь еще одним эпизодом, не отличавшимся от многих других, которые я пережил на этой бесцельной войне.
Полк к этому времени отступил в окрестности города Моравска-Острава. Советский фронт между тем продвигался к Брюнну. В то же время русские начали с боями продвигаться по улицам Берлина. Теперь уже не было возможным говорить о сопротивлении под контролем согласованного и эффективного командования. Силы Вермахта, державшиеся на своей организации, боевом оснащении, опыте и командирах, разбились на отдельные более-менее серьезные очаги сопротивления. 3-я горнострелковая дивизия оказалась в числе частей, чьи бойцы держались вместе и продолжали сражаться. Но конец близился. Огромное количество беженцев оказалось вытолкнутым на запад, блокируя дороги и тропы.
Стрелки сражались, используя все, что оставалось в их распоряжении. По горькой иронии судьбы, в эти последние недели войны пехотинцы вдруг получили оружие, о котором прежде могли только мечтать. Рота снайперов войск СС была послана для поддержки одной из последних атак, для которых стрелки мобилизовали свои силы. Я не мог поверить своим глазам, когда увидел их снаряжение. Поверх униформы снайперов СС были специальные маскировочные халаты с капюшонами, на их касках были камуфляжные чехлы с зелеными маскировочными сетками, скрывавшими лицо. В дополнение к этому у снайперов были штыки, которые можно было приставить к их винтовкам. Последние представляли собой самозарядные "Вальтеры-43" с четырехкратными оптическими прицелами. А двое снайперов даже обладали новыми штурмовыми винтовками Stg-44, оснащенными такими же оптическими прицелами, как и самозарядные "Вальтеры". Однако вся снайперская рота состояла из шестнадцатилетних мальчишек, призванных несколькими неделями ранее. После двух недель подготовки они были определены в "боевую элиту Вермахта", которая теперь была брошена на врага, полная отчаянной решимости и веры в собственную непобедимость. Ротой командовал лейтенант 20 с небольшим лет. Глянув на офицера, я прочитал на его лице несомненную бессердечность, которая не оставляла сомнений: жизни его бойцов очень мало значат для него. Когда рота прошла мимо и исчезла в вихре этих страшных дней, я подумал, глядя им вслед: "Бедные недоумки!"
Дивизия с боями отступала к Оломоуцу. К этому времени фабрика слухов уже работала в полную мощь. "Берлин оккупирован, – распространялось от бойца к бойцу. – Фюрер мертв. Германия вот-вот капитулирует". Несмотря на это, дивизия продолжала отважное сопротивление.
8 мая русские неожиданно отступили на свои позиции и прекратили огонь. Вражеская авиация начала сбрасывать огромное количество отпечатанных листовок, сообщавших о безоговорочной капитуляции Германии и призывавших бойцов Вермахта сложить оружие и сдаться. Последний командир 3-й горнострелковой дивизии генерал Клатт не хотел сдавать своих людей русским, справедливо опасаясь, что они будут подвергнуты плохому обращению и встретят не лучшую судьбу. Вечером 9 мая дивизия услышала по радио последний приказ Верховного главнокомандования Вермахта:
"Составу всех частей на Юго-Восточном и Восточном фронтах приказано прекратить огонь. Чешское восстание в Бехмене и Махрене может помешать выполнению условий капитуляции и нашей связи в этом районе. Верховное главнокомандование не получило докладов от боевых групп Лехра, Рендулика и Шернера…"
Оружие было сложено около полуночи на всех фронтах. По приказу адмирала
"Вермахт прекратил безнадежные бои. Героическая борьба, длившаяся почти шесть лет, окончена. Она принесла нам великие победы, но также и тяжелые поражения. В итоге Вермахт потерпел поражение перед подавляющим численным превосходством врага. Немецкий солдат, следуя долгу, совершал невероятное ради своего народа и оставался предан присяге. Родина держалась на его плечах до самого конца… Даже враг не может не уважать достижения и самопожертвование немецких бойцов на суше, на море и в воздухе. Поэтому каждый солдат может сложить свое оружие с достоинством и гордостью… В этот час Вермахт думает о павших товарищах. Они обязывают нас к безоговорочной преданности и покорности голосу Родины, которая истекает кровью от бессчетных ран".
Офицеры зачитывали этот приказ печальным бойцам, оставшимся в их батальонах и ротах, вглядываясь в изнуренные и огрубевшие лица. Никто из них не мог быть уверенным в своем будущем, которое у многих оказалось крайне ужасным.
Генерал Клатт решил освободить всех солдат дивизии от их клятвы, произнесенной при присяге, и дать им возможность самостоятельно попытаться вернуться домой. Но это было легче сказать, чем сделать. В немецком фронте были бессчетные дыры, через которые потоками проходили советские части. Также дополнительные трудности создавало бушевавшее в тылу дивизии чешское восстание. Несмотря на то что дороги были блокированы колоннами беженцев, большинство стрелков решило попытаться достичь американских позиций вдоль реки Молдау, используя любые транспортные средства, которые попадали им в руки. Но я полагал, что подобным образом не избегу русского плена, и решил пробиваться в Австрию вместе со своим товарищем по имени Петер Голлуп, который находился в части всего несколько недель.
Нам предстояло пересечь 250 километров территории, удерживаемой врагом. Но я обладал достаточным опытом пользования компасом и перемещений, незаметных для противника. Чтобы снизить до минимума риск попадания в плен, мы должны были сделать все возможное, чтобы избежать столкновений с врагом. Это делало лишним элементом снаряжения оружие, позволявшее стрелять на дальнее расстояние, как, например, карабин с оптическим прицелом.
Более того, мне было ясно, что я подвергну себя серьезной опасности, если окажусь захваченным со снайперской винтовкой в руках. Судьба пленных снайперов мне была уже хорошо известна. С неохотой я уступил доводам разума, говорившим, что мне следует уничтожить свою снайперскую винтовку и вооружиться вместо нее пистолетом и МР40.
Я подошел к самоходному штурмовому орудию, которое стояло поблизости. На его броне сидело много пехотинцев, готовых к попытке прорыва на запад.
– Подожди секунду, – сказал я водителю. – Я хочу положить мой карабин под твои траки, чтобы уничтожить его наверняка.
Я уложил свою снайперскую винтовку прикладом под левый трак, поднялся и махнул рукой водителю.
– Все сделано, можешь начинать!

Самоходка, качнувшись, двинулась вперед. Ее траки крепко сжали приклад, дерево затрещало, и металл заскрежетал о металл. С глухим звоном разлетелись линзы оптического прицела, и карабин полностью исчез под гусеницами. Через несколько секунд его разбросанные по сторонам искореженные обломки показались позади самоходки. Несмотря на то что винтовка была лишь оружием, для меня это был тяжелый миг.
За редким исключением, все немецкие снайперы также уничтожали свои винтовки перед концом войны или перед тем, как угодить в плен. По этой причине настоящие снайперские винтовки той поры являются чрезвычайной редкостью сегодня.
Я с сожалением отрешенно глядел на то, что осталось от моего карабина. Но вдруг из этого состояния меня вывел громкий голос, раздавшийся над самым моим ухом:
– Внимание, внимание! Это голос пангерманского радиовещания!

Обернувшись, я увидел, что позади меня стоит Викинг с густыми усами. Тот продолжал:
– Благодаря решительной стратегии фюрер достиг своей цели, сумев объединить свои силы на востоке с войсками, сражавшимися на западе, и создал мощное военное формирование. После свирепых боев эти войска сумели провести большевиков к столице. Здесь фюрер сделал им решающий выстрел в колено при поддержке главного идиота рейха Гиммлера и пропагандистской морды Геббельса. Зиг хайль, мы добились этого!

Даже в этой мрачной ситуации похожий на викинга старший сержант не потерял своего убийственного чувства юмора. Похлопывая меня по плечу и кивая в сторону разломанной винтовки, он добавил:
– Не бери это в голову, старик! Теперь твои шансы вернуться домой значительно возросли. Разве, убегая, не нужно следовать за остальными? Насладись мирной жизнью, если сможешь добраться до нее, – с этими словами он развернулся и исчез в подлеске.

Я и Петер подготовились к своему длительному маршу так тщательно, насколько могли. Но несмотря на все усилия, мы не смогли раздобыть еды. Однако слева и справа от дороги везде валялись разбросанные пожитки беженцев, которые они оставляли позади или выбрасывали по пути. Мы поднимали все, что можно было легко унести и что можно было впоследствии обменять на еду: разные котелки, кофемолку и две пары элегантных женских туфель. В итоге мы решили взять с собою только туфли, надеясь, что, благодаря любви женщин к обновкам, всегда сможем их пристроить.
Лишь несколько немецких частей сдались, как того требовали русские, а большая часть попыталась спастись, прорвавшись на запад. Соответственно советские войска завершили свое наступление 10 мая, предприняв массированную танковую и воздушную атаку на смешанные колонны из беженцев и немецких частей, заполнявшие дороги. Даже самые мелкие группы были уничтожены русской истребительной авиацией. Наблюдая за этим, мы решили двигаться ночью и прятаться в дневное время. На вторую ночь, все еще находясь в населенной немцами Судетской области, мы вышли к одиноко стоящей ферме.
Тусклым светом горело одно завешенное окно. К этому моменту мы были очень голодны и надеялись, что, наконец, сможем раздобыть у фермера немного еды. Мы осторожно подползли к дому и постучали в окно. Занавеска отодвинулась, и перед нами появился пятидесятилетний мужчина со свечой в руке. Глядя на нас, он открыл окно и спросил на ломаном немецком, чего мы хотим. Я сразу определил, что он был чехом, и инстинктивно отступил в темноту. Но голод был столь силен, что мой неопытный товарищ забыл об осторожности и предложил обменять пару туфель на еду. Чех согласился на обмен и взял туфли, сказав:
– Русский солдат на верхнем этаже, тсс! Подождите, я вернусь через несколько минут, – с этими словами он исчез.
Хотя я тогда еще не знал о жестоком изгнании судетских немцев чешским населением, меня вдруг охватили подозрения. Через окно я смог разглядеть немецкую надпись в рамке и висевший под ней календарь с немецкими названиями месяцев за 1944 год. Что делал чех в доме немца? Почему русский солдат мирно спал на верхнем этаже? Я толкнул локтем Петера и прошептал:
– Друг, это не пахнет добром! Забудь о туфлях, нам пора убираться, – с этими словами я потащил товарища от окна.

Но Петер возразил:
– Нет, я не верю в эту чушь, – и высвободился от моей хватки.

Я оставил его и побежал к лесу, крича другу:
– Дуй за мной, дурак, пока они не сцапали тебя!

Мое решительное бегство сломило волю Петера, который, в последний раз взглянув на окно, все-таки последовал за мной. Я находился уже в 30 метрах от дома и был надежно укрыт темнотой, но мой товарищ едва отбежал и на 10 метров, когда в окне снова возник чех с пистолетом-пулеметом МР40 в руках и открыл огонь. Едва увидев оружие, Петер со всех ног рванул к лесу. Я развернулся при первых звуках выстрелов и стал наводить на цель свой собственный пистолет-пулемет, пока товарищ бежал ко мне. Но вдруг Петер упал, словно сраженный вспышкой, и я открыл огонь. Стекло разбилось, начали разлетаться осколки деревянной оконной рамы, но пули не попали в чеха: он отскочил от окна и не решался открыть огонь снова. Пригибаясь, я подбежал к своему товарищу и оттащил его в безопасное место на краю леса, все время напряженно ожидая, что из дома выскочат вооруженные бойцы. Но попрежнему царила замогильная тишина. Я опустил Петера на землю, как только мы достигли первых кустов, и перевернул его на живот. Петер застонал. Я ощупал ткань его униформы, она была вся пропитана кровью. Очередь, выпущенная чехом, смертельно ранила Петера. Когда я перевернул его снова на спину, мой друг уже потерял сознание. Через несколько минут он умер.
При этом я был вынужден все время краем глаза следить за домом. Но там не наблюдалось никаких признаков движения. Я исчез из опасного места, как только Петер умер, и продолжил двигаться, ориентируясь на Полярную звезду и свой маленький карманный компас. Оставшись сам по себе, я был вынужден действовать особенно осторожно. Тем более что я прежде слышал, что чешские партизаны стали надевать немецкую униформу, чтобы выманивать своих врагов из укрытий. Следовательно, я прятался от небольших групп бойцов в немецкой униформе, маршировавших позади меня, особенно если они появлялись в дневное время.
Когда я искал себе укрытие на второй день своего бегства, то неожиданно услышал рядом с собой немецкие голоса. Пробравшись ползком туда, откуда доносился звук, я увидел небольшую группу бойцов из артиллерийского полка моей собственной дивизии. Осторожно я позвал их и затем поднялся из укрытия. Прежде чем я успел представиться, один из артиллеристов узнал меня:
– Это Йозеф Аллерберг, снайпер с множеством убийств на его счету. Он обладатель золотого "Знака снайпера" и Рыцарского креста.

Группа состояла из 12 бойцов. Ее возглавлял полковой повар, штабной сержант Вермаейр. Услышав мое имя, солдаты заспорили, брать им меня с собой или нет. Деятельность нацистской пропагандистской машины теперь работала против меня. Очень многие газеты печатали статьи о немецких снайперах, красочно описывая их достижения. При этом во многих из них печатались и фотографии снайперов. А я довольно часто становился героем подобных публикаций. Было вполне вероятно, что русские и чехи знают мое имя, как я выгляжу, и будут высматривать меня среди бойцов, которые попадут им в руки. Поэтому большинство пехотинцев боялось жестокой кары, если они окажутся пойманными вместе со столь известным снайпером. У меня на душе стало скверно, и я уже собрался продолжить движение своим путем, но тут штабной сержант, наконец, топнул ногой и прекратил спор, сказав, что я могу пойти с ними. Однако мне всегда приходилось находиться в хвосте отряда, чтобы прикрывать его тыл. Я полз в одиночестве позади артиллеристов в течение 4 дней, стараясь как можно меньше напоминать им о своем существовании.
Ощущая себя в безопасности в такой большой группе, пехотинцы двигались преимущественно в дневное, нежели в ночное время. На четвертый день мы нашли мертвого чеха. Кровь на его груди еще не успела высохнуть. Следовательно, он умер незадолго до нашего появления. Стоя над ним, озадаченные и нерешительные бойцы обсуждали, что могло случиться. Вдруг чех открыл глаза. Его грудь приподнялась, из его рта с хрипом вышло несколько сгустков крови. В тот же миг чех принял сидячее положение, схватил МР40, лежавший рядом с ним, и нажал на спусковой крючок. Немецкие стрелки разбежались кто куда и прыгнули в траву. Пули просвистели высоко над их головами и не причинили вреда никому из них. Через считаные секунды чех снова рухнул на траву, на этот раз окончательно мертвый, разряжая в небо остатки магазина своего пистолета-пулемета. Теперь стрелки были настороже, поскольку было маловероятно, чтобы этот партизан был сам по себе.
Тут вдруг нас окликнули голоса еще троих немецких пехотинцев, находившихся в 50 метрах от нас:
– Не стреляйте, друзья! Мы стрелки из 144-го полка 3-й горнострелковой дивизии.

Я опознал в них солдат из штаба полка. Один из них был полковым фотографом, другой официальным военным художником, а третий – писарем по фамилии Шмидт, которого все называли "Шмидти" из-за его маленького роста. Но особенно хорошо я знал фотографа, который вел фотохронику многих моих заданий. Все трое из них не боялись находиться вместе со мной, в чьей компании они ощущали уверенность в своей безопасности. Я же был счастлив расстаться с не благоволившими ко мне артиллеристами. И четверо товарищей решили продолжить путь отдельно от основного отряда. Поскольку у фотографа и Шмидти у обоих были компасы, я обменял свой на половину банки тушенки артиллеристу по фамилии Тирмайер. После инцидента с умирающим чехом все они спешили, как можно скорее покинуть это место. На прощание фотограф сделал общую фотографию, и, пожелав друг другу удачи, две группы разошлись. Артиллеристы продолжили двигаться при свете дня, в то время как я подыскал безопасное место, где я и трое моих новых компаньонов могли бы спрятаться до наступления ночи.
Не прошло и 15 минут, как мы услышали звуки ожесточенной перестрелки, разгоревшейся где-то поблизости. Я решил разведать ситуацию и осторожно пополз по подлеску в направлении звуков стрельбы. Преодолев около километра пути, я увидел артиллеристов, вовлеченных в жестокую перестрелку с чешскими партизанами. Семеро из немецких солдат лежали на земле и, очевидно, были мертвы. Положение остальных выглядело безнадежным. Я не видел ни единой возможности, как бы я и трое товарищей могли помочь в сложившейся ситуации. Ввязавшись в бой, мы бы только стали напрасно рисковать своими жизнями. Поэтому я вернулся в укрытие к товарищам. Обсудив увиденное мною, мы решили подыскать себе другое укрытие и поползли прочь.
В течение 4 последующих дней мы шли ночами и прятались в дневное время, неизменно двигаясь на северо-запад. Мы обходили дома и деревни, а также старались избегать открытых дорог и троп. Но у нас была одна проблема: художник был ранен в правую руку в перестрелке с чешскими партизанами, случившейся еще до появления с ними меня. А поскольку мы не имели возможности должным образом обработать рану, она воспалилась. Бойца охватывала слабая лихорадка, через несколько дней его рана начала гнить и ужасно вонять. Когда группе по пути попадалась вода, мы пытались промыть рану и выстирать повязку перед тем, как наложить ее снова. Также у нас совершенно не осталось еды, но мы продолжали двигаться, жуя березовые листья, щавель и листья одуванчиков, а также пили воду, подслащенную таблетками сахарина, небольшой запас которых остался у Шмидти.
На рассвете пятнадцатого дня нашего движения домой мы стали искать укрытие на берегу небольшой чистой речки. Едва успев промыть рану своего товарища, мы услышали рев моторов нескольких машин. Я оставил друзей, чтобы разобраться, что это за машины. Преодолев около 500 метров, я вышел к дороге как раз вовремя, чтобы увидеть 4 грузовика фирмы "Мерседес" со знаками СС на бортах. В их кузовах сидели безоружные немецкие пехотинцы. Инстинктивно я рванулся назад, в скрывавшие меня заросли. Я предположил, что мы, должно быть, оказались на территории, по-прежнему удерживаемой фанатичными эсэсовцами, не считавшими, что война окончена, и по-прежнему хватавшими спасавшихся бегством пехотинцев, чтобы подвергнуть их своему бескомпромиссному суду за дезертирство.
С наступлением сумерек мы покинули укрытие и осторожно продолжили свой путь. По нашим подсчетам, мы уже должны были находиться рядом с территорией рейха. Когда мы выступали, я подсчитал, что нужно пройти около 250 километров. Учитывая изнуренное состояние, когда за время ночных маршей нам удавалось в лучшем случае пройти 15 километров, согласно моим подсчетам, границы мы могли достичь суток за 20.
Через час мы вышли к мирной ферме. Во дворе ее находилась женщина, которая приводила в порядок свои сельскохозяйственные инструменты. Пока остальные прятались в траве, фотограф вышел вперед и заговорил с фермершей. Через несколько секунд он возбужденно замахал руками, подзывая своих товарищей:
– Мы сделали это, ребята, мы почти дома! Мы уже продвинулись на 20 километров в глубь Австрии! Страну уже заняли янки, но иваны достаточно далеко, чтобы поцеловать наши задницы!
Женщина радушно встретила нас и пригласила в дом. Там она поставила нам на стол еду и позаботилась о раненой руке фотографа. Кроме картофеля и первых весенних овощей, выросших у нее на огороде, она наливала нам свежий йогурт и свежий яблочный сок. После прежних лишений эти напитки казались божественным нектаром. Ощущая себя в безопасности, мы ели, пока нам не начало казаться, что наши животы лопнут.
Как сотни тысяч матерей, эта фермерша заплатила за кровавую бойню, развязанную гитлеровской идеологией, жизнями двоих своих сыновей. Когда она доставала одежду своих детей, чтобы я и мои товарищи могли переодеться в нее, по щекам женщины беззвучно текли слезы. Мы взяли одежду с крайней благодарностью. Затем вымылись и легли спать в настоящие кровати, впервые за многие месяцы, бывшие на нашей памяти.
После завтрака, к которому фермерша снова поставила на стол йогурт и яблочный сок, она показала нужную нам дорогу к следующей деревне. И мы ушли, тепло поблагодарив ее при прощании. Она махала нам вслед, с трудом сдерживая нахлынувшие на нее эмоции. Вероятно, она снова и снова задавала себе вопрос, почему ее сыновья не могут оказаться в числе солдат, которые возвращаются домой.
Отдохнувшие и хорошо накормленные, мы были полны энтузиазма. Воодушевленные, мы маршировали при свете дня по открытой дороге. Мы закопали свое оружие на краю поля, надеясь, что если американцы захватят нас безоружными, то не станут обращаться с нами жестоко. Мы обменивались шутками и болтали о том, что будем делать, вернувшись к мирной жизни. После этого наш марш то и дело прерывался в течение дня, когда один за другим мы были вынуждены бежать в кусты. Однако пронырливость Шмидти спасла его от путешествия в грязных трусах, поскольку за время предыдущей части нашего пути он ухитрился раздобыть несколько пар шелковых панталон, которые собирался, вернувшись домой, подарить своей невесте. Выстирав в ручье собственные трусы и выкрутив их, он решил как раз надеть одни из панталон. Фотограф сказал:
– Не садись рядом со мной, когда захочешь посрать, пока на тебе это надето. Если я увижу твою задницу рядом с этим сексуальным бельем, я могу потерять над собой контроль!

Все четверо разразились хохотом.
Ко второй половине дня мы достигли небольшой деревеньки, которую описала нам фермерша. Идя по главной дороге и весело болтая, мы вдруг застыли как вкопанные, увидев картину перед собой. Менее чем в 50 метрах перед нами американские солдаты стояли вокруг огромной толпы захваченных ими немецких пехотинцев. Короткого мгновения, на которое я и мои товарищи застыли, решая, спасаться ли бегством или сдаться, хватило, чтобы один из американских солдат заметил нас. Выхватив оружие, которое выглядело как самозарядная снайперская винтовка, он нацелил ее на нас и заорал:
– Руки вверх, ребята! Не двигаться. Война кончилась, немцы. Ваш ублюдок Гитлер сдох. Ваш рейхсфюрер вам больше не поможет. Идите сюда. Держите руки поднятыми и двигайтесь медленно.

Хотя мы сразу разобрали только отдельные фразы, такие как: "руки вверх", "Гитлер" и "рейхсфюрер", по тому, как дернулась нижняя губа американца, я гораздо лучше понял значение его слов. Американский солдат мог перестрелять нас за несколько секунд. "Вот как закончилась война для меня", – подумал я. Осторожно подняв руки, мы подошли к американцам. Пока нас обыскивали, ища оружие, я окинул опытным взглядом американскую снайперскую винтовку. Она выглядела сделанной по последнему слову техники достаточно прочной, но я был удивлен, что ее оптический прицел крепился справа.
Другой американский солдат подтолкнул нас к остальным пленным:
– Сидите там и ждите лучших времен, – сказал он, цинично улыбнувшись. – Я думаю, вам предстоят долгие каникулы в России.

Значение его слов вдруг поразило нас. Военный художник шепнул:
– Проклятие, они собираются сдать нас иванам. Нам нужно смываться, иначе так и будет.

В это мгновение на дороге появился американский джип и два эсэсовских грузовика марки "Мерседес", за рулем которых сидели солдаты СС. Машины остановились перед пленными. Нас, оказавшихся ближе других к грузовикам, тут же загнали в их кузова. Машины двинулись в обратный путь.
– Счастливого пути, прославленные арийские герои! – закричал нам вслед один из американских солдат.

Я вдруг вспомнил эсэсовские грузовики, которые видел двумя днями ранее. Теперь стало ясно: они везли пленных к русским.
Я огляделся по сторонам. Американцы, караулившие нас, были достаточно беспечны и не слишком внимательно следили за пленными, поскольку большинство последних были крайне изнурены и покорно ждали своей участи. Они явно не знали, что будут переданы русским. Позади меня и моих компаньонов была доходившая нам по пояс стена, за которой шел заросший кустами откос. Под ним была узкая долина, за которой начинался густой лес, который мог стать идеальным укрытием для беглецов. Осторожно перешептываясь, мы решили, что должны сбежать прежде, чем прибудут следующие транспортные грузовики. Однако в то время как я, художник и фотограф были решительно настроены осуществить это рискованное предприятие, Шмидти колебался. Ему не верилось, что нас действительно передадут русским. Но все-таки мы сошлись на том, что должны бежать: раненый художник первым, за ним фотограф, за ним Шмидти, а последним я.
Адреналин ударил нам в кровь, и сердца забились быстрее. В который раз мы должны были рисковать своими жизнями, чтобы спастись. Когда показались 3 новых грузовика, мы воспользовались этим отвлекающим моментом, чтобы осуществить задуманное. Художник и фотограф исчезли за стеной незамеченными. Но когда я позвал Шмидти перепрыгнуть через нее, тот отказался:
– Черт, я подожду. Я не хочу больше рисковать своей задницей. Янки не могут сдать нас иванам.

Все мои попытки урезонить его потерпели неудачу. Грузовики приближались, пора было бежать. Для этого оставались считаные секунды.
– Ну и оставайся здесь, домохозяйка! – зашипел я на писаря. – Мы будем ждать тебя полчаса на краю леса.

Я перепрыгнул через стену как раз тогда, когда завизжали тормоза грузовиков. Через несколько минут я соединился с двумя другими своими товарищами, добравшимися до леса. Втроем мы прождали полчаса, но Шмидти так и не появился. Ему предстояло вернуться на родину только 6 лет спустя, после работ в свинцовых шахтах Караганды. Шмидти вернулся оттуда больным и сломленным человеком.
Я и мои компаньоны направились на запад. Мы по-прежнему двигались в дневное время, но при этом делали все, чтобы не наткнуться на американские патрули. Как-то раз нам довелось идти в обход небольшой деревеньки. Сделав большой крюк, мы вдруг были атакованы людьми, худыми, как скелеты, на которых были лишь обрывки одежды. Между ними и нами завязалась жестокая драка. Но, к счастью, нападавшие были столь слабы, что мы смогли отбиться от них, не получив серьезных ран, стоя спиной к спине и нанося удары кулаками по истощенным телам и лицам. Правда, в этом "рукопашном бою" мы потеряли большую часть своей поклажи, которую атаковавшим все-таки удалось сорвать с нас. Странное нападение закончилось так же внезапно, как и началось. Словно злые духи, люди, похожие на скелеты, исчезли в кустарниках. С трудом переводя дух, мы стояли озадаченные, ища разгадку этого странного происшествия. В итоге мы сошлись на том, что это, должно быть, были вырвавшиеся на свободу обитатели психиатрической лечебницы. Только через несколько месяцев я узнал, что мы столкнулись с бывшими узниками немецкого концентрационного лагеря, которые сбежали от охранников и занимались грабежом в окрестностях. Случайно услышав об этом, я ощутил странную смесь вины и убежденности, что я и мои товарищи все равно должны были защищать себя.
На следующий день после нападения мы достигли города Линц, который был буквально наводнен беженцами. Там мы сумели пристроиться в кузов переполненного грузовика "Опель Блиц", но после того, как мы отъехали от города на несколько километров, наше путешествие вдруг закончилось на американском дорожном контрольно-пропускном пункте.
Все, кто находился в грузовике, были выстроены вдоль дороги и подверглись обыску, на этот раз крайне тщательному. Американцы забрали все, что приглянулось им в качестве сувениров. По приказу раздраженного сержанта, все мужчины оголили свою грудь, чтобы американские солдаты могли проверить, нет ли у них татуировки под мышкой, которая наносилась эсэсовцам*.
После этого мы должны были ждать, сидя на краю дороги. До конца дня все мужчины призывного возраста, двигавшиеся по этой дороге, останавливались и обыскивались. После чего им приказывали присоединиться к остальным дожидавшимся своей участи. Вечером всем задержанным, которых теперь было уже более сотни, приказали залезать в грузовики, которые повезли нас обратно на железнодорожную станцию в Линце. Там нас затолкали в вагоны для перевозки скота. В ту же ночь мы были доставлены в фильтрационный лагерь под Мауэркирхеном. Десятки тысяч бывших солдат Вермахта были собраны там под открытым небом. Но американцы вскоре осознали, что не смогут обеспечивать питанием такую огромную массу людей. Поэтому всего 2 дня спустя они начали отпускать раненых, которые могли идти. В этой неразберихе я и фотограф, утверждавший, что мы все трое из одной деревни, были отпущены вместе с раненым художником, чтобы мы могли оказывать ему помощь в пути.
Из Мауэркирхена нас на грузовике довезли до Гармиш-Партенкирхена и высадили на железнодорожной станции. Мы были свободны! Мы снова могли сами распоряжаться собственными жизнями, даже если еще не до конца это осознавали. Нашей первой задачей было поместить художника в госпиталь. Сделав это, мы собрались отправляться домой. Мы увидели, как от станции отходил переполненный поезд: люди сидели даже на крышах вагонов и стояли на подножках. Я вглядывался в состав, не веря своим глазам. На крыше последнего вагона сидел Викинг! Он тоже потерял дар речи. Мы узнали друг друга абсолютно одновременно. Викинг помахал мне и, приложив правую руку к своей кепке (на которой, что удивительно, по-прежнему красовалась кокарда с эдельвейсом), в последний раз по-военному поприветствовал меня. Инстинктивно я сделал то же самое и продолжал смотреть на поезд, пока тот не исчез из поля зрения. Мне больше никогда не было суждено встретиться с Викингом, но я не позабыл его.
Через несколько часов я стоял около родительского дома в небольшой деревеньке под Миттенвальдом. Все дома вокруг выглядели настолько тихими и спокойными, что, казалось, они проспали всю войну. Было 5 июня 1945 года. Йозеф Аллерберг прошел через ад и уцелел, оставшись практически невредимым. Невредимым в физическом плане. Но мое сердце стало израненным и огрубевшим. Пережитая мной война навсегда осталась со мной.

Эпилог

За горами забрезжили первые лучи рассвета. Я пришел в себя от тяжелых воспоминаний и вдруг осознал, что сжимаю указательный палец своей правой руки. Тот самый палец, который принес смерть такому огромному количеству врагов. Я стал задавать себе вопросы, которые задавал много раз прежде. Было ли правильным делать то, что сделал я? Был ли у меня какой-то другой выбор в тех обстоятельствах? Была ли какая-нибудь разница между моей собственной борьбой за выживание и такой же борьбой со стороны убитых мною врагов, которые оказались в такой же ситуации и подчинялись тем же беспощадным законам войны? Это были вопросы, на которые младшему капралу никогда не суждено найти ответов. У рядовых пехотинцев не было выбора. Им оставалось только либо сражаться, либо погибнуть.
Я вдруг почувствовал прохладу утреннего воздуха. Я вернулся в свою постель и решил попробовать хоть ненадолго заснуть. Я лежал, а в моей голове крутились стихи, написанные кем-то из моих безызвестных товарищей на обратной стороне листка с донесением:

"У этих бойцов на форме
Черный орел с желтым клювом,
У этих бойцов на лицах
Морщины лет в двадцать неполных.
Но эти бойцы не из тех,
Кто распускает слюни.
Пожимая друг другу руки,
Они остаются безмолвны.
Вернувшись с войны, другие
За чаркой хмельною станут
Рассказывать, привирая,
Как бились с противником злым.
Но тот, кто с винтовкой снайперской
Свой долг выполнял неустанно,
Не скажет и лучшему другу
О том, что навеки с ним.
У этих бойцов на форме
Черный орел с клювом желтым.
Их не страшит Судный день.
Судный день свой они пережили.
Они видели ад на Земле,
Дыханьем войны обожженной.
Они просто служили Родине –
Как могли, как их научили".